Пока небеса молчат

«Cause mama I'm in love with a criminal»

***

В преступном мире столицы существовало одно негласное, высеченное кровью правило: никогда не провоцировать Кровавого Дождя. Но этот самодовольный вышибала только что совершил ошибку куда более фатальную – он разозлил его личного хирурга. Хуа Чэн мог стерпеть оскорбление в свой адрес. Для него это был пустой звук, пыль, не стоящая внимания. Но для Се Ляня... Для Се Ляня, как для врача, как для человека, посвятившего свою жизнь исцелению, высмеивание чужого физического увечья было абсолютно неприемлемым, омерзительным актом. Это было надругательство над самой сутью его профессии. Внутри хирурга мгновенно вспыхнула ослепительная ярость. Он сделал шаг вперед, заслоняя собой Сань Лана. Несмотря на колоссальную разницу в габаритах – вышибала возвышался над ним почти на две головы и был вдвое шире в плечах – Се Лянь излучал такую ауру уничтожающего превосходства, что громила невольно отшатнулся на полшага. В затылке у него мгновенно засосало инстинктивное чувство опасности, которое вырабатывается у профессиональных охранников за годы работы: этот человек был вооружен чем-то куда более страшным, чем пистолет. — Скажите мне, – начал Се Лянь. Его голос прозвучал тихо, но звенел при этом, как хирургическая сталь, неспешно рассекающая плоть. – Вы являетесь дипломированным офтальмологом? Или, возможно, специалистом в области челюстно-лицевой хирургии? Охранник опешил, глупо заморгав: — Чё? Слышь, ты... — Я задал вам вопрос, – отчеканил хирург, делая еще один выверенный шаг вперед. Его янтарные глаза сузились. – Я спрашиваю, есть ли у вас медицинское образование, дающее вам право оценивать состояние здоровья моего супруга? При слове «супруга» Хуа Чэн, стоявший позади, перестал дышать. Вышибала судорожно сглотнул, переводя растерянный взгляд с врача на своих подчиненных, которые застыли каменными изваяниями, не зная, как реагировать. — Н-нет... – выдавил он. — Замечательно, – тонкая улыбка тронула уголки губ Се Ляня, не коснувшись глаз. – В таком случае я настоятельно рекомендую вам держать свои невежественные комментарии при себе. Поскольку вы, очевидно, не в курсе, я объясню. Повязка, которую вы только что имели наглость назвать «реквизитом», является медицинским фиксатором. Она скрывает тяжелую посттравматическую светобоязнь и обширное повреждение глазницы. Это не аксессуар. Это не модный элемент. Это суровая медицинская необходимость. Се Лянь подошел еще ближе. Теперь он стоял вплотную, почти касаясь носками ботинок чужой обуви. И этот двухметровый громила, способный голыми руками ломать кости, вдруг почувствовал себя жалким и абсолютно беззащитным перед этим хрупким на вид человеком. — Если вы настаиваете на том, чтобы мой супруг снял медицинский фиксатор под этими ослепительными софитами, – продолжал Се Лянь, – вы тем самым берете на себя прямую юридическую и уголовную ответственность за необратимое повреждение его зрительного нерва. Ожог сетчатки. Полную и безвозвратную слепоту. Вы готовы взять на себя такую ответственность? Охранник открыл рот, но не издал ни звука. Его лицо стремительно теряло краски. — И вот что я вам скажу дополнительно, – голос Се Ляня стал еще тише, – Если вы позволите себе открыть рот еще раз и отпустить хоть один уничижительный комментарий в адрес внешности моего мужа, я лично гарантирую: завтра же утром владелец клуба получит иск о преднамеренном причинении вреда здоровью на сумму, превышающую стоимость всего этого здания вместе взятого с вашими внутренними органами. А вы лично, – палец Се Ляня уперся прямо в центр груди вышибалы, – пойдете под суд за дискриминацию по признаку инвалидности и причинение морального ущерба. Се Лянь изящно, неторопливо поправил манжеты своего пиджака и, глядя на побледневшего охранника с высоты своего аристократического презрения, припечатал: — Итак. Мы снимаем повязку, и я вызываю своих адвокатов прямо сейчас, или вы наконец вспомните, что ваша прямая обязанность – открывать двери, а не ставить медицинские диагнозы? Охранник судорожно сглотнул. Связываться с богатыми, очевидно, психопатами, сыплющими медицинскими терминами и многомиллионными исками, было себе дороже. Он бросил быстрый, затравленный взгляд на своих подчиненных, но те стояли с каменными лицами, явно не желая вмешиваться. — П-прошу прощения за недоразумение, – выдавил он, его голос дрожал, а лоб покрылся испариной, несмотря на промозглый ночной воздух. – Примите мои извинения. Добро пожаловать в Элизиум, господа. Он поспешно отступил в сторону, едва не споткнувшись о собственную ногу, и сделал знак охране расступиться. Массивные двери из черного стекла с золотой инкрустацией бесшумно распахнулись, открывая проход в недра клуба. Се Лянь даже не взглянул на него. Он повернулся к Сань Лану и с абсолютным, невозмутимым спокойствием подставил ему локоть. Жест был настолько естественным, настолько интимным и уверенным, словно они проделывали это тысячу раз. Но внутри у врача в этот момент всё дрожало. Се Лянь сам до конца не понимал, что на него нашло. Обычно он был сдержан. Холоден. Расчетлив. Пять лет в трущобах научили его не высовываться, не привлекать к себе внимания и уж тем более не вступать в открытые конфликты с двухметровыми вышибалами. Он был теневым врачом, человеком без имени и прошлого, и его выживание напрямую зависело от умения оставаться незаметным. Но когда этот бритоголовый громила с мерзкой, самодовольной ухмылкой посмел назвать повязку Сань Лана «реквизитом»... Се Лянь почувствовал, как внутри что-то оборвалось. В ту секунду он забыл о конспирации, забыл об осторожности, забыл о том, что они на вражеской территории. В его груди вспыхнула такая ослепительная ярость, какой он не испытывал уже много лет. Не за себя – за него. За человека, который, несмотря на всё свое могущество, несмотря на армию подчиненных и репутацию убийцы, привык молча сносить насмешки над своим увечьем. За человека, которого никто и никогда не защищал. Се Лянь вдруг отчетливо осознал эту страшную истину: Сань Лана некому было защищать. У него не было ни матери, ни отца, ни старшего брата, который вступился бы за него. Он был один. Никто не скажет: «Оставьте его в покое». Никто не возмутится, никто не встанет на его сторону. И вот сейчас, спустя столько лет, какой-то уставший врач в красном костюме, который еще недавно штопал бандитов в грязном подвале, встал перед двухметровым охранником и уничтожил его одними словами за то, что тот посмел неуважительно отозваться о шраме его... пациента? Партнера? Друга? Мужа. Се Лянь чуть не споткнулся на ровном месте, когда до него дошло, что именно он сказал там, на ступенях. «Мой супруг». «Мой муж». Он произнес эти слова перед толпой незнакомцев – произнес так легко, так естественно, так абсолютно убедительно, словно они и правда были женаты. Словно это было самой очевидной вещью в мире. Господи. Господи, что он наделал? Куда делся тот холодный, отстраненный врач, который еще неделю назад отказывал Сань Лану даже в элементарной улыбке? Когда эти стены рухнули? В какой именно момент он перестал сопротивляться и позволил этому невыносимому, обаятельному, преданному дьяволу занять всё пространство в своей душе? Хуа Чэн стоял ни жив ни мертв. Его единственный глаз смотрел на Се Ляня с таким обожающим шоком, словно врач только что на его глазах раздвинул воды Красного моря. Никто и никогда в жизни не защищал Кровавого Дождя от нападок. Он был тем, кто защищает. Тем, кто карает. Тем, кто наводит ужас. Но никто, ни единая живая душа, ни разу не вставала перед ним, закрывая его собой от оскорблений какого-то жалкого вышибалы. — Впечатляет, гэгэ, – хрипло выдохнул Сань Лан. Се Лянь бросил на него короткий взгляд. На его бледных щеках всё еще горел легкий румянец, а янтарные глаза сияли чуть ярче обычного, но голос прозвучал нарочито ровно: — Ненавижу хамство, – невозмутимо отозвался он и, сделав крошечную паузу, добавил: – И медицинскую безграмотность. Сань Лан не знал, смеяться ему или плакать. Медицинскую безграмотность. Его гэгэ, его безупречный, гениальный врач только что размазал профессионального вышибалу по стенке, угрожая ему многомиллионными исками и судебными разбирательствами, а теперь списывал весь этот праведный гнев на... безграмотность. Сань Лан почувствовал, как в груди разливается обжигающее тепло. Его гэгэ был просто невыносимо, убийственно прекрасен. Как только они миновали двойные двери гардероба, звукоизоляция исчезла, и их накрыло мощной, вибрирующей волной тяжелых басов. Клуб Элизиум был истинным воплощением порока. Огромное пространство бывшего оперного театра поражало воображение своей вызывающей, кричащей роскошью, граничащей с безумием. Здесь сошлись в противоестественном, но завораживающем союзе классика и декаданс, история и разврат, величие и грязь. Над головой, на высоте четырех этажей, вздымался расписанный фресками сводчатый потолок – подлинный, чудом сохранившийся с давних времен. Ангелы с позолоченными крыльями и музы с беломраморными лицами взирали вниз, туда, где раньше гремели арии и блистали примадонны. Теперь же на их божественные лики падали отблески агрессивного лазерного шоу, разрезающего густой искусственный туман на пульсирующие полосы. Старая лепнина на стенах, покрытая тончайшей позолотой, соседствовала с огромными LED-экранами, транслирующими абстрактные, гипнотические узоры. Цветовая гамма клуба была выдержана в строгой, но дьявольски эффектной палитре. Всё вокруг было красным. Глубоким, насыщенным, пульсирующим красным. Стены драпировал тяжелый алый бархат, впитывающий в себя свет и звук. Пол был выложен черным глянцевым мрамором, в котором отражались неоновые всполохи, похожие на кровеносные сосуды. Подсветка вдоль лестниц и балконов мерцала карминным, рубиновым, гранатовым – бесконечные оттенки одного и того же порочного цвета. Даже воздух, казалось, был пропитан этим алым свечением, отчего лица гостей приобретали демонический румянец. Партер, где когда-то располагались ряды бархатных кресел, был превращен в огромный танцпол. Здесь, в полумраке и клубах искусственного дыма, извивалась толпа гостей в вечерних платьях и смокингах, больше напоминающая живое, пульсирующее море. Лучи лазеров выхватывали из темноты то блеск бриллиантового колье, то обнаженное плечо, то пустой, затуманенный наркотиками взгляд. Музыка была такой громкой, что басы отдавались не в ушах, а где-то в костях, заставляя всё тело резонировать в такт. Бывшие театральные ложи на верхних ярусах были переоборудованы в закрытые VIP-зоны. Каждая ложа была скрыта за полупрозрачными занавесами из темного бархата, отчего силуэты внутри казались размытыми, призрачными, словно тени на стенах пещеры. Там, наверху, заключались сделки, которые никогда не попадут в новости, там подписывались контракты, скрепленные не чернилами, а кровью, там пары сливались в объятиях, не заботясь о том, что их может кто-то увидеть. То, что происходило в ложах, не предназначалось для посторонних глаз, но именно эта иллюзия таинственности делала их самыми желанными местами в клубе. Воздух здесь пах дорогим алкоголем – выдержанным виски, французским шампанским, коллекционными винами, смешанным с нишевой парфюмерией, каждая нота которой стоила больше, чем месячная аренда квартиры в центре. К этому коктейлю примешивался сладковатый, приторный дым кальянов, которые курили на каждом шагу, и что-то еще – едва уловимое, но безошибочно узнаваемое. Запах порока. Запах вседозволенности. Запах абсолютной, непрошибаемой безнаказанности. Вокруг сновали официанты в строгих черных костюмах. На серебряных подносах сверкали бокалы с кристально чистым шампанским, но на тех же подносах, с той же будничностью, с какой разносят воду, лежали и другие вещи: аккуратные, выложенные ровными дорожками полоски белого порошка на черных зеркальных пластинах. Се Лянь невольно поморщился. Для человека, привыкшего к стерильности операционных, к абсолютной чистоте хирургического поля, это место было похоже на чашку Петри, переполненную бактериями. Ему физически хотелось вымыть руки. Он инстинктивно напрягся, и Сань Лан, уверенно державший его под руку, немедленно отреагировал, притянув его еще ближе к себе. — Тайник находится в восточном крыле, за бывшими гримерными, – склонившись к самому уху Се Ляня, прошептал Сань Лан, перекрывая грохот музыки. Его горячее дыхание обожгло чувствительную кожу за ухом, и Се Лянь вздрогнул, но не отстранился. Сань Лан тем временем продолжил: — Нужно пройти через танцпол, а потом – через кухню. Там служебный коридор, о котором мало кто знает. Рука мафиози собственнически скользнула на талию Се Ляня, притягивая его еще ближе – так близко, что хирург почувствовал жар его тела даже сквозь ткань красного пиджака. Отчасти это было для конспирации. Отчасти – потому что сальные, раздевающие взгляды, которые то и дело бросали на Се Ляня из толпы, вызывали у Кровавого Дождя острое, почти непреодолимое желание начать убивать прямо сейчас. Он мысленно пересчитал тех, кто посмел посмотреть на его гэгэ дольше дозволенного, и пообещал себе запомнить каждое лицо. — Какой у нас план действий? – едва слышно спросил Се Лянь, придвинувшись ближе к Сань Лану, чтобы не кричать поверх оглушительных басов. — Для начала просто понаблюдаем, гэгэ, – Сань Лан чуть отодвинул безупречно белый манжет пиджака, бросив короткий взгляд на циферблат часов. – У нас еще есть немного времени. Человек Пэй Мина поможет нам пройти через кухню незамеченными, но он будет на месте только через полчаса. Нужно просто продержаться до его сигнала, не вызвав подозрений. Се Лянь коротко кивнул. Они медленно продвигались сквозь пульсирующую толпу, пока не вышли к зоне отдыха на небольшом возвышении. Здесь, в относительной тени неоновых вывесок, людей было гораздо меньше – большинство гостей поддались гипнотическому ритму и устремились вниз, на танцпол. Вдоль стены располагались массивные кресла, обитые дорогой темно-бордовой кожей. Се Лянь, чья спина всё еще отзывалась ноющей болью, с нескрываемым облегчением опустился в одно из них. Он изящно закинул ногу на ногу, расслабленно откинувшись на спинку. В этом кроваво-красном свете, с расстегнутым воротом черной рубашки и с небрежно собранными в пучок волосами, он выглядел так, словно сам владел этим местом. Сань Лан садиться не стал. Он остался стоять рядом, словно личный телохранитель, опершись ладонью о спинку кресла Се Ляня, нависая над ним белой тенью. — Как тебе местный колорит? – с легкой иронией поинтересовался врач, обводя взглядом беснующуюся внизу толпу. — Дешево и безвкусно, – брезгливо скривил губы Кровавый Дождь. – Пэй Мин всегда страдал от гигантомании. Элизиум – это просто красивая, позолоченная мусорная корзина. Се Лянь тихо хмыкнул, соглашаясь с живописным описанием. Он перевел взгляд на барную стойку и вдруг нахмурился. Сначала его внимание привлек охранник на противоположной стороне зала – крупный мужчина в черном, с точно таким же микронаушником, как у вышибалы на входе. Он стоял, скрестив мощные руки на груди, и смотрел прямо в их сторону. Смотрел долго, пристально, с оценивающим прищуром профессионального силовика, который не сулит ничего хорошего. Затем к нему присоединился второй, возникший словно из-под земли. Они обменялись короткими фразами в микрофоны, не сводя глаз с белой фигуры Сань Лана. Врач медленно поднял голову, проследив за вектором их взглядов, и всё понял. Сань Лан стоял над ним, словно ангел смерти в белоснежном костюме. Его единственный темный глаз буквально метал стальные молнии. Вся эта якобы расслабленная поза была лишь дешевой иллюзией. Он неотрывно, с нескрываемой, ледяной жаждой крови сверлил взглядом каждого мужчину в радиусе десяти метров, кто имел неосторожность хотя бы на секунду задержать взгляд на изящной фигуре Се Ляня в алом пиджаке. Лицо Кровавого Дождя выражало такую первобытную угрозу, что казалось, будто он прямо сейчас достанет из-под идеального белого пиджака пару пистолетов и начнет методично отстреливать головы всем присутствующим. Это не было лицо гостя. Это было лицо человека, который явился сюда с одной-единственной целью – убивать. И профессиональная охрана, натренированная годами вычислять угрозы в толпе, мгновенно это считала. Се Лянь внутренне застонал. Вот же идиот. Они здесь даже не десять минут, а Сань Лан уже умудрился привлечь внимание всей службы безопасности клуба. Нужно было срочно спасать ситуацию. Разрядить обстановку. И сыграть роль той самой влюбленной пары, о которой Се Лянь так уверенно заявил на входе. Не давая себе времени на сомнения, хирург поднял руку. Его тонкие, прохладные пальцы уверенно ухватились за безукоризненно завязанный белый шелковый галстук мафиози. Сань Лан, чье внимание секунду назад было сфокусировано на поиске потенциальных жертв, вздрогнул. Стоило Се Ляню лишь слегка потянуть ткань на себя, как этот безжалостный человек мгновенно, без малейшего сопротивления, послушно наклонился к нему, словно марионетка, за ниточку которой дернул ее единственный кукловод. Се Лянь потянул сильнее, заставляя Хуа Чэна опереться свободной рукой о подлокотник кресла и склониться так низко, что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Со стороны это выглядело невероятно интимно. Идеальная, порочная картина: мужчина в красном, с аристократичной, дразнящей полуулыбкой на губах, притягивает к себе своего спутника в белом. — Сань Лан, дорогой, – Се Лянь выдохнул эти слова прямо в приоткрытые губы мафиози. – Если ты продолжишь стоять с таким лицом, будто планируешь геноцид местного населения, нас вышвырнут из этого клуба быстрее, чем ты успеешь снять свой пистолет с предохранителя. Хуа Чэн сглотнул. Кадык на его горле нервно дернулся. — Г-гэгэ... – хрипло, едва слышно выдавил из себя гроза преступного мира. Весь его устрашающий вид рассыпался в прах. Сейчас он больше походил на щенка Эмина, которого только что почесали за ушком. — Расслабься, – всё так же ласково, но с нажимом прошептал хирург, не отпуская галстук, продолжая удерживать его в своей власти. Он скользнул взглядом по лицу Сань Лана, замечая, как предательски порозовела его обычно мертвенно-бледная кожа. – Охрана уже обратила на нас внимание. Двое, слева от бара. Ты вообще помнишь, зачем мы здесь? Сань Лан медленно, с трудом выдохнул. Его глаз скользнул по лицу врача – по чуть приоткрытым губам, по легкому румянцу, выступившему на скулах, – и Кровавый Дождь почувствовал, как его колени предательски слабеют. — Прости, гэгэ, – хрипло выдохнул он, и в его голосе прозвучала почти мальчишеская виноватость. – Я... не заметил. — Не заметил? – Се Лянь тихо, выразительно цокнул языком. – Ты не заметил двух амбалов, которые сверлят нас взглядами последние пять минут? Чем ты вообще был занят, Сань Лан? — Тобой, – вырвалось у Сань Лана прежде, чем он успел подумать. Наступила короткая, искрящаяся пауза. В повисшей тишине, насколько это вообще было возможно под оглушающий грохот басов, они не отрываясь смотрели друг на друга. Глаза Се Ляня слегка расширились. Пальцы, сжимавшие шелк галстука, на мгновение дрогнули, выдавая его собственное волнение. Затем его брови сошлись на переносице, и он издал тихий, многострадальный вздох: — Идиот, – сокрушенно выдохнул Се Лянь, но галстука так и не отпустил. Напротив, его пальцы чуть крепче сжали ткань, увлекая Хуа Чэна еще ниже, и он продолжил всё так же тихо, одними губами: – Слушай меня внимательно. Расслабь плечи. Дыши ровнее. И, ради всего святого, перестань смотреть на людей как на мишени в тире. Мы – влюбленная пара, которая пришла развлечься. Ты – успешный, состоятельный мужчина, который привел своего супруга в модный клуб. Ты не на поле боя. Ты не на задании. Ты здесь для того, чтобы приятно провести время со своим... мужем. Понял? Сань Лан снова моргнул. Где-то на задворках сознания билась мысль о том, что он должен ответить что-то остроумное, дерзкое, достойное его опасной репутации. Но все связные мысли разбежались, как крысы с тонущего корабля, оставив только одну, бьющуюся набатом в висках: «Он снова назвал меня мужем. Он назвал меня мужем. Дважды. Нет, трижды, если считать инцидент на входе. И это звучит так, словно мы...» — Понял, – прохрипел Кровавый Дождь, с запоздалым ужасом осознавая, что его голос сейчас больше напоминает скулеж побитого щенка. – Расслабиться. Я – влюбленный муж. — Именно, – удовлетворенно кивнул Се Лянь, наконец разжимая пальцы и отпуская его галстук. Однако хирург не отстранился полностью. Вместо этого его ладонь плавно скользнула вверх, аккуратно поправляя слегка съехавший шелковый узел – жест настолько интимный, настолько буднично-супружеский, что Сань Лан физически ощутил, как у него в груди останавливается сердце. — И еще кое-что. — Да, гэгэ? — Улыбайся, – коротко приказал Се Лянь. Уголки губ Хуа Чэна дрогнули, и на его бледном лице медленно расцвела та улыбка – мягкая, теплая, с неуловимым оттенком лукавства, – которую он приберегал исключительно для одного человека в этом мире. Это была не маска. Не дежурная светская усмешка. Это была настоящая, живая улыбка человека, который только что осознал, что он, кажется, самый счастливый ублюдок во всем этом проклятом клубе. — Вот так, – одобрительно кивнул Се Лянь. Он изящно откинулся на спинку кресла и легким кивком указал Сань Лану на место рядом с собой. – А теперь сядь и постарайся выглядеть так, словно тебе здесь хотя бы немного нравится. Сань Лан послушно опустился в соседнее кресло. Его широкие плечи в белом пиджаке действительно расслабились, а напряженная линия челюсти разгладилась. Но взгляд всё еще был намертво прикован к Се Ляню. С той же интенсивностью. С той же жадностью. Просто теперь он смотрел не на потенциальные угрозы, а на человека, который только что в очередной раз играючи поставил Кровавого Дождя на место, и сделал это с такой ослепительной элегантностью, что Хуа Чэн готов был аплодировать ему стоя. Се Лянь тем временем бросил короткий, сканирующий взгляд в сторону бара. Охранники, увидев, что странная пара в контрастных костюмах больше не излучает угрозу, а просто милуется в креслах, постепенно потеряли к ним интерес. Один из них что-то буркнул в микрофон на воротнике и отвернулся к стойке. Второй, поколебавшись еще секунду, последовал его примеру. Кризис был блестяще предотвращен. Се Лянь мысленно, с огромным облегчением выдохнул. Он потянулся к стоящему на низком стеклянном столике бокалу с ледяной водой, которую Сань Лан предусмотрительно заказал для него вместо шампанского, и сделал небольшой глоток. Прохладная жидкость приятно успокоила пересохшее горло. Где-то в глубине души он всё еще искренне поражался самому себе. Только что он разыграл перед профессиональной охраной спектакль, достойный подмостков этого самого театра. И, судя по тому, как на него сейчас смотрел Сань Лан, главный зритель остался более чем доволен представлением. — Гэгэ, – тихо позвал мафиози, чуть наклонившись к нему. – Ты всегда так обращаешься с мужьями? Или мне повезло быть особенным? Се Лянь поперхнулся водой. Он глухо закашлялся, прикрывая рот тыльной стороной ладони, и бросил на Сань Лана уничтожающий взгляд поверх хрустального бокала. — Это была конспирация, – прошипел врач, чувствуя, как щеки предательски заливает краска под цвет его пиджака. – Исключительно конспирация. — Разумеется, гэгэ, – покладисто согласился Сань Лан, и его лукавая улыбка стала еще шире. – Исключительно конспирация. Он откинулся на спинку кресла, вальяжно закинув руку на подлокотник, и на его лице застыло выражение кошачьего самодовольства. Се Лянь, всё еще чувствуя, как невыносимо пылают кончики ушей, сделал еще один судорожный глоток воды и принялся с преувеличенным интересом разглядывать фрески на потолке. Ангелы с позолоченными крыльями смотрели на него с высоты, и хирург был готов поклясться: эти святые создания над ним откровенно смеются.

***

Оставшиеся полчаса до сигнала от человека Пэй Мина тянулись невыносимо медленно, и Се Лянь, памятуя о том, как Сань Лан едва не привлек внимание охраны своим убийственным взглядом, решил, что лучший способ слиться с толпой – это выглядеть так, словно они действительно пришли сюда развлекаться. В попытке окончательно затеряться среди гостей, они рискнули спуститься на танцпол, но эта идея с треском провалилась в ту самую секунду, когда какой-то вдрызг пьяный завсегдатай решил распустить руки и слишком близко подойти к Се Ляню в его вызывающе красном костюме. Чтобы предотвратить неминуемое убийство прямо под лучами лазеров, хирургу пришлось экстренно хватать своего спутника за руку и утаскивать подальше от пульсирующей толпы, однако избежать жертв всё же не удалось. Влажный, тошнотворный хруст сломанного запястья наглеца еще долго стоял у Се Ляня в ушах. От немедленного выдворения охраной их спасла лишь невероятная теснота клуба и быстрая реакция врача. Пока пьяная масса танцующих беспечно сомкнулась над упавшим парнем, а вышибалы по периметру только начали щуриться в сторону непонятной заминки, хирургу пришлось экстренно хватать своего спутника за руку и утаскивать подальше от пульсирующей толпы в спасительную полутень. И хотя на суровое напоминание о клятве «никого сегодня не калечить» Кровавый Дождь послушно опустил голову и пробормотал извинения, по его темному, удовлетворенно блестящему глазу было абсолютно очевидно: он не раскаивался ни на йоту и, если бы Се Лянь его не оттащил, с огромным удовольствием сломал бы придурку и вторую руку, а заодно и шею. Спасительный сигнал поступил ровно в назначенное время: телефон в кармане Сань Лана издал короткую, глухую вибрацию. Как оказалось, их человек внутри не просто отключил нужные секторы видеонаблюдения. Сквозь оглушающий грохот музыки со стороны главного VIP-входа вдруг послышались разъяренные крики и звон бьющегося стекла. Очевидно, кто-то из «подсадных» людей Пэй Мина устроил грандиозный, щедро оплаченный скандал, мгновенно стянув на себя внимание всех вышибал сектора. Воспользовавшись этой секундной суматохой и образовавшейся слепой зоной, Хуа Чэн уверенно приложил к магнитному замку неприметной служебной двери заранее скопированную ключ-карту. Щелчок – и они бесшумными тенями скользнули в технические коридоры, навсегда отсекая от себя пульсирующий танцпол. Вскоре коридор вывел их на главную кухню клуба. Огромное помещение, заставленное стальными плитами и хромированными столами, было пугающе безлюдным. Глядя на оставленные второпях разделочные ножи и всё еще кипящие на медленном огне кастрюли, Се Лянь невольно задался вопросом: какую именно степень угрозы нужно было озвучить, чтобы заставить целый штат поваров испариться за одну минуту, оставив свои рабочие места? Впрочем, как человек с прекрасно развитым инстинктом самосохранения, вслух он этот вопрос задавать не стал. Восточное крыло клуба разительно отличалось от пульсирующего танцпола. Здесь находились закрытые VIP-ложи для самых влиятельных гостей, плавно переходившие в служебные помещения и старые театральные гримерные. В этих комнатах, когда-то служивших примадоннам для подготовки к выходу на сцену, теперь располагались склады для элитного алкоголя и приватные зоны отдыха. Сань Лан уверенно вел Се Ляня по коридору, застеленному бордовым ковролином с вытертым до основы узором. Они миновали пару тяжелых бархатных портьер, за которыми угадывались закрытые двери VIP-комнат, и свернули в узкий, неприметный закоулок, заканчивающийся глухой дверью с простой табличкой «Служебное помещение. Не входить». Хуа Чэн бросил мимолетный, профессионально точный взгляд через плечо, окончательно убеждаясь, что этот отрезок коридора находится в слепой зоне и камер здесь действительно нет. Действуя плавно и без суеты, мафиози скользнул правой рукой во внутренний карман своего ослепительно-белого пиджака. Между его длинных бледных пальцев появился крошечный, металлический дешифратор, внешне неотличимый от обычной флешки. Сань Лан мягким движением прижал устройство к сенсорной панели электронного замка. Несколько секунд прибор бесшумно мигал тусклым синим огоньком, считывая зашифрованные протоколы, пока наконец цифровая панель не отозвалась коротким зеленым сигналом, а сама тяжелая дверь поддалась вперед с едва уловимым щелчком. Внутри оказалось небольшое, лишенное окон помещение. С потолка свисала одинокая тусклая лампочка, заливавшая комнату болезненно-желтым светом. Вдоль стен громоздились деревянные ящики с маркировкой «Château Margaux» и «Dom Pérignon»– коллекционное шампанское и вино, цена которого превышала годовой бюджет небольшой больницы. В углу, прислоненные друг к другу, стояли старые театральные зеркала в массивных, потемневших от времени деревянных рамах. Их поверхность была покрыта паутиной мелких трещин и затянута благородной патиной, а в их мутных глубинах отражался лишь смутный силуэт вошедших – два призрака, белый и красный. — Тайник за третьим зеркалом от входа, – вполголоса произнес Сань Лан, подходя к одной из массивных рам. Он провел длинными пальцами по резной деревянной поверхности, ощупывая хитрый узор. Это был не просто сейф, а старинная механическая головоломка, встроенная прямо в стену за зеркалом. Мастер, создавший ее, был настоящим параноиком: любой неверный поворот отмычки мог запустить скрытый механизм блокировки, и тогда тайник оказался бы запечатан намертво. Хуа Чэн опустился на одно колено перед замком. Он достал из внутреннего кармана тонкий стальной набор отмычек в компактном кожаном чехле и принялся за работу. Его длинные пальцы двигались с почти хирургической точностью. Се Лянь остался стоять у приоткрытой двери, выполняя роль дозорного. Он вслушивался в тишину коридора, но пока что вокруг было спокойно. Лишь где-то далеко, за толстыми стенами, продолжал ухать басами танцпол. А потом он услышал это. Цоканье каблуков. Звук приближался – неровный, запинающийся, явно пьяный. Ему аккомпанировало невнятное, мелодичное хихиканье и звон стекла о стекло. Кто-то шел прямо по этому коридору, и судя по траектории звука, сворачивал в тот самый закоулок, где они находились. Се Лянь обернулся к Хуа Чэну. — Сань Лан, скоро ты? Мафиози тихо, сквозь зубы выругался, не отрываясь от замочной скважины. — Еще пару минут. Механизм старый, с двойным секретом. Если дерну сильнее – сработает блокировка, и тогда эту дверь не вскрыть даже болгаркой. Каблуки звучали всё ближе. Лишние глаза, особенно здесь, в служебной зоне, им сейчас были абсолютно не нужны. Если эта девица поднимет шум или, того хуже, позовет охрану, вся операция пойдет прахом. Се Лянь тяжело, обреченно вздохнул. Он вспомнил сцену на танцполе, вспомнил, как Сань Лан едва не покалечил того пьяного придурка, и принял решение. — Работай, – бросил хирург, выскальзывая в коридор. – Я прикрою. Он плотно прикрыл за собой дверь служебного помещения и шагнул навстречу звуку как раз в тот момент, когда из-за поворота вывернула девушка. Очевидно, она вывалилась из одной из элитных VIP-лож неподалеку и, потерявшись в лабиринте коридоров, прошла через временно обесточенную их человеком приватную дверь. Она была эффектна, ничего не скажешь. Ультракороткое платье серебристого цвета, расшитое пайетками, сверкало в тусклом свете коридорных ламп так, словно она сама была частью лазерного шоу. Длинные ноги, затянутые в тончайшие чулки, опасно балансировали на высоченных шпильках. Ее макияж, вероятно, был безупречен пару часов назад, но теперь красная помада размазалась, тушь слегка потекла, а накладные ресницы держались на честном слове. В одной руке она сжимала бокал с мартини, уже наполовину пустой, в другой – потерянную где-то по дороге туфельку. Девица явно перепутала служебный вход с дамской комнатой. Она щурилась на двери, пыталась прочитать таблички и что-то неразборчиво бормотала себе под нос. Увидев Се Ляня в его ослепительном костюме, она замерла на месте. Ее подведенные глаза расширились, прошлись по его фигуре снизу вверх – от начищенных ботинок до небрежно собранных волос, и на ее пухлых губах расцвела масляная, предвкушающая улыбка. — О-о-о... – протянула она, игриво прищуриваясь и делая нетвердый шаг в его сторону. – А вы из какой ложи, красавчик? Я вас раньше не... ой! Потеряв равновесие, девушка неловко качнулась вперёд, едва не упав. С безупречной реакцией хирурга Се Лянь подхватил её за талию одной рукой, возвращая в вертикальное положение, а второй на лету перехватил падающий бокал, не пролив ни единой капли. И в следующее же мгновение, пока девица с трудом собирала мысли в кучу, Се Лянь ловким движением аккуратно вложил тонкую хрустальную ножку обратно в ее пальцы. — Осторожнее, мисс. Девушка захлопала ресницами, удивленно моргая и сжимая возвращенный бокал. Она оперлась второй рукой о его грудь и, казалось, совершенно не торопилась восстанавливать равновесие. — Ого... – выдохнула она, глядя на него снизу вверх с откровенным, пьяным восхищением. – Какой вы... сильный. И красивый. И костюм у вас... ммм... Вы один? Или ваша спутница где-то потерялась? — Я здесь с супругом, – вежливо, но холодно ответил Се Лянь, пытаясь мягко высвободиться из ее цепких пальцев. — С супругом? – девица разочарованно надула губки, но тут же снова расцвела. – А где же он? Оставил такого красавчика одного? Какая неосмотрительность! Знаете, я бы никогда не оставила такого, как вы, без присмотра. Может, пока ваш муж где-то там... – она неопределенно махнула бокалом, – мы с вами немного... развлечемся? У меня тут рядом приватная ложа... Ее рука уже собиралась поползти вверх по лацкану его пиджака. Глаза маслено блестели в полумраке. Ситуация становилась критической – еще немного, и она либо начнет орать, либо полезет целоваться, и оба варианта были одинаково плохи. Се Лянь понял, что обычные методы здесь не сработают. Вежливый отказ эта особа явно не воспринимала. Нужно было что-то такое, что отвадит ее мгновенно и бесповоротно, что-то настолько нелепое и обескураживающее, чтобы у нее пропало всякое желание продолжать этот разговор. И тут его осенило. Он взял ее за плечи, отстраняя от себя на расстояние вытянутой руки. Его лицо приняло выражение глубочайшей, вселенской скорби. Он тяжело вздохнул, отведя взгляд в сторону, словно собирался поведать самую страшную тайну своей жизни. — Мисс, – произнес он тихим, трагическим голосом, – я вынужден признаться. Я вам... не подойду. — Это еще почему? – девица удивленно моргнула, сбитая с толку его внезапной переменой настроения. — У меня... – Се Лянь выдержал драматическую паузу, прикрыв глаза, словно собираясь с духом. – Глубокая физиологическая дисфункция. Самого... деликатного свойства. Девушка замерла. Ее рот медленно приоткрылся. Бокал в ее руке опасно накренился. — Ч-что? – выдавила она. — Увы, – Се Лянь покачал головой с видом человека, несущего непосильное бремя. – Тяжелый случай. Врожденная патология. Лучшие врачи страны разводили руками. Именно поэтому мой супруг так спокоен, оставляя меня одного. – Он снова вздохнул, на этот раз еще трагичнее. – Так что, мисс, при всем моем уважении к вашей красоте, боюсь, я не смогу оправдать ваших ожиданий. Мне бесконечно жаль. Повисла пауза. Долгая. Неловкая. Убойная. Девица стояла, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. Весь ее пьяный флирт испарился без следа, уступив место глубочайшему, почти суеверному ужасу перед лицом чужой медицинской трагедии. Она медленно, на негнущихся ногах попятилась. — О боже... – прошептала она. – Мне так жаль... Я... я, пожалуй, пойду. — Конечно, – с понимающей, печальной улыбкой кивнул Се Лянь. – Идите. И пожалуйста, пейте больше воды. Мартини обезвоживает организм. Девица, не говоря больше ни слова, развернулась на каблуках и быстрым, почти строевым шагом зацокала прочь по коридору. Ее спина выражала такую степень неловкости и желания провалиться сквозь землю, что Се Лянь почти почувствовал укол совести. Почти. Он проводил ее взглядом, убедился, что она скрылась за поворотом, и уже собирался вернуться в служебное помещение, как дверь позади него тихо скрипнула. Хуа Чэн стоял в проеме, прислонившись плечом к косяку. В одной руке он держал небольшой металлический цилиндр – ту самую флешку Пэй Мина, а другой прикрывал рот ладонью. Его единственный глаз сиял совершенно дьявольским, искрящимся смехом. Плечи мафиози мелко подрагивали. — Гэгэ, – произнес он, и его голос предательски дрожал от едва сдерживаемого хохота, – можно вопрос? Се Лянь, уже предчувствуя неладное, скрестил руки на груди. — Нет. — Я настаиваю. — Сань Лан... — У гэгэ действительно есть такие проблемы? – с абсолютно серьезным, обеспокоенным лицом спросил Кровавый Дождь, делая шаг к нему. – Врожденная патология, да? И почему, позволь спросить, мой личный врач не поставил меня в известность? Се Лянь почувствовал, как его щеки вспыхивают с такой силой, что, наверное, могли бы осветить весь этот проклятый коридор. — Я... – начал он, пытаясь найти достойный ответ, но слова, как назло, застревали в горле. – Это была... — Конспирация? – с готовностью подсказал Сань Лан, и его улыбка стала настолько широкой и хулиганской, что сделала бы честь любому демону. — Именно! – с облегчением выдохнул Се Лянь. — Исключительно конспирация, – покладисто кивнул Сань Лан. Он сунул флешку во внутренний карман пиджака и сделал еще один шаг, сокращая расстояние между ними до неприличного минимума. – Просто хочу, чтобы гэгэ знал: если у него когда-нибудь возникнут... медицинские затруднения, я всегда готов предложить свою помощь. В конце концов, у меня есть доступ к лучшей клинике в городе и к самому талантливому врачу. Вдвоем мы обязательно что-нибудь придумаем. Се Лянь издал тихий стон и потер переносицу двумя пальцами, призывая на помощь всё свое терпение. — Ты закончил? – ледяным тоном осведомился он. — На сегодня – да, – великодушно согласился Сань Лан. Се Лянь закатил глаза. — Идиот, – с чувством выдохнул врач. – Я только что спас твою бесстыжую шкуру от неминуемого разоблачения, а ты еще и смеешься. Сань Лан открыл было рот, собираясь выдать очередную дерзкую реплику, но Се Лянь решительно перебил его: — Всё, давай выбираться отсюда. Они быстро направились к запасному выходу. Пробираться обратно через толпу было слишком рискованно – охрана наверняка уже получила ориентировки на «странную пару в белом и красном», и лишний раз мелькать перед камерами было бы чистым самоубийством. К счастью, Инь Юй, как всегда, предусмотрел всё: еще до выезда он сбросил Сань Лану подробную схему эвакуационных путей Элизиума, добытую через какие-то свои загадочные, темные каналы. Миновав узкий технический коридор они добрались до тяжелой железной двери с облупившейся надписью «Выход №4 – только для персонала». Хуа Чэн толкнул ее плечом, и дверь с протяжным, ржавым скрипом поддалась. В лицо ударил ледяной ночной ветер, пропитанный влагой и запахом мокрого асфальта. Мелкий, колючий дождь, зарядивший еще с вечера, превратился в полноценный ливень. Спорткар Хуа Чэна должен был ждать их в двух кварталах отсюда, на подземной парковке круглосуточного торгового центра. Ближе припарковаться было невозможно – все улицы вокруг Элизиума были забиты элитными автомобилями гостей. Они уже сделали несколько быстрых шагов прочь от дверей, навстречу спасительной темноте переулка, как вдруг сзади раздался тихий, металлический щелчок зажигалки. — Эй. Господа VIP-гости, – раздался грубый, скрипучий голос, который Се Лянь узнал мгновенно. От этого голоса у него кровь застыла в жилах. Они обернулись. Под узким бетонным козырьком черного входа, спасаясь от дождя, стоял тот самый амбал-охранник с фейс-контроля. Тот, которого Се Лянь уничтожил одним лишь медицинским лексиконом. В зубах у него была зажата сигарета, которую он как раз прикуривал, но, увидев знакомый карминно-красный костюм и черную повязку на глазу, замер на полудвижении. Огонек зажигалки погас, сигарета так и осталась незажженной. Охранник не был идиотом. Он был профессионалом с многолетним стажем, и его инстинкты, отточенные годами службы в самом элитном клубе города, сработали быстрее, чем он сам успел осознать. Привилегированные гости Элизиума, разбрасывающиеся угрозами многомиллионных исков и судебных разбирательств, никогда – слышите, никогда – не покидают заведение через служебный выход, ведущий к мусорным бакам. Тем более так быстро. Тем более пешком. Тем более озираясь по сторонам. Взгляд вышибалы мгновенно стал цепким, как у гончей, почуявшей дичь. Правая рука дернулась к рации, закрепленной на плече. — Прием, – пролаял он в микрофон, не сводя с них глаз. – У нас тут крысы на черном входе. Пара, красный костюм и белый. Да, те самые, с фейс-контроля. Перехватите их на выезде на Пятую авеню. Блокируйте переулок со стороны Шестой. Хуа Чэн грязно, сквозь зубы выругался. Времени на раздумья не оставалось. — Бежим! – скомандовал он, хватая Се Ляня за руку и срываясь с места. Они рванули в темноту переулка, слыша, как за их спинами охранник сбросил рацию, тяжелыми ботинками загрохотал по асфальту и на ходу начал выкрикивать их координаты. Его голос эхом разносился между кирпичными стенами, и к нему вскоре присоединились другие. Дождь усиливался, превращая переулок в полосу препятствий. Ледяные струи хлестали по лицу, заливали глаза, мешали видеть. Они мчались по узким, запутанным проходам исторического центра – лабиринту из кирпичных стен, ржавых пожарных лестниц и переполненных мусорных баков. Се Лянь, не привыкший к таким марш-броскам, тяжело дышал, его легкие горели огнем, сердце колотилось где-то в горле. Идеальная прическа, которую он так тщательно выстраивал перед зеркалом, растрепалась от ветра и бега, длинные пряди прилипали к мокрым щекам, а дорогие туфли скользили по мокрому асфальту. Но он крепко, до побелевших костяшек сжимал руку Сань Лана, не позволяя себе отстать ни на шаг. Они резко свернули вправо, надеясь срезать путь к парковке через неприметный проход между двумя старыми особняками. Но это оказалось фатальной ошибкой. Переулок закончился глухой, четырехметровой кирпичной стеной. Справа и слева возвышались слепые фасады старых зданий без окон – ни двери, ни выступа, за который можно было бы зацепиться. Тупик. Се Лянь резко затормозил, едва не поскользнувшись на мокром асфальте. Его грудная клетка ходуном ходила от нехватки кислорода, дыхание вырывалось из легких рваными, прерывистыми всхлипами. Он лихорадочно оглядывался по сторонам, его мозг хирурга работал на предельных, немыслимых скоростях, пытаясь найти выход. Мусорные баки? Слишком низко, чтобы дотянуться до верха стены. Пожарная лестница? Ее нижний пролет был предусмотрительно спилен – видимо, именно для того, чтобы такие, как они, не могли сбежать. Водосточная труба? Слишком старая, проржавевшая насквозь, рухнет под весом человека. Сзади, из темноты переулка, по которому они только что бежали, послышался плеск воды под тяжелыми ботинками. Топот. Голоса. Не один человек – как минимум трое. И они приближались с каждой секундой. Сань Лан задвинул Се Ляня себе за спину одним плавным, решительным движением. Его плечи расправились, поза стала боевой стойкой, а единственный глаз в полумраке переулка блеснул холодным светом – так блестит сталь скальпеля за секунду до того, как разрезать плоть. «Сделаю всё, что в моих силах», – сказал он тогда, в машине. Сань Лан помнил свое обещание никого не калечить. Он дал слово своему гэгэ, и до сих пор держал его – даже тому придурку на танцполе он всего лишь вывихнул запястье, хотя каждый инстинкт в его теле кричал о том, что нужно ломать шею. Но сейчас... сейчас всё изменилось. Речь шла не о сломанных носах, не о вывихнутых конечностях, не о запуганных вышибалах. Речь шла о безопасности Се Ляня. О его жизни. И перед лицом этой угрозы любые обещания превращались в пыль. Мафиози сделал глубокий выдох, и пар от его дыхания растворился в холодном ночном воздухе. Его правая рука плавно, привычным, тысячу раз повторенным движением скользнула под полу белого пиджака, туда, где в наплечной кобуре покоился компактный Зиг Зауэр. Пальцы легли на холодную рукоять, сжались, и большой палец мягко, почти неслышно снял оружие с предохранителя. Он не оставит свидетелей. Он уложит их всех – одного за другим, быстро и чисто, и выведет Се Ляня через другой переулок. А потом вернется и позаботится о том, чтобы тела никогда не нашли. Это было грязно, это было рискованно, это было именно то, чего Се Лянь просил не делать... но другого выхода Кровавый Дождь не видел. — Сань Лан, нет, – прошептал Се Лянь. Он стоял за его спиной, но каким-то немыслимым, почти сверхъестественным чутьем безошибочно считал его намерения. Он видел, как напряглись мышцы под дорогой тканью пиджака, как изменился угол разворота плеч, как правая рука исчезла из поля зрения. Он знал, что это значит. И он не мог этого допустить. Шаги преследователей уже гудели эхом в закрытом пространстве переулка. На кирпичную стену впереди упал резкий, слепящий свет мощных фонарей. Три луча – три человека. Охранники заворачивали за угол, и у них оставались считанные секунды до того, как их обнаружат. Действовать нужно было в долю секунды. И Се Лянь действовал. Адреналин, животный страх, категорическое нежелание становиться причиной еще одной крови на руках Сань Лана – всё это слилось воедино, запустив в его мозгу какую-то древнюю программу выживания. Если бежать некуда, если стрелять нельзя, если переговоры невозможны – остается только одно. Последнее, самое отчаянное оружие, доступное человеку. Блеф. Игра. Спектакль. Резким, почти агрессивным движением Се Лянь сбросил с себя карминный пиджак. Тяжелый, намокший под дождем шелк соскользнул с его плеч и рухнул в грязную лужу у его ног. Теперь на нем осталась только тонкая черная рубашка, которая мгновенно промокла под ливнем и прилипла к телу, обрисовывая каждый изгиб. Следом его руки взлетели к затылку – длинные пальцы рванули шпильки и шелковую ленту, удерживающие его волосы в элегантном пучке. Темные, намокшие под дождем пряди тяжелым водопадом рассыпались по его плечам и спине, мгновенно меняя весь его силуэт, весь его образ. Он больше не был тем аристократичным, собранным мужчиной в красном костюме, который четверть часа назад вошел в Элизиум. Теперь он выглядел совершенно иначе – растрепанный, мокрый, в одной рубашке, с распущенными волосами. Дикий. Отчаянный. Порочный. Хуа Чэн, уже доставший пистолет наполовину, замер, словно громом пораженный. Его единственный глаз расширился, рука застыла на полпути, а губы приоткрылись в немом шоке. Он понятия не имел, что задумал Се Лянь, но зрелище его гэгэ, сбрасывающего одежду под проливным дождем, выбило из него все связные мысли разом. Се Лянь шагнул к нему вплотную. В один стремительный, хищный шаг, не оставляя между их телами ни миллиметра пространства. Он мертвой, отчаянной хваткой вцепился пальцами в лацканы белого пиджака Сань Лана и с силой, которой позавидовал бы любой боец, дернул его на себя, вжимая спиной в холодную кирпичную стену. Плечи мафиози глухо ударились о кладку, и он издал сдавленный, непонимающий выдох. Се Лянь прижался к нему всем телом – грудь к груди, бедра к бедрам, так близко, что Сань Лан чувствовал, как бешено колотится сердце хирурга прямо напротив его собственного. — Подыграй мне, – отчаянно, горячо выдохнул Се Лянь ему прямо в губы. И прежде чем парализованный шоком Кровавый Дождь успел произнести хоть звук, прежде чем он успел осознать, что происходит, прежде чем его мозг смог обработать эту сюрреалистическую картину – Се Лянь приподнялся на носочках, обхватил его лицо обеими ладонями, мокрыми от дождя и дрожащими то ли от холода, то ли от напряжения, и впился в его губы поцелуем.