Обыденность, скрывающая тоску

      Солнце безжалостно обжигало спину, и даже привыкший к жаре Цзян Чэн чувствовал, как пот заливает глаза, мешая видеть. Тренировочный плац Юньмэна, казалось, плавился под полуденным зноем, но это лишь добавляло остроты ощущению битвы, в которую он превратил обычное упражнение с учениками. Ярость, бурлившая внутри, требовала выхода, и меч в его руках становился продолжением этой ярости, сметающей все на своем пути.       Когда последний ученик, измотанный до предела, упал на землю, Цзян Чэн с силой воткнул меч в песок. Не удостоив их ни словом, ни взглядом, он развернулся и, тяжелой поступью, направился в свои покои. Он знал, что ждет его там.       И действительно, на столе, среди разбросанных бумаг и недопитых чашек, лежало оно — письмо. Аккуратный прямоугольник белой бумаги, запечатанный гербом клана Лань. Почерк — выверенный, каллиграфически безупречный, словно выгравированный на камне. Лань Сичэнь.       Цзян Чэн не стал даже прикасаться к нему. Просто подошел к углу комнаты, где высилась уже внушительная куча подобных посланий, и с силой швырнул новое приобретение в общую массу.       — Бамбук… Чай… Облака… — прорычал он, сжимая кулаки. — Боги, да когда же это закончится?       Он пнул стопку писем ногой, заставив их рассыпаться по полу, словно ненужный хлам.       В голове вспыхнула ярость, горячая и обжигающая.       — Очередное детальное описание изменений в бамбуковой роще! Неужели этот Лань       Сичэнь настолько наивен, что считает, будто меня интересуют его ботанические изыскания? Неужели он настолько труслив, что не может написать ничего более важного? О нас…       Именно это раздражало больше всего. Эта чертова нерешительность. Эта игра в вежливость и отстраненность, за которой он пытался спрятать свои истинные чувства. Цзян Чэн чувствовал их. Кожей, сердцем, каждой клеточкой тела. Чувствовал, как Сичэнь смотрит на него, как пытается коснуться его, пусть даже только словами, пусть даже через сотни ли, разделяющие Гусу и Юньмэн. Но он продолжал молчать.       — Трус, — прошипел Цзян Чэн, глядя на разбросанные по полу письма. — Просто скажи это! Неужели так сложно признаться?       Нет, конечно, не сложно. Для кого-то другого. Но для Лань Сичэня, главы клана Лань, человека, воспитанного в строгих рамках морали и долга, это было равносильно прыжку в пропасть. Риск. Огромный, пугающий риск быть отвергнутым, разрушить хрупкое равновесие, которое они с таким трудом установили после окончания войны.       Но разве Цзян Чэн должен брать все в свои руки? Разве он, человек, переживший столько боли и потерь, должен первым открыться? Первым признаться? Нет. Это было бы слишком легко.       — Хочешь меня? — пробормотал он, глядя на кучу писем, словно на источник вселенской несправедливости. — Докажи! Покажи, что ты готов рискнуть. Докажи, что я для тебя что-то значу.       Он отвернулся от стола, от писем, от всего этого фарса. Ярость постепенно угасала, оставляя после себя лишь тягучую, давящую тоску.       — Пока ты не наберешься смелости, Лань Сичэнь, — прошептал Цзян Чэн, направляясь к выходу, — можешь и дальше писать о своем бамбуке. Я все равно не буду это читать.       В голове пульсировала лишь одна мысль: Лань Сичэнь должен сделать первый шаг. Иначе все это бессмысленно. И пока он не сделает этот шаг, Цзян Чэн будет продолжать игнорировать его письма, подавлять свои чувства и прятать тоску за маской гнева и безразличия. Обыденность, скрывающая тоску, — вот как теперь выглядела его жизнь. И Лань Сичэню предстояло либо разрушить эту обыденность, либо навсегда остаться в ней запертым вместе с Цзян Чэном.