Пламя и Пелел

Прошло ещё четыре недели, и живот Беллатрисы уже нельзя было скрыть. Она больше не спускалась к обеду, не появлялась в гостиной, не бродила по коридорам. Её мир сузился до гостевого крыла, где она проводила дни, лёжа на кровати с книгами по древним проклятиям, и ночи, когда Люциус тайком пробирался к ней. Нарцисса делала вид, что ничего не замечает. Но Нарцисса Блэк Малфой никогда ничего не упускала из виду. В то утро она вошла без стука. Беллатриса сидела у окна, в свободном тёмном платье, которое больше не могло скрыть округлившийся живот. Она держала в руке чашку чая и смотрела на дождь, стекающий по стеклу. Когда дверь открылась, она даже не обернулась. — Долго же ты собиралась, Цисси. Я уж думала, ты решила игнорировать меня до самых родов. Нарцисса закрыла дверь. Закрыла плотно, аккуратно — не хлопнула, не заперла на засов. Она осталась стоять у порога, прямая как клинок. На ней было платье цвета слоновой кости, безупречно отглаженное, без единой складки. Лицо — фарфоровая маска, за которой бурлил вулкан. — Я ждала, — произнесла она ледяным голосом, — что ты придёшь ко мне сама. Что у тебя хватит смелости посмотреть мне в глаза и признаться. Но ты, как всегда, предпочла прятаться. Беллатриса наконец повернула голову. Её лицо было спокойным, почти скучающим. — Признаться? В чём? В том, что я сплю с твоим мужем? Ты знала это с первой недели. Ты видела его разбитую губу за завтраком, ты нюхала мои духи на его рубашках, ты слышала заглушающие чары. Ты не слепая, Цисси. Ты просто предпочитала не смотреть. А теперь, когда живот вырос, смотреть стало невозможно. И ты здесь. Нарцисса шагнула ближе. Её голос оставался ровным, но пальцы, сжимавшие край мантии, побелели. — Ты спишь с моим мужем, — повторила она, пробуя слова на вкус. — Носишь его ребёнка. В моём доме. Под моей крышей. Пока я делаю вид, что у меня мигрень, чтобы не сидеть с вами за одним столом. Ты хоть понимаешь, что ты сделала? — Понимаю, — ответила Беллатриса, делая глоток чая. — Я взяла то, что ты не смогла удержать. Твой муж, Цисси, был несчастен задолго до меня. Твой брак трещал по швам с тех пор, как он вернулся из Азкабана. Ты спала в отдельной комнате, ты не прикасалась к нему, ты смотрела сквозь него, как сквозь призрака. Ты потеряла его. А я — подобрала. — Ты не подобрала! — голос Нарциссы наконец сорвался, дав трещину в ледяном фасаде. — Ты украла! Ты вползла в мой дом, как змея, и отравила всё, к чему прикоснулась! Он мой муж! Отец моего сына! — Был твоим, — поправила Беллатриса. — Теперь он отец и моего ребёнка тоже. Хочешь знать, как это случилось? Хочешь подробности? Как он стонал моё имя, как вжимал меня в ваш обеденный стол среди чашек и джема? Как говорил, что никогда не чувствовал ничего подобного с тобой? Нарцисса побледнела. Затем, без предупреждения, размахнулась и ударила Беллатрису по лицу. Звук пощёчины был резким, сухим, как треск ломающейся ветки. Голова Беллатрисы дёрнулась в сторону, на щеке вспыхнул красный след. Но она не закричала, не бросилась в ответ. Она медленно повернула голову обратно и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у людей стыла кровь. — Вот и всё, — произнесла она. — Вот она, настоящая Цисси. Не фарфоровая кукла, не идеальная жена. Женщина, которая может ударить. А теперь послушай меня, сестра. Ты можешь ненавидеть меня. Можешь желать мне смерти. Можешь вышвырнуть меня из дома — но тогда ты вышвырнешь и ребёнка, который наполовину Малфой. Наполовину твоя кровь. Ты готова на это? Или ты всё-таки смиришься, будешь ненавидеть меня тихо и делать вид, что всё в порядке? Как всегда. Нарцисса стояла, тяжело дыша. Её ладонь всё ещё горела от удара. Она смотрела на сестру — на её живот, на её улыбку, на красный след на щеке, — и в её глазах мелькнуло что-то страшное. Не гнев. Не боль. Осознание. — Ты права, — произнесла она медленно. — Я ненавижу тебя. Но ты права. Ребёнок не виноват. А ты... ты когда-нибудь заплатишь за это. Не сегодня. Не завтра. Но заплатишь. — Возможно, — согласилась Беллатриса. — Но не тебе. Нарцисса развернулась и вышла. Дверь закрылась за ней так же тихо, как и открылась. Беллатриса поднесла руку к щеке, потрогала горящий след. Затем взяла чашку и сделала ещё глоток чая. Он остыл. В коридоре Нарцисса остановилась, прижалась лбом к холодной стене и закрыла глаза. Она не плакала. Малфои не плачут. Но что-то внутри неё умерло в это утро — окончательно и бесповоротно. То, что ещё теплилось между ней и Люциусом, рассыпалось в пепел. Остался только Драко. Только дом. Только долг. А любовь... любовь оказалась слишком хрупкой для семьи Блэк.

***

Она была на шестом месяце, и она ненавидела каждую секунду этого. Живот округлился, стал тяжёлым, мешал спать, мешал двигаться, мешал дышать. Беллатриса, привыкшая к стремительным, резким движениям, теперь была вынуждена переваливаться уткой и просить подать ей книгу с дальней полки. Это унижало её больше, чем всё, что она пережила в Азкабане. Люциус застал её в спальне — она стояла перед зеркалом в одном распахнутом халате, разглядывая свой профиль с выражением крайней брезгливости. — Я похожа на кита, — заявила она, не оборачиваясь. — На раздувшегося, неповоротливого кита. Если ты скажешь хоть слово про «сияние материнства», я тебя прокляну. — Не скажу, — ответил он, закрывая дверь. — Ты похожа на себя. Просто с животом. — Дипломат хренов, — фыркнула она, но в голосе её промелькнуло что-то похожее на благодарность. Он подошёл сзади, обхватил её за талию, положил ладони на живот. Ребёнок внутри шевельнулся — маленький толчок, едва ощутимый. Люциус замер. — Он пинается, — сказал он. — Она, — поправила Беллатриса. — И да, пинается. Как будто тренируется в Круцио. Вся в мать. Она откинулась на него, прижалась спиной к его груди, и он почувствовал, как напряжены её мышцы. Месяцы беременности не смягчили её — сделали только злее, раздражительнее, голоднее. Во всех смыслах. — Я хочу тебя, — произнесла она, и это не было просьбой. Это был приказ. — Прямо сейчас. Медленно, осторожно, можешь даже нежно — мне плевать. Но я хочу, чтобы ты был внутри меня. Эти гормоны сводят меня с ума, и если ты сейчас же меня не трахнешь, я пойду искать кого-нибудь другого. — Не пойдёшь, — ответил он, разворачивая её к себе. — Проверь. Он подвёл её к кровати, уложил на подушки. Она легла на спину, и живот теперь был виден во всей красе — круглый, тугой, с тонкой линией потемневшей кожи от пупка вниз. Люциус провёл по нему ладонью, чувствуя тепло, чувствуя, как ребёнок снова шевелится под его пальцами. — Ты красивая, — сказал он, хотя знал, что она возненавидит это слово. — Заткнись, — бросила она, но её глаза смягчились. — Раздевайся. Он разделся. Она стащила с себя халат и осталась обнажённой — бледная, с набухшей грудью, с потемневшими сосками, с этим огромным, невозможным животом, который был доказательством их общего безумия. Он лёг рядом, не сверху, и это было правильно — она не выносила давления на живот в последние недели. Он вошёл в неё сбоку, медленно, давая привыкнуть. Она застонала и подалась бёдрами назад, насаживаясь глубже. Её рука легла на его бедро, притягивая ещё ближе. — Я сказала «медленно», а не «как дохлый фестрал», — прошипела она. — Давай. Я беременна, а не хрустальная. Он ускорился, но оставался осторожным. Одна его рука лежала на её животе, чувствуя каждый толчок изнутри — и его собственные, и движения ребёнка. Другая рука обхватила её грудь, массируя набухшую, чувствительную плоть. Беллатриса стонала в голос, её пальцы вцепились в простыни. В этом было что-то новое — не война, не битва, а что-то другое. Что-то почти интимное. Почти нежное. — Ещё, — выдохнула она. — Я близко. Не смей останавливаться. Он не остановился. Оргазм накрыл её волной — она закричала и выгнулась, насколько позволял живот, и её мышцы сжались вокруг него так сильно, что он кончил следом, с низким, гортанным стоном. Они лежали, обессиленные, в тишине спальни, и дождь барабанил по окнам. — Знаешь, — произнесла она, когда дыхание выровнялось, — если бы ты трахал меня так с самого начала, я бы, возможно, была чуть менее язвительной. — Вряд ли, — ответил он. — Ты родилась язвительной. — Верно. Но попытка засчитана. Она повернулась к нему лицом, и несколько минут они просто смотрели друг на друга. Её живот упирался в его бедро, ребёнок внутри снова зашевелился, и Люциус положил ладонь на тугую кожу, чувствуя маленькие толчки. — Дельфини, — произнёс он. — Или Орион. — Дельфини, — сказала она уверенно. — Я знаю. Девочка. Я чувствую. — Откуда? — Я Блэк, — она пожала плечами. — Мы знаем такие вещи.

***

Схватки начались ночью, когда дождь хлестал по окнам, а весь Малфой-мэнор спал. Беллатриса проснулась от резкой боли внизу живота, села на кровати и выругалась так, что портреты предков в соседней галерее, должно быть, покраснели. — Люци! — крикнула она. — Просыпайся, чёрт тебя дери! Началось! Он был рядом через минуту — босой, в наспех накинутом халате. Через десять минут в гостевом крыле уже был домовой эльф с горячей водой и чистыми полотенцами. Ещё через пять минут пришла целительница — пожилая ведьма, которую Малфои держали на содержании для таких вот деликатных случаев. Она едва успела поставить саквояж, как Беллатриса схватила её за руку. — Обезболивающее, — прошипела она. — Нет, даже не обезболивающее. Огневиски. Бутылку. Сейчас. — Боюсь, алкоголь в родах противопоказан, мэм, — пролепетала целительница. — Тогда сделай так, чтобы было не больно! Ты волшебница или нет? Целительница оказалась волшебницей. Заклинание облегчило боль, но не убрало её полностью, и следующие два часа Беллатриса провела в состоянии холодной, сосредоточенной ярости. Она не кричала, как другие роженицы. Она отдавала приказы. — Ещё подушку. Не эту, идиот! Ту, которая мягче! Воды! Не мне, кретин, намочи полотенце и положи на лоб! Люциус, если ты ещё раз попробуешь держать меня за руку, я откушу тебе пальцы. Я серьёзно! Люциус стоял у изголовья, бледный как смерть. Он видел многое в своей жизни: Тёмную Метку, Азкабан, безумие в глазах жены, ненависть в глазах сына. Но ничто не подготовило его к зрелищу Беллатрисы Лестрейндж в родах. Она была одновременно ужасающей и великолепной. Каждая схватка искажала её лицо гримасой боли, но она ни разу не закричала. Только шипела проклятия сквозь зубы и грозила кастрацией всем присутствующим мужчинам. — Ты! — ткнула она пальцем в Люциуса в перерыве между схватками. — Это ты виноват. Ты и твой аристократический член. Я тебе это припомню. — Обязательно, — ответил он, вытирая пот с её лба. — Когда выйдешь отсюда. — Не когда, а если! Я могу умереть здесь! Ты понимаешь это? — Ты не умрёшь, — сказал он. — Ты пережила Азкабан. Какие-то роды тебя не убьют. — Ты чёртов оптимист, — процедила она, но её пальцы на секунду сжали его ладонь. Прежде чем оттолкнуть. Потуги начались под утро. Целительница скомандовала тужиться, и Беллатриса, собрав все силы, которые у неё оставались, начала толкать. Это было похоже на битву. Она рычала, скрипела зубами, проклинала всех богов, в которых не верила. Её волосы прилипли к лицу, тело блестело от пота. — Давай, мэм, ещё раз! — кричала целительница. — Я вижу головку! Ещё немного! — Ещё немного?! — взревела Беллатриса. — Я тут разрываюсь на части, а ты говоришь «ещё немного»?! Да я тебя... Она не договорила. Новая схватка накрыла её, и она закричала — впервые за всё время, долгим, пронзительным криком, который, казалось, сотряс стены Малфой-мэнора. И в этом крике родилась жизнь. Ребёнок выскользнул в руки целительницы — крошечный, мокрый, сморщенный. На секунду в комнате повисла тишина. А затем раздался крик — высокий, требовательный, полный возмущения. Совсем как у матери. — Девочка, — выдохнула целительница. — У вас девочка. Она быстро обтёрла младенца, завернула в мягкую ткань и положила Беллатрисе на грудь. И Беллатриса, которая только что проклинала весь мир, замолчала. Она смотрела на крошечное лицо — красное, возмущённое, с пухлыми щёчками и приоткрытым ротиком. Крошечные пальчики, каждый с идеальным ноготком. Тёмный пушок на голове — не светлый, как у Малфоев, а тёмный, почти чёрный. Блэк. Она была Блэк. — Дельфини, — прошептала Беллатриса, и в её голосе не было ни язвительности, ни иронии. Только что-то новое. Что-то, чего Люциус никогда раньше не слышал. — Привет, Дельфи. Ты опоздала на две недели. Я уже начала злиться. Люциус стоял рядом, глядя на них. На Беллатрису — измученную, растрёпанную, счастливую той странной, дикой радостью, которую он никогда у неё не видел. На крошечную девочку, которая уже перестала кричать и теперь просто лежала на материнской груди, хлопая глазами. У неё были глаза Беллатрисы — тёмные, глубокие, с искрами. — Можно мне? — спросил он хрипло. Беллатриса подняла на него взгляд. Затем, после короткой паузы, кивнула. — Осторожно. Навредишь — убью. Он взял Дельфини на руки. Она была невероятно лёгкой, почти невесомой. Крошечный свёрток, от которого зависело всё. Его дочь. Его и Беллатрисы. Безумие, ставшее плотью. Наследница двух самых тёмных родов магической Британии, рождённая в грехе, под покровом ночи, пока его жена спала в другом крыле. Он должен был чувствовать стыд. Ужас. Раскаяние. Но ничего этого не было. Было только странное, неуместное, абсолютно невыносимое счастье. — Здравствуй, Дельфини, — произнёс он тихо. — Добро пожаловать в этот безумный мир. Беллатриса откинулась на подушки. Её лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги. Но она улыбалась — слабо, устало, почти по-человечески. — Ладно, Малфой, — произнесла она, закрывая глаза. — Ты справился. Теперь дай мне поспать. И забери ребёнка, пока я не начала снова орать. Целительница суетилась вокруг, убирая последствия. Люциус стоял посреди комнаты с дочерью на руках, а за окном занимался серый, дождливый рассвет. Дом ещё спал, не зная, что этой ночью в нём родилась новая глава истории. История, которая ещё будет рассказана. Но не сегодня. Сегодня было только это: тишина, дождь, женщина, уснувшая на окровавленных простынях, и мужчина, держащий в руках своё невозможное, прекрасное, обречённое счастье. Дельфини Малфой — хотя никто никогда не узнает эту фамилию — зевнула, причмокнула губами и уснула. Люциус смотрел на неё и думал о том, что всё только начинается. И что бы ни ждало их впереди — скандал, разоблачение, проклятие, — он ни о чём не жалеет. Ни о чём.