Фильтр

Примерно через полгода, может больше, Нана в полной мере осознала, что не справляется: галлюцинации появлялись чаще и больше не было сил сопротивляться. Она стойко ловила приступы паники на каждый шорох. Три вызова за ночь — один сложный, с тёмной дрянью, два простых, смена в морге, потом сеанс с мужиком. И снова вызов. Бак был пуст, и если бы мог уйти в минус, то Нана бы уже давно схлопнулась, как сверхновая. Все это привело к тому, что она, присевшая на стул в прозекторской, чтобы перевести дух, сама не заметила, как отключилась. Проснулась от холода — щекой на чём-то твёрдом. Тяжело разлепив глаза, уставилась на окоченевшую ногу трупа, которая служила ей подушкой. Женщину, которую она готовила, привезли вчера. — Блять! — она вскочила, впиваясь поясницей в каталку позади. Сердце колотилось где-то в горле. А потом пришло сообщение: [Внимание. Зафиксирован источник отчаяния. Расстояние: 600 метров. Рекомендовано начать движение.] — Нет, — сказала она, всё ещё приходя в себя. — Я не могу. Не сегодня. [Рекомендовано начать движение.] — Я сказала нет, — смахнула окно уведомления, как надоевшую муху. Сначала — боль. Не предупредительная. Настоящая. Будто кто-то сжал виски тисками и медленно, методично закручивал. Нана вскрикнула, схватилась за голову и упала на колено, ударяясь о пол — остро, до искр. А потом — сын. Не на секунду, как раньше. Дольше, намного дольше. Он сидел на полу — их полу, в их квартире, — и смеялся. Тот самый смех, заливистый, с захлёбом, четыре зуба разной длины и муж, который заходился ему в тон. Она — та, прошлая, — стояла у плиты и улыбалась. — Нет, нет-нет-нет, пожалуйста, — прошептала, как в бреду. — ПОЖАЛУЙСТА! Убери. [Начать движение?] — Да! Да, я пойду. Убери. Проекция исчезла, будто никогда и не было. Нана встала на подкашивающиеся ноги, колено саднило, и пошла на вызов. С которого вернулась немного на веселе, если вообще можно было так назвать ее состояние лихорадочного блеска в глазах.

***

Всю прошедшую неделю лили дожди, вгоняя людей в состояние амебы: трупов стало больше, работа шла полным ходом. Самоубийцы, сердечные приступы и… дети. Детей она не брала. Сначала старик ворчал, мол, не будет же она ждать, когда он сам займется подготовкой маленького тела, а когда увидел что да — будет, то отстал. Косился, периодически шлепал по ладони, когда она зевала в конце смены, и отправлял спать. Нана в ответ тихо хмыкала и уходила к себе. Рана названного гостя медленно, но верно, затягивалась. Теперь она могла видеть, как под новой розовой кожей, под тонким слоем мышц бьётся сердце. Редко, слабо, но бьётся — уже не тайно. Нана стояла над ним, положив руку на плоскую грудь, и наслаждалась результатами своих страданий. Погладила контур косых мышц, приподняла его бок, стараясь уложить на здоровую руку и поправила поправила одеяло. — Не скучай, — сунула в рот сухой моти, прежде чем уйти. Смена пролетела практически по щелчку пальца, если бы не вызов системы, которая в этот раз отправила Нану не через тернии к звездам, а в соседнее крыло — в помещение, где родственники прощаются с усопшим, которого она готовила буквально позавчера. Ничего примечательного — пожилой старый японец, который смотрел на нее с фото, словно был живой еще минуту назад. Нана принесла искренние соболезнования, пожала внуку руку, выказывая поддержку и сняла с него вину, для лечения сломанной ноги: они попали в аварию вместе. Ей прощали такие вольности, считая, что здесь просто работает невежественная иностранка, так что она быстро вернулась назад, по пути натолкнувшись на старика, который подозрительно пошевелил усами, увидев ее, и ушел в кабинет, громко хлопнув дверью — доводчик был сломан. — Рис закончился, — с неудовольствием отметила уже будучи в комнате. Не то чтобы это было трагедией — она всегда держала в запасе пару килограмм. Но именно сегодня, когда ноги гудели после ночной смены, а в баке плескались жалкие восемь единиц, пустой пакет показался личным оскорблением. Она постояла над ним, взвесила в руке, смяла и бросила в угол. — Отлично, — буркнула. — Просто отлично. Осквернение перевалило за тридцать восемь процентов. Нити спустились к лопаткам, и она уже не смотрела в зеркало — не было сил на лишние расстройства. Светлые пряди вечно выбивались из-под крабика, липли к вискам, и она машинально заправляла их за уши, не переставая хмуриться. — Ладно. Рис подождёт, — решила она. — Сначала ты. Сеанс прошёл как обычно. Ладони легли на уцелевшее плечо — привычное, тёплое. Восемь единиц ушли в пустоту без сопротивления. Нана встряхнула кистями, разгоняя покалывание. Прогресс — двадцать два процента. Зонд сняла пару недель назад: кормила его с ложки — жидкая каша из разваренного риса, — и каждый раз, когда капля скатывалась по подбородку на полотенце, внутри поднималось раздражение пополам с чем-то, чему она не могла подобрать названия. Не жалость или нежность. Просто — ну давай же, глотай, ты же можешь. Он глотал медленно, упрямо цепляясь за жизнь одной рукой. Следующая смена началась с ворчания старика по поводу того, что он уже несколько дней пытается вызвать сотрудника для плановой проверки вентиляции, но тот все никак не приедет. И так каждый месяц. Старик знает, что пацан приезжает не вовремя и задерживается по дате, но упорно вызывает только его. Нана закатила глаза под причитания, натянув перчатки почти до локтя, и встала к столу. Осмотрела фронт работы. Двое: мужчина с сердечным приступом и молодая женщина, причина смерти не установлена. Прикинула, что позже, когда закончат со вскрытием, надо будет подтянуть веки женщине, чтобы глаза были на одном уровне, замазать лопнувшую губу… Старик работал молча, двигая скальпелем ровно, без дрожи. Она ассистировала: подавала инструменты, фиксировала образцы, подписывала пробирки. Руки делали своё, а мысли были не здесь. — Нана. Зажим. Подала. Он зажал лоскут кожи и кивнул на второй стол. — Второй стол. Начинай. — Я не патологоанатом, — скептически отозвалась Нана. — Вскрытие по стандарту. Она со вздохом перешла ко второму столу. Женщина лежала на спине — светлые волосы разметались, лицо спокойное. Чуть за тридцать. Скальпель лёг в руку привычно, разрез вышел ровным. Она работала молча, изредка поглядывая на старика. Тот кивал, когда бросал взгляд от своей работы, — правильно, продолжай. Через два часа она стянула перчатки и села по другую сторону от стола, в кабинете старика, заполняющего журнал. — Ты хорошо работаешь, — сказал он, не поднимая головы. — Для человека без образования. — Спасибо, — искренне произнесла Нана, выдыхая. — Но это не значит, что я подниму тебе зарплату, — ворчливо дополнил старик, скребя ручкой по толстой бумаге. — Я и не просила, — уверила она, не стушевавшись под цепким взглядом. — Если продолжишь в том же духе, то на столе уже окажешься ты, — он осмотрел ее и перевел взгляд на руки, испещренные — теперь уже едва заметными — темными нитями и следами от игл на кистях рук. — Я не пускаю спирт по вене, если вы об этом, — Нана резко опустила рукава. Старик покачал головой, возвращаясь к своему занятию. Вызов пришёл, когда она разувалась, после прогулки до ближайшего супермаркета. [Внимание. Зафиксирован источник отчаяния. Расстояние: 800 метров. Рекомендовано начать движение.] Пакет с рисом и соевым соусом — на этот раз купленным, а не украденным, — она поставила на пол. Старик все-таки поднял ей зарплату вопреки своим словам, хоть и незначительно. Она почти сняла второй кроссовок, наступая на задник, и вздохнула. — Да твою ж мать, — сообщила потолку. — Дай хоть переодеться. [Рекомендовано начать движение.] — Иду, блин, иду, — кроссовок надела обратно. На тротуаре у офисного здания лежал молодой мужчина в дорогом пальто. Вокруг него плавало облако — слабое, едва заметное, только начавшее присасываться. Нана опустилась на мокрый асфальт, чувствуя, как влага просачивается через штаны. Положила руки на грудь и потянула. Облако развеялось сразу, и мужчина открыл глаза. — Скорая уже едет, — соврала она. — Лежите. И ушла, на ходу отряхивая колени. На руке — ни одной новой нитки. Подарок. Жаль, редко. В одну из ночей сидя на полу у койки, она жевала моти и смотрела на мужика. Тот дышал — уже заметно, ровно. Нана машинально считала вдохи. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Почти норма. Взгляд упал на блокнот, край которого надломился и свисал со стола последней исписанной страницей. Прогресс: 22%. Осквернение: 39%. ЭЭ в баке: 12 единиц. Система требовала начать сливать в него эссенцию прямо сейчас, но сил не было. Это занимало время и не всегда быстрое, еще бы был понятен принцип по которому тело решало то помогать сливать энергию, то замедляло процесс. Лотерея. — Двенадцать, — шепнула она и ударилась затылком о стену, — Если бы ты знал, чего мне стоят эти двенадцать. Веко дрогнуло. — Шутишь, что ли? Ещё рано, не рыпайся. Она впилась взглядом в острое лицо, пытаясь уловить движение, но долгое время ничего не происходило. Показалось. Бак был на нуле. Последние двенадцать единиц ушли еще неделю назад. Морг был на удивление пуст. Вызовов нет. Передышка, возможность поспать и перестать ловить краем глаза движения в тенях. Удача, не иначе. Она сидела на стуле, глядя на моти с легкой тошнотой. Просто не могла заставить себя поесть, оттого гипнотизировала полусухую еду уже минут тридцать. Еда — это топливо, если она не будет есть, то не сможет лечить молчаливую тушу на койке. Всю предыдущую неделю холод проникал в нее, спящую на полу, сильнее, чем обычно. Ранее немерзлявая Нана поняла, что стало слишком угловато спать, а обогреватель, висевший над дверью, не спасал ситуацию. Оставалось лишь обессиленно злиться. Всё кончалось — бинты, рис, железо, физраствор, который она периодически заменяла переливанием, ее терпение — и Система, как назло, молчала... [Внимание! Зафиксирован источник сильной эмоции: горе. Интенсивность: средняя. Расстояние: 150 метров. Конвертировать в Эссенцию Эмпатии?] ...или нет. Она отмерла, глядя на оповещение со сложной эмоцией. Не отчаяние, тоска или вина, а горе. Это совсем другое. Живой, здоровый и несчастный человек имеет большой спектр эмоций, которое складывалось в короткое «горе». — Ты хочешь, чтобы я сняла его? — скептически уточнила Нана. [Рекомендуется начать движение.] Она знала с первого дня. Эмоции живых дают больше, чем остатки на мёртвых, но она никогда этого не делала. Морг был проще: мёртвые не смотрели в глаза, не требовали, не благодарили. Их боль не оставалась внутри — она просто проходила сквозь. А живые… Живые цеплялись. Оседали где-то глубже, чем Осквернение. Она не хотела, но мужик на койке дышал и требовал все больше и больше. — Ладно, — стул скрипнул. — Иду. Женщина сидела на скамейке в сквере у морга в пальто не по погоде. Лет сорок. В руке — мокрый платок. Нана присела на край скамейки. — Вы в порядке? Глупый вопрос. Женщина покачала головой и вдруг заговорила, словно именно этого ей и не хватало, — быстро, сбивчиво. Про сына, аварию, что врачи сказали — надежды нет. Про то, что она не знает, как жить дальше. Очень уместно думать об этом сидя у морга. Нана слушала, и чужое горе заполняло воздух, оседая на дне души склизкой и неприятной мокротой, которую нельзя было выкашлять. Система ждала. — Можно? — она неуверенно протянула руку. Женщина кивнула. Нана сжала ладони женщины крепко, чтобы передать всю свою поддержку и веру в нее. [Конвертировать эмоцию: горе. Интенсивность: средняя. Подтвердить?] — Да, — тихо шепнула под нос. Эссенция потекла — тёплая, горькая. Как чай без сахара, последний взгляд, невысказанные слова о любви и еще что-то, что может понять только женщина, потерявшая ребенка. Двадцать единиц. Двадцать две. Двадцать пять. Женщина выдохнула, опуская плечи, и легонько похлопала Нану по сжатой руке, отпуская. — Спасибо... Я не знаю, что вы сделали, но стало легче. — Я ничего не сделала, — Нана встала и ободряюще улыбнулась, глядя в темные от слез глаза. — Вы сами. Она пошла обратно на ватных ногах. В голове — пустота, в груди — чужая боль и тоска. Вину, осевшую на корне языка морской солью, предстояло переварить. Нана остановилась, не дойдя до входной тяжелой двери, и посмотрела под ноги, в лужу на асфальте. В мутной воде отражались облака и темный силуэт. Она наступила, пачкая обувь, и зашла. Уже в каморке села на пол и долго вливала в мужика всё — двадцать пять единиц, разом. Система сопротивлялась, не хотела отдавать эссенцию в пустоту, как обычно. Предупреждения мешались с информацией о прогрессе, и она их смахивала, чтобы не застилали обзор. [Прогресс Исцеления: 24%.] — Вот так-то лучше, — в голосе проскочили подбадривающие нотки. Говорить больше не хотелось. Она легла на пол, поджала колени и закрыла глаза.

***

Палец дрогнул через три дня. Она заканчивала сеанс и отвернулась к столу записать цифры, когда краем глаза уловила движение, замирая в полоборота. Указательный палец на уцелевшей руке дрогнул. Поднялся всего на миллиметр. Снова опустился. И ещё раз. Три. — Эй, — голос сел. — Ты слышишь меня? Четвёртое движение было последним, которое она увидела. Нана стояла с блокнотом и ручкой в руках и не могла пошевелиться. Сглотнула вставший в горле ком и положила блокнот на стол — аккуратно, как стеклянный. Со скрипом опустилась на стул напротив и потерла лицо руками, чуть сильнее положенного надавливая на глаза. Запустила пальцы в сухие волосы и какое-то время еще наблюдала за своим… пациентом. — Ты пошевелил пальцем. Ты, блять, пошевелил пальцем, — шептала она, натягивая одеяло на мужчине под подбородок. Ночью Нана сидела на полу и смотрела на его руку, не мигая. Палец больше не двигался, но она ждала. В этой тишине можно было сойти с ума. Ничего не происходило и пришлось подняться, чтобы размять затёкшие ноги; под гудение камеры за стеной она налила чай. — Знаешь, я за год поняла одну вещь: неважно, кем ты был. Если ты можешь пошевелить пальцем — ты уже не труп. А если не труп — значит все было не зря, — поморщилась, хлебнув кипятка. Посидела, обнимая ладонями новую кружку, — подарок от старика — и снова обратилась в пустоту. — Представляешь, первые полгода после рождения ребенка были сущим адом для меня. Думала, что никогда не высплюсь и вообще… — мысль прервалась, — Знала бы я, как ошибалась. Нана промолчала, возюкая пальцем по капле чая на столе. — Я не знаю, зачем ты системе, — горько хмыкнула, — Я не знаю, зачем я системе. Может, она вообще на тебе заглючила и я теперь переливаю из пустого в порожнее? Чёрт… Она допила, поставила кружку на маленький стол с громким стуком и, не раздеваясь, легла на куртку, которая всё ещё служила подушкой — пока не купила новую, всё время находились более важные траты.

***

Как-то вечером Нана прогуливалась по канцелярскому магазину, подбирая себе новый блокнот подешевле, и кинула взгляд на пестрый календарь, висевший красным пятном среди блеклых стеллажей. Красивая красно-огненная нэдзуми с блестками указывала кончиком тонкого хвоста на название месяца. Нана скосила взгляд ниже, прошлась по витиеватым цифрам, отмечая для себя счастливую дату, и расширила глаза. Целый год. Год с момента, как она начала лечить этого странного мужика. Год недосыпа, головных болей и ожидания чуда. Чудо не свершилось: следующий день начался с того, что её вырвало чёрным. Она стояла над раковиной в старой душевой, вцепившись пальцами в холодный фаянс, и смотрела, как вязкая жижа стекает в слив. Нити на руках пульсировали — не больно, но ритмично. Осквернение перешагнуло порог в сорок процентов и было уже на отметке ближе к пятидесяти. Она почти привыкла и к тошноте, и к редкой рвоте, когда все, что было съедено, выходило вместе с нефтяными лужами. Нана каждый раз пыталась предугадать момент, когда снова скрутит, но не выходило ни разу. Старик косился, когда она прижимала ко рту сгиб локтя, не давал касаться рта перчатками, когда забывалась, — но всегда молчал. Вода освежила мысли. Пришлось вытирать рот рукавом: все два полотенца, которые были в её распоряжении сушились. Рукав был несвежий. Впрочем, как и всё остальное. Она скрипнула дверью, в очередной раз запинаясь о невысокий алюминиевый порожек мыском, выругалась и остановилась, понимая, что что-то не так: оглядела комнату, кинула взгляд на тело и вздохнула, снимая халат. Стоп. Тело. Нана медленно подошла ближе и наклонилась, замирая. Глаза… Глаза были открыты. Он смотрел в потолок, и это был не тот пустой взгляд, который был ожидаем при пробуждении; смотрел осмысленно, пытался понять, где находится. — Эй, — позвала она дрогнувшим голосом и махнула ладонью перед его носом пару раз. — Ты меня видишь? Он моргнул медленно, с усилием, и перевёл взгляд на Нану — тёмные глаза, мутные, но живые. Смотрел долго, прежде чем глаза закрылись, — то ли от усталости, то ли еще от чего. Она постояла, не двигаясь еще какое-то время, и выпрямилась. Руки дрожали, не могли удержать кружку с водой; расплескивлись капли на пол, не донесенные до губ. [Внимание. Зафиксирован источник отчаяния. Расстояние: 400 метров. Рекомендовано начать движение.] — Да твою ж мать! — костяшки побелели, — Он ведь только что глаза открыл, беспощадная ты сука. [Рекомендовано начать движение.] — Иду я, иду. Куда денусь.