Обыденность, скрывающая тоску

      Цзян Чэн уехал обратно в Юньмэн, и жизнь Лань Сичэня вернулась в привычную рутину. Ну, почти.       Теперь в этой размеренности, которая раньше казалась ему спасением, сквозила иная, сладкая горечь. Сичэнь чувствовал легкую грусть, сменившую прежнее чувство вины. Эта тоска была другой: она не сжигала, а тихо подтачивала его спокойствие, заставляя неистово скучать по каждой черточке лица Цзян Чэна. Ему хотелось снова пройтись с ним по саду, снова услышать его резкий голос — пусть даже Цзян Чэн делал бы только то, что ворчал. Лань Сичэнь всё чаще ловил себя на мысли о том, как сильно он хотел бы снова ощутить вкус его губ, отчего каждый раз краснел до пят и прятал пылающее лицо в ладонях, стыдясь собственной дерзости.       Поменялось и кое-что еще. Лань Сичэнь постепенно переставал писать свои безупречно скучные, выверенные до каждого иероглифа письма о бамбуке, цветах и облаках. Он словно выбирался из глубокого, тесного укрытия, в котором прятал свое сердце все эти годы, и становился слегка наглее.       Он по-прежнему рассказывал о рутинных делах клана, чтобы соблюсти приличия, но теперь между сухими фактами проскальзывали личные строчки. Сичэнь начал позволять себе задавать вопросы, которые раньше счел бы верхом нескромности.       «Хорошо ли ты питаешься? В Юньмэне сейчас сезон лотосов, надеюсь, ты не забываешь хотя бы изредка отдыхать от дел клана?»       Каждое такое предложение давалось ему с трудом. Лань Сичэнь краснел до кончиков ушей, глядя на свои собственные каракули, которые казались ему невероятно личными, почти интимными. Для кого-то другого это были бы обычные слова заботы, но для него, привыкшего к холодной вежливости, они были сродни признанию в любви, написанному на главной площади Гусу.       Цзян Чэн, в свою очередь, стал заметно спокойнее. Каждый раз, когда гонец приносил из Гусу свиток, он уже не отбрасывал его в пыльный угол, а осторожно разворачивал, вчитываясь в каждую строчку. Увидев, что Лань Сичэнь начал переходить на более личные темы, он почувствовал, как внутри него что-то оттаяло. Он сам начал немного подталкивать Сичэня к ещё большей откровенности, вставляя в свои ответы крошечные, едва заметные намёки, давая понять: он доволен. Он ждёт этих слов.       Лань Юань, всегда обладавший тонкой наблюдательностью, не мог не заметить перемен. Лань Сичэнь, обычно воплощение невозмутимости, стал задумчив, а после занятий он стал спешить в свои покои с такой поспешностью, что это не могло укрыться от глаз преданного ученика.       Лань Юань, движимый беспокойством за своего наставника, решил, что должен убедиться, что с Главой Лань всё в порядке. Он не хотел быть навязчивым, но легкая тревога заставила его проследить за Сичэнем в один из таких дней.       Сичэнь почти летел по коридорам Облачных Глубин, едва отвечая на приветствия других. Он выглядел так, будто нес в руках не просто бумагу, а нечто хрупкое и драгоценное. Юань, притаившись за колонной у окна, увидел, как наставник, зайдя в свою комнату, тут же плотно прикрыл дверь и склонился над столом, окуная кисть в тушь.       Юань сделал ещё шаг ближе, стараясь не выдать себя. В комнате Сичэня горела единственная свеча. Глава Лань был настолько поглощён написанием письма, что даже не заметил, как его губы тронула едва уловимая, нежная улыбка.       Лань Сичэнь торопливо выводил иероглифы, и по тому, как часто он останавливался, чтобы смущённо коснуться пальцами щеки, Юань понял: это была переписка, которую никогда не стоило читать посторонним.       И в этот самый момент, когда Лань Юань уже готов был развернуться и уйти, под его ногой предательски проскрипела старая половица. Звук в наступившей тишине прозвучал как удар гонга.       Лань Сичэнь мгновенно поднял голову. Он резко отложил кисть, и их взгляды встретились — его, застигнутого врасплох, и Юаня, застывшего в неловкой позе у окна, подглядывающего как какой-то извращенец.       Лань Сичэнь поднялся со стула и отбросил лист бумаги куда то в угол на пол, отчего чернила на бумаге растеклись. Сичэнь обошел стол и подошел к окну, выглядывая из него.       — Лань Юань? — голос Сичэня звучал непривычно хрипло. — Что ты… здесь делаешь?       Юань, видя, как Глава Лань впервые выглядит таким смущенным, покраснел до кончиков ушей и поспешно опустил взгляд.       — Простите, Глава Лань, — пробормотал Юань, понимая, что отступать уже поздно. — Я просто… я беспокоился. Вы стали так часто запираться в комнате, и я подумал… может быть, вам нехорошо и нужна помощь?       Сичэнь медленно выдохнул. Гнев был ему чужд, сейчас внутри него боролись два чувства: страх быть разоблаченным и странное, почти иррациональное желание кому-то довериться.       — Помощь? — повторил Сичэнь, и в его голосе проскользнула едва уловимая ирония. — Боюсь, Юань, в том, что я сейчас делаю, мне не может помочь никто из живущих в Облачных Глубинах.