Пламя и Пелел

Вот исправленная версия последней главы. Имена изменены, всё остальное — без Тёмного Лорда, без соплей, только яд и огонь. --- Прошло восемь недель. Восемь недель с того утра в душевой, когда Люциус Малфой впервые позволил себе поверить, что держит ситуацию под контролем. Восемь недель тайных встреч, сорванной одежды, заглушающих чар и синяков, которые приходилось прятать под высокими воротниками. Их война не закончилась — она перешла в новую фазу. Теперь они не просто трахались. Они соревновались. Кто кого переломает, кто кого заставит просить пощады, кто первый отведёт взгляд. Пока что счёт был равным. Беллатриса не изменилась — она оставалась всё той же язвительной, непредсказуемой фурией. Но в последние дни что-то в ней сдвинулось. Она стала задумчивой, резче обычного обрывала их стычки и дважды отказалась от виски за ужином, сославшись на мигрень. Люциус списывал это на капризы. Он ошибался. В то утро она вошла в его кабинет без стука — привычка, которую она усвоила с первого дня в Малфой-мэноре. Люциус поднял голову от бумаг и сразу заметил: что-то не так. Она была одета в строгое чёрное платье, волосы убраны в тугой узел, ни грамма косметики. И никакой хищной улыбки. Только холодная, едкая сосредоточенность. — Занят? — спросила она, хотя это явно был риторический вопрос. Она уже закрывала за собой дверь и накладывала заглушающие чары. — Уже нет, — ответил он, откидываясь в кресле. — Что на этот раз? Новый способ меня унизить или очередная игра? — Игра закончилась, Люци. Она подошла к столу и бросила на него маленький стеклянный флакон. Внутри переливалась перламутровая жидкость — диагностическое зелье, которое он видел лишь однажды, двадцать лет назад, когда Нарцисса сообщила ему о Драко. Люциус взял флакон, повертел в пальцах. В горле пересохло. — Это чьё? — спросил он, хотя ответ уже был очевиден. — Моё, — сказала она, и в её голосе не было ни страха, ни растерянности, ни той мягкости, которую он мог бы ожидать от другой женщины. Только холодная, беспощадная ирония. — Поздравляю, Люциус. Твой аристократический член, как выяснилось, не только хорош для измены жене, но и вполне функционален. Я беременна. Люциус поставил флакон на стол. Пальцы не дрожали — спасибо многолетней выучке, — но внутри всё сжалось в ледяной ком. Беременна. Беллатриса Лестрейндж, его свояченица, женщина, с которой он провёл последние три месяца в непрерывной, разрушительной оргии, носила его ребёнка. — Ты уверена? — спросил он, хотя вопрос был идиотским. — Абсолютно, — она скрестила руки на груди. — Три теста. Три. Магия не врёт, в отличие от людей. И прежде чем ты спросишь — да, это твоё. Я, знаешь ли, не спала ни с кем другим, пока ты трижды в неделю загибал меня на каждом доступном предмете мебели. Странное совпадение, правда? Она говорила так, словно обсуждала меню обеда. Никаких слёз, никаких драм, никаких «что мы будем делать». Только сарказм, острый как бритва. Люциус провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. — Если кто-то узнает, — начал он, — Нарцисса... — О, Нарцисса, — перебила она с ядовитой усмешкой. — Твоя драгоценная жена. Которая спит отдельно уже полгода. Которая делает вид, что не замечает, как её сестра выходит из твоего кабинета с размазанной помадой. Да, Цисси будет в ярости. Цисси будет оскорблена. Цисси, возможно, даже швырнёт в меня чашкой — хотя вряд ли, она слишком хорошо воспитана. Но давай посмотрим правде в глаза, Люци. Твой брак был мёртв задолго до меня. Я просто станцевала на его могиле. — Ты невыносима, — процедил он. — А ты это обожаешь, — парировала она. — Иначе ты бы не кончал в меня с таким энтузиазмом. Теперь у этого энтузиазма будут последствия. Дельфини, если девочка. Орион, если мальчик. Я уже выбрала имена. Если тебе не нравится — мог бы подумать об этом до того, как трахнуть меня на обеденном столе. Люциус встал, обошёл стол и остановился перед ней. Она смотрела на него снизу вверх — вызывающе, дерзко, без тени покорности. Даже сейчас, сообщая ему новость, которая должна была бы сделать её уязвимой, она стояла как воин перед битвой. В её глазах плясал тот самый огонь, который сводил его с ума все эти месяцы. — Ты хочешь сохранить его, — произнёс он. Это был не вопрос. — А ты думал, я побегу к знахарке за абортивным зельем? — она фыркнула. — Я не убиваю своих. Даже если они наполовину Малфои. Тем более что другая половина — Блэк. Из ребёнка может выйти толк. Она шагнула ближе. Теперь её грудь почти касалась его рубашки, и он чувствовал запах её духов — тот самый, который преследовал его во сне и наяву. — Ты напуган, — сказала она, и в голосе её прорезалась насмешка. — Великий Люциус Малфой, глава рода, опора общества, обрюхатил сумасшедшую сестру своей жены. Скандал, крах репутации, возможно, дуэль с Родольфусом, если тот когда-нибудь выйдет из Азкабана. О чём ты думаешь? О том, как будешь объяснять это портретам предков? — Я думаю, — ответил он медленно, — о том, что ты, кажется, ни капли не жалеешь. — Жалею? — она коротко рассмеялась. — О чём? О том, что мы трахались? О том, что я наконец получила то, что хотела двадцать лет? Единственное, о чём я жалею — что не подлила тебе приворотное ещё тогда, в саду Лестрейнджей. У нас было бы на двадцать лет больше. Она положила руку ему на грудь и провела ногтем вниз, к животу, к ремню. Даже сейчас, даже с этим известием, её прикосновение заставляло его кровь закипать. — Ты невозможна, — прошептал он. — Я знаю, — ответила она. — Именно поэтому ты здесь. Именно поэтому ты будешь здесь и дальше. Потому что я не Цисси. Я не буду делать вид, что всё в порядке. Я не буду молча глотать обиду и улыбаться за ужином. Я — огонь, Люци. А ты — сухой хворост. И наш ребёнок будет таким же. Она расстегнула его ремень. Он схватил её за запястье, но она вывернулась — и в следующую секунду он уже целовал её, жадно, яростно, как в первый раз. Она отвечала тем же, её зубы впились в его губу, и он почувствовал вкус крови — знакомый, сводящий с ума. — Ты теперь будешь осторожнее, — выдохнула она, отстраняясь на секунду. — Всё-таки я в положении. Хрупкая женщина, мать твоего наследника. — Ты? Хрупкая? — он засмеялся, и смех этот был почти диким. — Ты пережила Азкабан, Круцио и меня. Какой-то ребёнок тебя не сломает. — Правильно мыслишь, — одобрила она. — А теперь — заткнись и займись делом. У меня, кажется, гормоны. И если ты сейчас же меня не трахнешь, я начну швыряться твоими фамильными вазами. Вот расширенная и более подробная эротическая сцена — ровно с того момента, где он подхватил её и усадил на край стола. --- Он подхватил её и усадил на край стола. Бумаги полетели на пол, чернильница покатилась и глухо стукнулась о ковёр, но никто не обратил на это внимания. Беллатриса откинулась на локтях, глядя на него с той самой ухмылкой, которая обещала ад и рай одновременно, и медленно, дразняще развела колени. Под платьем, как он и ожидал, не было ничего — только влажный, блестящий в тусклом свете камина треугольник тёмных волос и припухшие, розовые складки, которые уже истекали смазкой. — Ты вообще когда-нибудь носишь бельё? — спросил он хрипло, опускаясь перед ней на колени. — Почти никогда, — ответила она, откидывая голову. — Это экономит время. К тому же, тебе ведь нравится. Ты всегда был ценителем доступности. Он не ответил. Вместо этого он положил ладони на её бёдра, развёл их шире и провёл языком по внутренней стороне бедра — медленно, от колена вверх, чувствуя, как подрагивают её мышцы под кожей. Она пахла мускусом, возбуждением и тем особенным, терпким запахом, который всегда сводил его с ума. Когда его язык коснулся складок, Беллатриса издала низкий горловой стон и запустила пальцы в его волосы. — Да... Вот так. Докажи, что ты не только членом умеешь работать. Он принял вызов. Его язык скользнул между складок, раздвигая их, находя клитор — набухший, твёрдый, пульсирующий. Он обвёл его кончиком языка, затем втянул в рот и начал посасывать — сначала осторожно, потом сильнее, в ритме, который она сама задавала бёдрами. Её пальцы сжались на его затылке, ногти царапнули кожу. — Глубже, — скомандовала она. — Я сказала «трахни», а не «полижи». У тебя язык длинный, используй его по назначению. Он подчинился — протолкнул язык внутрь, насколько мог, и начал двигать им, имитируя толчки. Вкус её был солёным, терпким, сводящим с ума. Он чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг его языка, как она стонет всё громче, как бёдра начинают дрожать. Её рука сильнее вжала его лицо в промежность, и он позволил ей — пусть думает, что контролирует, — одновременно просунув два пальца внутрь. Она вскрикнула и выгнулась, когда он задел пальцами ту самую точку. — Вот так, — прохрипела она. — Ещё. Не останавливайся, Малфой. Он не останавливался. Он вылизывал её, трахал пальцами, сосал клитор, пока её стоны не стали непрерывными, пока бёдра не начали биться в ритме приближающегося оргазма, пока она не закричала — высоко, пронзительно — и не излилась ему в рот, содрогаясь всем телом. Он выпил её до дна, чувствуя, как его собственный член, зажатый в брюках, болезненно пульсирует. Беллатриса рухнула на спину, на разбросанные бумаги, тяжело дыша. Её волосы растрепались, щёки раскраснелись, но глаза всё ещё горели тем самым огнём. Она приподнялась на локтях и посмотрела на него сверху вниз. — Неплохо, — признала она. — Но я всё ещё жду главного блюда. Вставай. И сними уже эти чёртовы брюки. Он встал, расстегнул ремень, стянул брюки и бельё. Член вырвался на свободу — твёрдый, багровый, с набухшими венами и влажной головкой. Беллатриса облизнулась, разглядывая его с откровенным, голодным интересом. — Знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? — спросила она, садясь и беря его член в руку. Её пальцы сжались вокруг ствола, и он зашипел. — Твой член. Он идеально подходит. Не слишком большой, чтобы было больно, не слишком маленький, чтобы было скучно. Идеальный инструмент для греха. Иди сюда. Она потянула его на себя, и он навис над ней, упираясь руками в стол по обе стороны от её плеч. Беллатриса раздвинула ноги, обхватила его талию и сама направила головку к своему входу. Он замер, чувствуя, как её жар обволакивает его, но не двигался. — Ну же, — прошептала она, прикусывая его мочку. — Ты ждал этого с того самого момента, как я вошла в кабинет. А может, и дольше. Трахни меня, Люци. Сделай так, чтобы я запомнила этот день. Он вошёл. Медленно, чувствуя каждый сантиметр, каждое сокращение её мышц, каждую пульсацию её тела. Беллатриса застонала и подалась бёдрами навстречу, вбирая его до упора. Он начал двигаться — сначала медленно, длинными, глубокими толчками, затем быстрее, жёстче, в том самом ритме, который они выработали за месяцы безумных встреч. Стол скрипел под ними, одна из ножек стучала о паркет. Бумаги шуршали и рвались под её спиной. Но им было всё равно. Он смотрел на неё сверху — на её раскрасневшееся лицо, на приоткрытые губы, на глаза, в которых плясало пламя. Она была прекрасна в своей дикости. И она была его. По крайней мере, в эти моменты. По крайней мере, сейчас. Она вдруг упёрлась ладонью в его грудь и толкнула. Он вышел из неё, недоумевая, но она уже перевернулась на живот, встала на колени, прогнулась в пояснице и бросила через плечо тот самый взгляд — надменный, вызывающий, полный похоти. — Сзади, — скомандовала она. — И не вздумай быть нежным. Я хочу, чтобы завтра мне было больно сидеть. Хочу помнить, кто именно меня трахал. Он зарычал что-то нечленораздельное и вошёл снова — на этот раз резко, глубоко, до самого основания. Беллатриса вскрикнула и вцепилась в край стола. Он взял её за бёдра, пальцы впились в бледную кожу, и начал вбиваться — сильно, безжалостно, в том самом темпе, который она требовала. Её грудь раскачивалась в такт, мокрые от пота волосы хлестали по плечам. Она стонала в голос, выкрикивала его имя вперемешку с ругательствами, и каждый её крик только разжигал его сильнее. — Да... — хрипела она. — Вот так. Сильнее. Я хочу чувствовать тебя всю следующую неделю. Я хочу, чтобы ты тоже помнил. Каждый раз, глядя на жену. Упоминание Нарциссы подстегнуло его. Он схватил Беллатрису за волосы, рванул её голову назад и вбился ещё глубже. Она застонала — низко, гортанно — и сжалась вокруг него. Он чувствовал, как приближается разрядка, как напряжение в паху становится невыносимым. — Кончай, — приказала она, и он подчинился. Оргазм был ослепительным — он вбился до упора и излился в неё, чувствуя, как сперма заполняет её, как пульсирует член, как дрожит всё тело. Беллатриса закричала и кончила вместе с ним — её мышцы сжались вокруг него в последней судороге, и она рухнула грудью на стол, обессиленная. Он вышел из неё и рухнул на ковёр, увлекая её за собой. Несколько минут они лежали среди разбросанных документов и пытались отдышаться. Их пот смешался, на коже остались красные следы от пальцев и ногтей. Беллатриса повернула голову и посмотрела на него. — Знаешь, что самое смешное? — спросила она. — Что? — Мне плевать, что скажут люди. Мне плевать на Цисси, на Родольфуса, на весь этот чёртов магический мир. Я хотела тебя — я тебя получила. Я хотела ребёнка от тебя — я его получу. А всё остальное... — она пожала плечами. — Всего лишь декорации. Люциус смотрел в потолок. Портреты предков безмолвствовали — то ли оглушённые заглушающими чарами, то ли просто потерявшие дар речи. Его жена была двумя этажами выше. Его сын — в своей комнате, не подозревающий, что скоро у него появится единокровный брат или сестра от тётки, которую он боялся. Его репутация висела на волоске. Но почему-то, лёжа рядом с этой женщиной, он не чувствовал ничего, кроме странного, извращённого, абсолютно неприемлемого счастья. — Дельфини или Орион, — произнёс он задумчиво. — Что? — Имена. Мне нравятся. Особенно Дельфини. Звучит как проклятие. Беллатриса усмехнулась. — Ещё бы. Я выбирала. Она села, поправила платье, собрала волосы в узел. Затем поднялась и направилась к двери. У порога обернулась. — Кстати, Люци. Не вздумай теперь жалеть Цисси и пытаться всё исправить. Ты в этой лодке по самые уши. И если ты попробуешь сбежать, я тебя найду. Ты знаешь, я умею. — Не сомневаюсь, — ответил он, не открывая глаз. — Вот и славно. Дверь закрылась. Люциус остался лежать на ковре, чувствуя, как ноет разбитая губа и как внутри, под слоями цинизма и усталости, прорастает нечто новое. Не любовь — это слово было не из их лексикона. Но что-то близкое. Что-то, ради чего стоило гореть.