Пламя и Пелел

Малфой-мэнор тонул в дожде. Косые струи хлестали по витражным окнам, искажая лунный свет, и по стенам гостиной бежали дрожащие, водянистые тени. В камине догорали угли, рассыпаясь алыми искрами при каждом порыве ветра в дымоходе. Дом спал. Нарцисса удалилась в свою спальню час назад, сославшись на мигрень, Драко и того раньше — заперся у себя, никого не желая видеть. Люциус Малфой сидел в массивном кожаном кресле у огня. Без сюртука, без жилета, в одной тонкой белой рубашке, расстёгнутой на три пуговицы. В пальцах — тяжёлый хрустальный стакан с огневиски, уже третьим за вечер. Азкабан остался в прошлом, но тело помнило: холод каменных стен, въевшийся в кости, сырость, которую не вытравить никаким камином. Он осунулся, скулы заострились, а под глазами залегли тени, которых не было раньше. И всё же он оставался Люциусом Малфоем: благородная посадка головы, безупречная линия рта, длинные светлые волосы, собранные в низкий хвост. Красив, как старый клинок — опасно, смертоносно, но с невидимой трещиной у самой гарды. Он поднёс стакан к губам, когда на лестнице послышались шаги. Лёгкие, босые, уверенные. Он узнал их сразу. Беллатриса Лестрейндж спускалась в гостиную, и её появление было похоже на явление призрака — или хищницы, вышедшей на ночную охоту. Она гостила в поместье уже четыре дня: её собственный дом в Лютном переулке пострадал от налёта мракоборцев, и Нарцисса, разумеется, не могла отказать сестре в крове. Так она сказала. Но Люциус подозревал, что истинная причина иная. Как и всегда с Беллатрисой, истинных причин было много, и все они лежали глубоко под поверхностью. На ней был длинный халат тёмно-зелёного шёлка, перехваченный поясом на талии — небрежно завязанным, так что полы расходились при каждом шаге, обнажая бледную кожу бёдер. Волосы, обычно собранные в тугой узел, сейчас свободно падали на плечи — тяжёлая, вьющаяся волна, в которой плясали отсветы камина. Она была босой. Ноги, узкие ступни с длинными пальцами, бесшумно ступали по ковру. Ни тени косметики на лице, и всё равно — ослепительна в своей дикой, хищной красоте. Беллатриса остановилась у кресла напротив, оглядела его — стакан в его руке, расстёгнутый ворот, усталое лицо, — и усмехнулась уголком рта. Затем, не спрашивая разрешения, взяла с низкого столика бутылку огневиски, плеснула себе в его же стакан, который стоял нетронутым, и села в кресло напротив, закинув ногу на ногу. Полы халата разошлись ещё сильнее. — Не спится, Люци? — произнесла она, смакуя его имя. Голос был низким, гортанным, с той особой хрипотцой, которая появлялась у неё после долгого молчания или после Круцио. — Могу спросить тебя о том же, — ответил он, глядя не на неё, а на огонь. — Моя бессонница имеет причины. Твоя же, подозреваю, — просто каприз. — О, мой дорогой зять, — она растянула слова, как ириску. — Ты так вкусно злишься, когда устал. Весь такой... колючий. Ручной павлин, которому подрезали хвост. Люциус сжал челюсти, но не ответил. Он слишком хорошо знал эту игру. Беллатриса всегда была мастером провокаций — ещё с тех пор, когда они были моложе, когда она ещё носила фамилию Блэк и танцевала с ним на балу в честь помолвки с Нарциссой. Она всегда умела найти болевую точку и давить, давить, пока жертва не взорвётся. — Павлин, — повторила она, делая глоток виски. — Красивая птица, но бесполезная. Ходит по газону, распускает перья, а чуть опасность — бежит. Впрочем, сейчас ты даже перьев лишён. Аристократ на пенсии. Он повернул голову и встретился с ней взглядом. — Ты пришла сюда, чтобы упражняться в остроумии, Беллатриса? Или тебе просто скучно? Если первое — продолжай, я переживу. Если второе — заведи любовника и оставь меня в покое. Она тихо рассмеялась. Смех был колючим, как битое стекло. — Любовника? — она подалась вперёд, и вырез халата скользнул вниз, открывая ложбинку между грудей и острые ключицы. — У меня был муж. Родольфус. Знаешь, какой из него любовник? Никакой. Он всегда был тенью, а я — пламенем. А пламя, Люци, нуждается в том, чтобы его... поддерживали. Кормили. Укрощали — или давали волю. Люциус ничего не ответил. Он невольно скользнул взглядом по её шее — длинной, изящной, с бьющейся жилкой, — затем ниже, к тени между грудей, и тут же отдёрнул взгляд. Поздно. Она заметила. — Попался, — прошептала она, и в голосе её мелькнуло торжество. — Ты только что посмотрел на меня, Люци. Не как зять на сестру жены. Как мужчина на женщину. — Тебе показалось. — Нет. — Она встала, отставила стакан на каминную полку и медленно, бесшумно обошла его кресло. Он напрягся, чувствуя её приближение спиной — как чувствуют грозу по сгустившемуся воздуху. Она остановилась за его плечом, и её дыхание коснулось его уха. — Ты помнишь то лето? — спросила она почти шёпотом. — Перед моей свадьбой. Сад Лестрейнджей. Была гроза, совсем как сегодня. Ты тогда сказал, что я самая невыносимая женщина из всех, кого ты встречал, и что будь ты свободен — убил бы меня или зацеловал до смерти. Помнишь? Люциус закрыл глаза. Он помнил. Каждое слово, каждую секунду той ночи. Ливень, запах жасмина, её мокрое платье, прилипшее к телу. Он тогда действительно сказал это — и ушёл, потому что остаться означало бы предать Нарциссу за месяц до свадьбы. Беллатриса тоже ушла: через неделю она стала миссис Лестрейндж. Они никогда не говорили об этом после. — Это было двадцать лет назад, — сказал он, не открывая глаз. — Двадцать лет, — эхом отозвалась она. — Двадцать лет, Люци. И ты до сих пор смотришь на меня так же. Она обошла кресло и встала перед ним — близко, так что его колени почти касались её ног. Затем опустилась, села на подлокотник кресла, прямо рядом с ним, и положила ладонь на его грудь — туда, где рубашка была расстёгнута, где кожа была горячей и влажной от каминного жара. Он вздрогнул. Её ладонь была прохладной, пальцы — длинными, твёрдыми. Она медленно провела вниз, по грудине, к животу. Мышцы под её пальцами напряглись. — Цисси никогда тебя не заводила по-настоящему, — произнесла она тихо, почти задумчиво. — Она — вода. Спокойная, глубокая, преданная. А тебе всегда нужен был огонь. Посмотри на себя сейчас. Она провела ногтем ниже, туда, где тонкая ткань домашних брюк предательски натянулась. Люциус схватил её за запястье — резко, сильно, — но она лишь усмехнулась и вывернулась, как змея. Прежде чем он успел что-то сказать, она наклонилась и впилась губами в его шею — чуть ниже уха, там, где бешено колотился пульс. Не поцеловала — укусила, сильно, до хруста прокушенной кожи, до медного привкуса крови на языке. Люциус втянул воздух сквозь зубы, но не отшатнулся. Боль была острой, горячей и одновременно с ней ладонь Беллатрисы легла на его пах. Она сжала член через тонкую ткань брюк — крепко, требовательно, чувствуя, как он пульсирует под её пальцами. Люциус издал сдавленный стон — наполовину от боли в прокушенной шее, наполовину от острого, унизительного желания, которое она выжимала из него, как сок из перезрелого плода. Беллатриса отстранилась, облизала губы — на них осталась алая полоска его крови. Её глаза сияли. Она вдруг схватила его за подбородок, рванула вниз и впилась в его губы — яростно, жестоко, без тени нежности. Её зубы прикусили его нижнюю губу, разрывая нежную кожу, и во рту снова разлился металлический вкус. Люциус застонал ей в рот, но она уже отпустила его — так же резко, как схватила. На его губе набухала алая капля, и Беллатриса, глядя на неё, удовлетворённо улыбнулась. Она поднялась, запахнула халат, взяла с каминной полки свой стакан и, не оборачиваясь, направилась к лестнице. У первой ступеньки остановилась, бросила взгляд через плечо. Она исчезла в темноте верхнего этажа. Её шаги стихли, и в гостиной снова воцарилась тишина — только дождь барабанил по стёклам, да угли в камине тихо потрескивали, догорая. Люциус остался сидеть в кресле, не в силах пошевелиться. На шее горел след от укуса, нижняя губа саднила, распухая и кровоточа. В паху всё ещё пульсировало от её прикосновения — член стоял так, что ткань брюк натянулась до боли. Он поднял руку, коснулся губы — пальцы окрасились алым. Разбита. Она разбила ему губу, как уличная девка, и ему это... понравилось. В голове был хаос. Ярость, стыд, желание, страх — всё смешалось в один невыносимый, пьянящий коктейль. Он посмотрел на лестницу, где только что скрылась Беллатриса, и понял: завтра ночью он придёт. Он поднял стакан с виски, сделал глоток — спиртное обожгло разбитую губу, но он даже не поморщился. Дождь за окном начинал стихать. Люциус Малфой сидел в темноте гостиной и ждал завтрашней ночи.