Обыденность, скрывающая тоску

      Лань Сичэнь отложил кисть, любуясь результатом своего труда. Завершающие штрихи к иероглифу «Равновесие» высохли, оставляя на рисовой бумаге глубокий, насыщенный след. Сегодня он особенно старался, пытаясь хоть немного унять тоску, сжимавшую его сердце. Лучи полуденного солнца пробивались сквозь щели в резных деревянных ставнях, играя бликами на тщательно расставленных предметах в его кабинете. Комната, всегда казавшаяся ему воплощением спокойствия и порядка, сейчас казалась слишком тихой, слишком просторной.       В последние месяцы жизнь в Облачных Глубинах, казалось, вошла в спокойное русло. Раненые залечили свои раны, сломанные здания восстановили, а юные ученики усердно постигали азы культивации. Но даже тишина, что раньше была для него источником умиротворения, теперь казалась оглушительной. С того момента, как Лань Ванцзи и Вэй Ин покинули Гусу, отправившись странствовать по миру, его жизнь лишилась ярких красок, превратившись в монохромный пейзаж.       И все же, несмотря на эту кажущуюся гармонию, что-то не давало покоя Лань Сичэню. Он знал, что дело было не в нечисти, не в проблемах с финансами, хотя с ними всегда было непросто, и даже не в шалостях Лань Цзинъи. Нет, источником его беспокойства было нечто более глубокое, связанное с отсутствием одного резкого, ворчливого голоса.       Цзян Чэн.       Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как он в последний раз видел главу клана Цзян. После завершения всех событий, Цзян Чэн, как и следовало ожидать, полностью погрузился в работу, восстанавливая Юньмэн и приводя в порядок дела клана. Лань Сичэнь понимал это. Он знал о той огромной ответственности, которая легла на его плечи, об обязательствах перед кланом, о бесконечной череде дел. И все же… тоска не отпускала. Он скучал по его раздраженному взгляду, по тому, даже по его колким замечаниям, которые раньше так часто раздражали.       Он вздохнул, машинально поправляя стопку книг на столе. Стук собственных пальцев по дереву казался оглушительным в тишине. Затем он взял свежий лист рисовой бумаги и начал писать. Письмо должно быть безупречным, вежливым и абсолютно нейтральным. Рассказ о прогрессе учеников в медитации, подробное описание нового вида бамбука, найденного в горах за Облачными Глубинами, и, конечно, упоминание о проблемах с водяными духами в окрестностях озера Билянь. Он выбрал самые нейтральные, самые «безопасные» темы, которые мог придумать. Всего, что могло бы хоть как-то заинтересовать Цзян Чэна… или, по крайней мере, дать ему повод ответить.       Лань Сичэнь знал, что это, вероятно, бессмысленно. Цзян Чэн редко отвечал на его письма, ограничиваясь краткими формальными сообщениями, если вообще отвечал. И даже если он отвечал, его ответы были полны сарказма и намеков на то, что Лань Сичэнь тратит свое время на «ерунду» вместо того, чтобы заниматься более важными делами.       Он опустил перо, задумчиво глядя в окно. Сквозь высокие сосновые деревья виднелись верхушки пагод. Спокойствие. Порядок. И пустота. Что Цзян Чэн скрывает за своей маской раздражения и сарказма? Почему он так упорно избегает личного общения? И почему, несмотря на все попытки Лань Сичэня, они не могут говорить откровенно?       Лань Сичэнь знал ответ. Он просто боялся его признать. Он боялся, что Цзян Чэн чувствует к нему лишь долг или, что еще хуже, полное безразличие. Боялся, что любая попытка проявить свою заботу будет воспринята как навязчивость. Он боялся услышать, что их отношения — лишь следствие общей трагедии, а не что-то большее. И эта боязнь парализовала его, заставляя писать о бамбуке и духах, вместо того чтобы сказать то, что действительно лежало на сердце.       Он отложил письмо в сторону, чувствуя, как тоска снова сжимает его сердце. Может быть, ему стоит просто оставить Цзян Чэна в покое? Может быть, его навязчивое внимание только раздражает главу клана Цзян?       Но мысль о том, что он может навсегда потерять этот обрывок связи, эту редкую возможность почувствовать хоть какую-то близость с Цзян Чэном, была невыносимой. И Лань Сичэнь, в очередной раз, решил попробовать.       Он достал другой лист бумаги и начал писать заново. На этот раз он решил рассказать о…       Лань Сичэнь остановился. О чем он мог рассказать? О чем-то личном? Он не мог. Это было слишком страшно. Он представил себе взгляд Цзян Чэна, его язвительные комментарии, и его сердце болезненно сжалось. О чем-то нейтральном? Это было бессмысленно. Цзян Чэна это не заинтересует.       Он вздохнул и снова начал писать о бамбуке. Может быть, на этот раз ему удастся подобрать правильные слова. Может быть, на этот раз, сквозь строки, ему удастся передать свои чувства.       Он закончил письмо, поставил печать и отдал его слуге, с наказом отправить его в Юньмэн как можно скорее. А затем, вернувшись в свою комнату, он сел у окна и стал ждать. Ждать ответа, который, возможно, никогда не придет, но на который он все равно будет надеяться. А пока, тишина Облачных Глубин продолжала давить на него, напоминая об одиночестве, которое его окружало.

***

      Два дня спустя, во время послеобеденной медитации, Лань Сычжуй тихонько постучал в его дверь.       — Глава Лань, — произнес он, приоткрывая дверь. — Пришло письмо из Юньмэна.       Сердце Лань Сичэня пропустило удар. Он старался сохранить невозмутимый вид, но его руки слегка дрожали, когда он брал письмо из рук слуги.       — Благодарю тебя, Сычжуй, — тихо произнес он. — Можешь идти.       Когда дверь закрылась, Лань Сичэнь перевернул письмо. Печать клана Цзян была небрежно поставлена, словно отправитель не особо заботился о соблюдении формальностей. Это было так типично для Цзян Чэна — всегда пренебрегать правилами и этикетом, даже в мелочах. Лань Сичэнь ощутил легкую улыбку, тронувшую его губы. Он медленно открыл письмо, ожидая худшего.       Внутри был всего один короткий абзац, написанный резким, небрежным почерком:       «Бамбук твой пусть у себя растет. У меня тут проблем хватает, чтобы еще и за твоими растениями присматривать. Займись делом.»       Подпись отсутствовала, но Лань Сичэнь и так знал, кто это написал. В каждом слове чувствовалась его привычная ворчливость, его нежелание показывать какие-либо эмоции, кроме раздражения.       Он вздохнул, чувствуя, как надежда, едва успевшая зародиться, угасает. Он ожидал чего-то подобного, и все же… слова Цзян Чэна все равно ранили. Они были как ледяной душ, вылитый на его тщетные попытки наладить хоть какой-то контакт.       Он смял письмо в руке, чувствуя, как костяшки пальцев белеют от напряжения. Что он должен делать? Как ему пробиться сквозь эту стену сарказма и раздражения? Как ему достучаться до сердца Цзян Чэна, если оно так надежно спрятано за бронёй?       Лань Сичэнь разжал руку и посмотрел на смятый лист бумаги. Он знал, что сдаваться нельзя. Он должен попробовать еще раз. Если он сейчас отступит, то рискует потерять даже ту тонкую нить, что связывает его с Цзян Чэном.       Он сел за стол, взял новый лист бумаги и приготовился писать. Он должен был придумать, что ответить. На этот раз — что-то другое. Что-то, что заставит Цзян Чэна хоть на мгновение задуматься. Что-то, что покажет ему… что?       Лань Сичэнь замер. Что он хотел показать Цзян Чэну? Свою заботу? Свою тоску? Свою… любовь? Эта мысль пронзила его сознание, как удар молнии. Он быстро отбросил ее, испугавшись собственной смелости.       Он содрогнулся от этой мысли. Нет. Это было слишком опасно. Признаться в своих чувствах сейчас — это значит открыть себя для возможной боли и разочарования. Это значит рискнуть всем, что у него осталось.       И снова он начал писать о бамбуке. Он рассказал о новых способах ухода, о редких сортах, о том, как правильно обрезать ветви, чтобы растение лучше росло. Слова лились из-под его пера легко и непринужденно, скрывая бурю эмоций, бушевавшую в его душе.       Он закончил письмо, поставил печать и отдал его слуге, наказав немедленно отправить послание в Юньмэн. Вложив все свои надежды в этот небольшой свиток, он почувствовал лишь слабую, ноющую пустоту.       Вернувшись в свою комнату, Лань Сичэнь подошел к окну. Сумерки сгущались над Облачными Глубинами, окрашивая небо в причудливые оттенки лилового и серого. Он смотрел на далекие горы, гадая, чем сейчас занят Цзян Чэн. Занят ли он бесконечными делами клана, сурово тренирует учеников или же, подобно ему, просто смотрит в пустоту, пытаясь найти ответы на вопросы, которые мучают его душу?       Эта мысль заставила его сердце сжаться. Он так мало знал о настоящем Цзян Чэне, о его мыслях, его чувствах, его мечтах. И эта неизвестность пугала его больше всего.       Вздохнув, Лань Сичэнь отвернулся от окна и зажег свечу. Мягкий свет осветил его лицо, подчеркивая печаль в его глазах. Он знал, что впереди его ждет долгий путь, полный сомнений и страхов. Но он также знал, что не сможет отступить. Он должен попытаться узнать, что скрывает Цзян Чэн, даже если это будет стоить ему разбитого сердца.       Ведь даже самая слабая надежда лучше, чем полное отчаяние.