Фильтр

Первые дни были самыми трудными. Не потому что он умирал — он не умирал, и это само по себе было чудом, — а потому что Нана понятия не имела, что делает. Система требовала лечить, но не объясняла как. Просто: [Начать Исцеление] — и она начинала. Просто: [Эссенция Эмпатии истощена. Рекомендовано пополнить запас] — и она шла в морг, к телам, к вызовам. Возвращалась. Вливала. Снова шла. И так по кругу, как дрессированная белка с интерфейсом в голове. Он лежал на столе там же, где она его оставила в первый день. Рана и не думала затягиваться. Грудная клетка не двигалась. Иногда она наклонялась к самому лицу — близко, почти касаясь носом его щеки, — и ждала. Минуту. Две. Упиралась руками в колени, и спина начинала ныть от неудобной позы. Через какое-то время замечала: слабое, едва уловимое движение. Редкое, будто тело вспоминало, что когда-то умело дышать, и пробовало снова. Живёт. Еле-еле. Она выпрямлялась, растирая ладонью поясницу, — та отзывалась тупой болью, привычной уже, — и шла за чаем.

***

[Внимание. Зафиксирован источник отчаяния. Расстояние: 300 метров. Рекомендовано начать движение.] Она как раз допила — кружка была ещё тёплой. Хорошая кружка, между прочим, да, с отбитой ручкой, но глубокая, на триста миллилитров. Держала её обеими ладонями и смотрела на сообщение с тем особенным выражением лица, которое приберегала специально для Системы. Смесь усталости, раздражения и чего-то похожего на «да иди ты». — Сейчас, блин? Я только присела. [Рекомендовано начать движение.] Знакомая боль в висках. Лёгкая. Предупредительная. Она вздохнула — шумно, полной грудью, — и поднялась. Кружка оказалась на столе мимо подставки. Пусть. Всё равно тут некому делать замечания. — Ладно, иду я! Но учти — если там опять пьяный, я с него не только ЭЭ сниму, — она покачала указательным пальцем в воздух. Система не ответила. Источник отчаяния оказался пожилой женщиной. Та сидела на скамейке в парке с серым лицо и прижимала скрюченную руку к груди. Нана подошла ближе — и замерла. Вокруг женщины висело… что-то. Она не видела это глазами, скорее — чувствовала. Как холод или запах гнили. Тёмное, маслянистое пятно, прилипшее к плечу, к шее, к голове. Опять эта дрянь. Она поморщилась — скорее рефлекторно, чем осознанно, — и мягко коснулась руки женщины. [Обнаружено инородное воздействие. Тип: неизвестен. Уровень угрозы: низкий. Рекомендовано Исцеление.] — Да знаю я, сама вижу, — огрызнулась она. И потянула. Грязная энергия потекла в неё не как от обычной раны — хуже. Холодная. Липкая. Царапала изнутри, оседая чёрной каплей где-то в груди. Нана стиснула зубы — желваки заходили под кожей, — но руки не отдёрнула. Наконец, женщина вздохнула — глубоко, с облегчением, — и открыла глаза. — Вы... кто вы? — Санитар, — соврала Нана и выпрямилась, отряхивая колени. — У вас был… Э… приступ. Сейчас уже лучше. Идите срочно к врачу. Женщина закивала. И Нана развернулась, уходя до того, как начались благодарности. Она не любила благодарности, те заставляли чувствовать себя обязанной. А она и так была обязана всем — Системе, мужику на столе, старику, самой себе. Ещё один долг в коллекцию не влезал. На руке свежая нитка — осквернение подросло на процент. Нана потёрла запястье большим пальцем — машинально, как трут зажигалку, — и зашагала обратно. К концу первой недели она заметила полоску. Тонкая — в сантиметр, не больше. Новая кожа по самому краю раны, там, где чёрный оплавленный срез. Она потрогала её пальцем. Тёплая. Живая. Дыхание перехватило, и губы растянулись в облегчённой улыбке. — Ну и ну, — сказала она. — Ты всё-таки решил остаться. Конечно же, он не ответил. Но ей показалось, что воздух в прозекторской стал чуть менее мёртвым. Она поправила простыню на его плече — та самая рука, уцелевшая, единственная, — и задержала ладонь на секунду дольше, чем нужно. Кожа была прохладной, но не ледяной. Уже прогресс. Вечером того же дня к ней зашёл старик. Он редко заходил в прозекторскую после смены. Обычно просто сухо кивал из дверей и уходил. А тут вошёл и остановился у стола. Долго смотрел на тело и наконец перевёл взгляд на неё. Глаза у него были тёмные, как маслины, и такие же непроницаемые. — Нана. — Да? — оторвалась от блокнота, поднимая голову на голос. Ручка осталась в пальцах, зажатая, как сигарета. — На столе его держать нельзя. Спрашивать, знает ли он, не стала: глупый вопрос. Если бы не знал — не пришёл бы. Просто кивнула, отложила ручку. — Я… Что-нибудь придумаю. — Перетащи куда-нибудь, — он помолчал, пожевал губу. — Но здесь — нельзя. — Да… — рассеянно покивала в ответ, — Поняла. Старик кивнул, вышел и больше никогда не возвращался к этому разговору. Ночью она перевезла тело в свою каморку. Каталка скрипела на поворотах, колесо застревало в дверном проёме. Она ругалась шёпотом, когда толкала плечом двери, поправляла простыню, которая всё время сползала. Пот уже пропитал весь рукав, которым она вытирала его, но не останавливалась. В каморке еле перевалила его на свою койку — стараясь не задевать раны, — поверх клеенки, которую постелила заранее, и укрыла тонким одеялом. Сама легла на полу, подстелив куртку. Руки дрожали — не от страха, от нагрузки. Он был тяжёлый, зараза. Даже без полного комплекта конечностей весил больше, чем она сама. Было холодно и тесно: ее каморка не была рассчитана на двоих, а тело еще и заполняло помещение неприятной смесью запахов фармалина, запекшейся крови и старого пота. Другого жилья она себе позволить пока не могла — придется терпеть. Но зато теперь он лежал не на столе. Тем лучше. Она немного постояла, переводя дух, огляделась: нужно было придумать, на чем прикорнуть. Старая куртка, в которой она ходила, вполне могла сойти за подушку, но пол… Нана вздохнула и ушла в небольшую прачечную, где хранила простыни для тел. Взяла парочку, прижимая холодную ткань к груди, воровато оглядываясь, будто кто-то мог ей что-то сказать. Белая простынь на полу выглядела чуждо, но выбирать не приходится. Вчетверо сложенные две простыни слабо складывали холод, хотя и лучше, чем ничего. Нана закрыла глаза, обнимая колени, и впервые за неделю уснула без сновидений. На вторую неделю пояс на штанах стал свободнее. Не критично, всего на палец, ладно, два пальца. Затянула ремень на дырку туже и забыла. Но через пару дней бросила взгляд в зеркало — маленькое, мутное, висевшее над тумбочкой в углу каморки, — и замерла. Лицо осунулось, скулы проступили резче, а под глазами вообще залегли такие тени — не синие даже, а серые, как старая пыль. Худею… Ну и ладно, с меня не убудет. Она никогда не была худышкой. После родов вес держался — восемьдесят кило при росте сто шестьдесят пять, и она не парилась. Муж любил, а сыну было мягко на руках. Здесь же… здесь еды не хватало. Деньги уходили на бинты, на железо в таблетках, на лампочку для каморки, которая перегорела на прошлой неделе. Себе она покупала лапшу и рис. Иногда была рыба по скидке. Чай, впрочем, она и так всегда пила без сахара. Она не голодала, нет, просто ела меньше, чем тратила. Система жрала ресурс, непонятный и нужный — этой же системе — мужик жрал ресурс, вызовы жрали ресурс. А она была фильтром. Губкой, через которую всё это проходило. Ничего. Губка тоже худеет, когда её выжимают. Она плеснула в лицо холодной водой и пошла на вызов. Вечером, сидя на полу у койки, она ела лапшу из пластикового контейнера и смотрела на мужика. Он лежал всё так же — неподвижно, пусто, но полоска на краю раны стала заметно шире. Заметившая это утром Нана весь день ходила с этим знанием, как с монетой в кармане. — Знаешь, — сказала она, пережёвывая, — я вот думаю. Может, ты серийный убийца? Ты ж весь в шрамах. Или вообще маньяк. — Наколола палочками ещё лапши. — А я тебя спасаю тут, трачу на тебя свое время. И ради чего? Ради полоски кожи! Надеюсь, у тебя внутри там тоже что-то восстанавливается, а то будет полный… бесперспективняк. Она замолчала, пожевав. — Хотя нет, вообще-то я не ради тебя это делаю. Ради себя. Чтобы эта долбанная система перестала меня доканывать и угрожать, понимаешь? Он не ответил. Конечно нет. Но ей показалось, что воздух вокруг стал чуть теплее. Она медленно доела уже остывшую лапшу и поставила пластиковый контейнер на стол. От чего-то на сердце упала тоска, подкидывая в памяти счастливые моменты прошлой жизни: теплый кофе из кофемашины, которую притащил муж, видя как она зашивается без сна, грубые, мозолистые руки на животе и пушистая макушка сына у носа. Нана всхлипнула. Так не хватало любимой собаки: запустить пальцы в кудрявую шоколадную шерсть перед сном, помять длинные уши и дать полизать ладонь в благодарность. Снова быть чертовым фильтром для этого обезумевшего мира, который ей уже осточертел, — завтра… [Внимание. Обнаружен источник отчаяния. Радиус: 653 метра. Рекомендуется начать движение.] … или сегодня.

***

К концу первого месяца она заметила неприятную деталь — острый локоть своего невольного пациента. Среди этой беготни, недолгого сна и чертовых бумажек для похоронного бюро, имеющего контракты, наверное, со всеми близлежащими небольшими больницами (конечно, это было не так, но бумаг была уйма), она как-то не обращала внимания даже на себя, но так забросить его?.. Не то чтобы он был толстым раньше, конечно нет, но теперь оставалась лишь тень. Огромный мужик, который едва помещался на койке, становился меньше с каждой неделей. Плечи — всё ещё широкие, но ключицы уже выпирали, острые, как вешалка. Тазовые кости проступали под кожей, и мышцы на уцелевшей руке стали мягкими. Дряблыми, как у старика. Нана заметила это, когда меняла повязку. Приподняла край бинта — и замерла, прикрывая веки. Там, где раньше был трицепс — не то чтобы она разглядывала, просто запомнила, — теперь провисала кожа. — Ты себя ешь, — осенило, и она постучала себя ладонью по лбу, — Какая же я дура, тело жрёт само себя, потому что жрать больше нечего. Он не ответил. Но теперь это молчание казалось ей не мёртвым, а каким-то... терпеливым. Как будто он ждал. Чего? Пока я придумаю, как тебя кормить? Нана плюхнулась на стул, поставила локти на колени, и уставилась в стену. Думала. Эссенция лечила повреждения, — точнее Нана их лечила, — медленно затягивала рану, по чуть-чуть. Но калорий-то не давала. Не давала белок. Жиры. Углеводы. Всё, что нужно живому телу, чтобы не жрать само себя. Она могла вливать в него энергию сутками — и он всё равно будет худеть, пока не останутся кожа да кости. Значит, надо кормить обычной едой. И раз через рот он не может, значит... Пальцы сошлись на переносице. В висках и глазах начинала пульсировать знакомая боль усталости. — Значит, зонд, — резюмировала вслух. — Через нос, в пищевод, в желудок: видела такие в больнице, когда сын лежал... Она осeклась. Сын. Он лежал в больнице с пневмонией — температура под сорок, она сидела у кровати трое суток, — и там, на соседней койке, лежал мальчик с зондом. Он был совершенно один, Нана иногда подходила к нему просто подержать за руку, дать тепло, изредка помогала медсестре приподнять голову и другие мелочи. — Короче, — сказала Нана, вставая, — нужен зонд. И смесь. И деньги. Денег нет, значит, будут.

***

В аптеку Нана пошла на следующее утро. В кармане — половина зарплаты, которую она выторговала у старика раньше положенного срока за дополнительные смены. Вторая половина ушла на бинты, новую лампочку (как же ей осточертела эта допотопная проводка) и рис. Она посчитала, прикидывая, хватит или нет. Хватало. Фармацевт — молодой парень в белом халате и с еще не сошедшими подростковыми прыщами на подбородке, — посмотрел на неё с подозрением. — Рецепт? — важно спросил он. — Утерян, — невинно пожала плечами в ответ. — Больной дома. Я сиделка. — Энтеральное питание и зонд? — Оно самое. Три упаковки. Он колебался. Она же смотрела на него прямо, спокойным, ровным взглядом, не мигая. Знала как он работает. Когда-то Нана так смотрела сначала на преподавателей в школе, потом и универе, все без исключения бесились и называли его змеиным; потом взгляд работал уже на клиентов, которые пытались увильнуть от оплаты. Помощник юриста — это тоже работа с людьми. Иногда с очень… неприятными. Парень моргнул первым, для японца еще слишком долго терпел, и пробил чек. Она положила деньги на прилавок и забрала пакет. Уже на улице, отойдя на квартал, выдохнула и прижалась лбом к холодной витрине. — Блять, — стекло приняло в себя глухой стон. — У меня теперь нет денег на еду. Она постояла так еще какое-то время, собираясь с силами, и пошла обратно. По пути… домой она разглядывала редкие яркие вывески, — все-таки не центр, который своими ночными огнями мог вызвать приступ эпилепсии даже у здорового, — и шоркала ногами по земле. Изучающие взгляды редких прохожих игнорировать было уже делом привычки: она поднимала голову вверх и выпрямляла спину, но атмосфера все равно давила. Наверное, именно по этой причине и старалась не высовывать нос из бюро, контактируя лишь со стариком, залетными санитарами и, зашедшими не в ту дверь, родственниками усопших. Ее, в принципе, все устраивало: старик не требовал от нее каких-то особенных обращений, ведь ей это было чуждо, а остальные сами не шли на контакт, полагая, что она не разговаривает на японском. Иногда была скука по обществу, шумные компании были любимым местом: там харизма сама несла Нану по волнам. Но сначала была беременность и компании отвалились сами собой, потом годовая изоляция внутри маленького мира, теперь же… Теперь она стоит посреди коморки, прикидывая, как будет впервые в жизни ставить зонд. Инструкция лежала на столе — листок на японском, с картинками. Она перечитывала каждый шаг, шевеля губами. Ноздря. Глотка. Пищевод. Только не в лёгкие. Если зонд окажется в лёгких — он умрёт, в смысле, умрет насовсем. Руки дрожали. Одно дело — лечить через Систему, когда та практически сама вела процесс. Другое — своими руками, без подсказок. — Смотри, — сказала мужику, покачивая в руках инструкцию, — Я вот вообще не медсестра. Я вообще помощник юриста, хоть на данный момент мое развлечение — трупы, так что если ты задохнёшься — сам виноват. Нечего было умирать. Он лежал неподвижно и дышал. Редко-редко, едва заметно, но дышал. Она глубоко вдохнула и наклонилась, вводя трубку. Медленно. Осторожно. Наблюдала, как зонд сначала проходит через носоглотку, а потом тело чуть сопротивляется — рефлекс, — и расслабляется. Закрепила пластырем на щеке и подключила пакет. — Фу-у-х, ну вот, — наконец выдохнула она, откидываясь на спинку стула, — Теперь ты питаешься через трубку. Как космонавт или… овощ? А-а-а, не знаю! Выбирай сам. Он не ответил, но хотелось бы верить, что цвет лица стал чуть менее серым, и что дело не в новой лампочке. Вызовы продолжались. Конечно же они продолжались, не могли не. Иногда — простые, иногда — сложные. К концу второго месяца Система привела её в переулок за вокзалом. Там лежал мужчина — молодой, в деловом костюме, — и задыхался. Вокруг него висело облако. Не дым, не туман, а что-то, чего она не видела глазами, но чувствовала всем телом — холодное, плотное, злое. Оно обвивало его шею. Душило. Тёмная дрянь. Опять. И с каждым разом всё гуще. Она не знала, откуда это берётся, почему вызовов становится больше, но чувствовала: что-то в городе меняется. Что-то растёт и копится, как гной под кожей. Нана опустилась на колени рядом с мужчиной. Облако давило — холодное, враждебное, — но она уже не обращала внимания. Привыкла. Положила ладони на грудь — туда, где облако было гуще всего, — и потянула. Энергия потекла в неё медленно, с сопротивлением. Как будто тёмная дрянь не хотела отпускать жертву, цеплялась за неё, пускала корни. [Прогресс Исцеления: 67%. Рекомендовано увеличить подачу Эссенции Эмпатии.] — Да знаю я! — рявкнула она. — Не мешай. И резко рванула так, что перед глазами вспыхнули искры. Облако развеялось, разлетелось клочьями, осело чёрной пылью на асфальте — невидимой, но она чувствовала её, чувствовала, как та впитывается в подошвы, как поднимается по телу. Мужчина задышал — судорожно, жадно, — и открыл глаза. — Что... что это было? — прохрипел он, расфокусировано рассматривая лицо перед собой. — Плохо вам было, — она встала, потирая ладони. — Идите домой, вдруг снова поплохеет. И ушла, почесывая две свежих нитки на руке. Осквернение скакнуло на два процента за раз и это было неприятно, но будто кто-то вообще хоть раз интересовался ее мнением, кроме старика, который дал свою фамилию, когда она восстанавливала документы по программе потери памяти. Поручился за нее, даже не подозревая, кто она и кем была. Deus ex machina, не иначе. Нана хмыкнула невеселым мыслям, скользя по витринам магазина с едой взглядом. Почти месяц безвылазных вызовов — Система точно взбунтовалась, гоняя ее денно и нощно — стоили ей рассудка. Сначала краем глаза цеплялись тени, которые принимались их за ту темную дрянь с вызовов, потом казалось, что кто-то заходит в комнату, пока она пишет. Но стоило поднять взгляд и дверь была закрыта. Ночью, когда удавалось уснуть, ловила сонный паралич. Было понятно, что мозг просто отказывался работать, она прекрасно это осознавала, но это осознание вообще никак не помогало. Даже имея подобный опыт раньше, единственное, что было плюсом — она перестала обращать внимания на эти вещи. Так что когда было обнаружено свежее ребро — как иронично — глазам своим Нана не поверила. Там, где раньше был оплавленный край — просто рана, мышцы, разорванные и выжженные, — теперь прощупывалось что-то твёрдое. Она провела пальцами осторожно, боясь надавить. Полупрозрачный гладкий хрящ, как у младенца, у которого ещё не сформировались кости. Рёбра — они росли. Да, медленно. Да, неправильно. Без нормальной структуры — кривовато, словно дерево, которое выросло в тесноте. Но росли. Она проверила ниже — там, где край раны уходил к спине. Под пальцами прощупывались новые ткани. Хрупкие. Уязвимые. Одно неверное движение — и он останется парализованным навсегда. Если выживет. Если вообще выживет. Она убрала руки и села на стул. В каморке было тихо — только редкое, едва заметное дыхание. — Знаешь, — обратилась в пустоту, — Я вот думаю: может, ты там, внутри, уже давно всё понимаешь. Может, слышишь меня и просто не можешь ответить, как в сериалах про больницы или фильмах про кому? Или вообще… Нана запнулась, отвлекаясь на урчание в животе — поняла, что давно не ела. Холодильника в комнате не было — непозволительная роскошь, хотя, конечно, иногда она малодушничала и относила свежеприготовленную еду в холодильную камеру, когда торопилась на вызов; здесь же была лишь спиральная плитка, которую старик вытащил откуда-то из закромов и вручил с безучастным лицом. Потом Нана получила на вооружение старую сковородку и сотейник. За водой приходилось ходить в старую душевую, которой давно никто не пользовался, кроме нее. Она достала из-под кровати пакет с моти и поставила сковородку раскаляться. — У тебя растут новые рёбра, — бодро отрапортовала Нана, раскатывая масло по дну сковороды, — И это, между прочим, пиздец как круто. Это значит, что ты не сдохнешь. По крайней мере, не сейчас. Когда моти были готовы, выложила их на тарелку и села. Макнула в украденный с бесплатного столика в Макдональдс соевый соус и принялась молча жевать. — Но если ты меня слышишь, — через какое-то время отмерла она, — имей в виду: когда очнёшься, я с тебя спрошу. За всё. За месяцы моей жизни без сна. За каждую чертову копейку. За то, что я ем какую-то дичь. Ты мне будешь должен. Понял? Он не ответил. Естественно. Она вздохнула, сходила сполоснуть посуду, по дороге чуть не схватив инфаркт, подумав, что наступила на кошку, которой не было, вернулась, налила чай — кипяток, пакетик — и села заполнять блокнот. Прогресс: 4.2%. Осквернение: 28%. ЭЭ в баке: 12 единиц. Сука…

***

Весь следующий месяц вызовы стали усложняться, становились опаснее. Система выла со своим «Начать исцеление?» каждый чертов раз, как она оказывалась в комнате, имея в баке хотя бы одну единицу Эссенции. Дрочила ее по каждому поводу, даже если мимо нее в магазине шел расстроенный ребёнок, которому не купили леденец. Она не снимает Эссенцию с живых принципиально, если потом ей не нужно было лечить. Система это знала, но все равно давила на мозги при каждом отказе. Даже наличие бессознательного тела не могло поколебить ее принцип, выработанный за почти полгода жизни на улице. Нет, она не торч, времена безумной молодости прошли и легкие эйфорические припадки не требовались. Раньше она лечила людей — просто людей, с травмами, болезнями, случайными ранениями. Теперь Система все чаще кидала к тем, кого коснулась тёмная дрянь. Облака вокруг головы, холодные пятна на груди и невидимые щупальца, сжимающие горло… Один вызов был особенно тяжёлым. Девочка, лет семи, лежала на полу в заброшенном доме — как она туда попала? — и не дышала. Вокруг неё висело не облако — целая туча. Плотная, почти видимая. Нана замерла в дверях, чувствуя, как холод пробирается под одежду и сжимается горло от чужого, не своего страха. — Боже, — прошептала она. — Что это? [Обнаружено инородное воздействие высокой интенсивности. Риск для носителя: средний. Рекомендовано Исцеление.] — Средний? — она зашипела. — Ты серьёзно? Нана подбежала и опустилась на колени перед малышкой. Туча давила — холодная, злая, — не хотела подпускать, отталкивала, как магнит одним полюсом. Нана положила руки на маленькую грудь и потянула. Когда она лечила кого-то на вызове — пьяного с порезом, старуху с сердечным приступом, эту вот девочку, — энергия текла в обе стороны. Грязная входила в неё, царапала изнутри, оседала чёрной каплей. Чистая уходила обратно — в рану, в кровь, в клетки. Это был обмен, болезненный, но быстрый. Она брала и отдавала. Как губка, которую сначала макают в грязь, а потом отжимают. Да, противно, но, опять-таки, работало. С мужиком в каморке всё было иначе. В нём не было ничего — ни энергии, ни отклика, ни сопротивления. Только пустота. И она не обменивала — она просто сливала свою энергию в эту пустоту без возврата. Она вливала и вливала часами, днями, неделями. Здесь, с девочкой, всё было быстрее, но и сложнее одновременно. Туча не хотела отпускать, цеплялась, пускала корни. Нана стиснула зубы и потянула сильнее. Энергия потекла. Огромная волна — холодная до боли, до ломоты в костях, до крика, который застрял в горле. Она терпела, хотя пальцы сводило и перед глазами плыли круги, перебирала пальцами, долго отделяя каждое щупальце от тонкого тела. Туча начала редеть, по ощущениям, только часа через два, периодически пытаясь прицепиться к самой Нане, которая безжалостно отрывала каждую присоску. Когда девочка вздохнула, Нана отдёрнула руки. Её трясло в ознобе — мелко и противно. Осквернение скакнуло на четыре процента за раз, и чёрные нитки переползли на плечи. Она чувствовала их кожей, чувствовала, как они пульсируют, разъедают вены. Девочка открыла глаза. — Мама? — пролепетала она, сонно моргая и потянула руки к бледному лицу. — Нет, детка, не мама, нет… — Нана прижала маленькую голову к груди, прокачивая, а потом встала. Ноги держали плохо. — Сейчас я помогу тебе. Она привела девочку к патрулю, что стоял в паре кварталов. Сообщила о том, что услышала детский голос с заброшки и нашла там малышку. Мужчины в форме переглянулись, забирая ребенка, задали пару уточняющих вопросов, и один из них поджал губы, покачав головой. — Ступайте, гайджин-сан, — махнул рукой молодой парень, позволяя ей уйти. Второй полицейский порывался еще что-то сказать, но был остановлен рукой поперек груди. Нана благодарно поклонилась и ретировалась, чтобы не искушать судьбу; девочка махала ей вслед, пока Нана пыталась скрыть давящие нос слёзы. Это случилось позже, примерно через неделю или даже две, как она оставила малышку патрулю. Вызов привёл её к мужчине — пьяный, агрессивный, с разбитой бутылкой в руке. Он был зол и стоял над женщиной — та сидела на тротуаре, прижимала руку к голове, по пальцам текла кровь, кричала на мужчину что-то про деньги, про долг, про то, что он «никто» Нана подошла сзади. — Отойдите, — без церемоний потребовала она. — Я санитар. Ей нужна помощь. Хотелось разобраться с этим вызовом как можно скорее, ночная смена начнется через полчаса и ей надо было успеть добраться до бюро. Мужчина обернулся. Мутно осмотрел её и оскалился жёлтыми зубами. — Гайджин! — сплюнул мужчина на асфальт, — Иди отсюда. [Зафиксирована направленная эмоция: гнев. Интенсивность: высокая. Рекомендовано применить Зеркало. Активировать?] Она замерла. Зеркало. Ветка, которую она ни разу не использовала осознанно. Система предлагала иногда, но она всегда отказывалась. Не видела смысла, если может решить сама. А сейчас — этот мужик смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Не просто злоба, а направленная. Как луч или прицел. Она поняла, что он хочет ударить. — Активировать. Пятнадцать единиц. Мир на секунду вывернулся наизнанку. Его гнев — горячий, красный, вонючий, как перегар, — ударил в носителя. Мужчина замер с занесённой бутылкой. Он моргнул и его рука дрогнула. Мужчина отшатнулся, хватаясь за голову и уронил бутылку, покатившуюся с тихим звонок в сторону стока. — Что... что ты сделала? — прокряхтел он. — Ничего, — сказала Нана, презрительно смотря на его стенания. — Ты сам. Его взгляд метнулся сначала на неё, потом на женщину на тротуаре, и наконец на бутылку. Он что-то пробубнил и ушёл — быстро, почти бегом, втянув голову в плечи. Нана опустилась на корточки рядом с женщиной, осматривая рану на голове. Раздвинула липкие волосы, пачкая пальцы, но убедилась, что рана поверхностная. Женщина что-то скулила себе под нос, но не сопротивлялась. [Обнаружено повреждение ткани. Степень: лёгкая. Начать Исцеление?] — Давай. Пять единиц, и кровь остановилась. Женщина зажмурилась, часто заморгала, и ее легко повело, когда попыталась встать. — С-сасибо, — всхлипнула она. — Ч-что вы сделали? — Ничего, — Нана встала и подала женщине руку, помогая подняться. — Идите домой, время позднее. Он не вернётся. Она еще недолго постояла, проследила взглядом за уходящей жертвой, почёсывая свежую нитку на руке. В баке — минус двадцать, но внутри поселилось странное чувство. Я могу не только лечить. Это прогресс. До морга оставалось два квартала. Надо было торопиться.

***

Повязки Нана меняла каждый день. С некоторых пор — она даже не заметила, когда именно, — на них оставались пятна. Не гной, не сукровица, а свежая кровь. Совсем немного, на самой грани заметности, но она-то видела. Сердце. Оно билось. Слабенько, где-то глубоко, едва проталкивая кровь по сосудам, которые ещё не зажили. Она не придавала значения — ну бьётся и бьётся, бьётся же оно у всех, — просто меняла повязки и шла дальше. Пока однажды утром не вошла в каморку и не увидела лужу. Кровь растеклась по клеёнке, натекла на пол. Тёмная, почти чёрная. Густая. — Блять, — она взвилась. — Блять, блять, блять. Бросилась к койке, схватила его за запястье. Пульс был — слабый, неровный, но был. Сердце, которое полгода едва тащило кровь — слабо, вполсилы, — вдруг заявило о себе всерьёз. Давление подскочило, и сосуды, которые ещё не зажили, дали течь. Каждое сокращение — и новая порция крови уходила в разрывы. — Ты что, совсем уже? — заорала она. — Так же нельзя! Надо постепенно! Надо было предупредить! Действовать пришлось на автомате. Пережать — где? вот здесь, кажется. Влить энергию — закрыть разрывы, укрепить стенки. Кровь всё равно текла по пальцам, горячая, скользкая. Группа крови. Надо знать группу. И систему для переливания. Свою она помнила — первая отрицательная, универсальный донор, ей говорили в роддоме. Но подойдёт ли ему? И где взять всё остальное? Ноги сами несли: она пробиралась сквозь поток людей, распихивая их локтями, и игнорировала вспышки системы, предлагающие снять сливки эмоций. Первая аптека — маленькая, у вокзала. Экспресс-тест был, система для переливания — нет. Она схватила тест, побежала дальше. Вторая аптека — круглосуточная, на центральной улице. Система была. Одноразовая, стерильная, с трубкой и иглой. Она заплатила, под косой взгляд фармацевта, не глядя на цену, и побежала обратно. В каморке, торопясь, набрала его кровь из вены. Пальцы скользили, она вытерла их о штаны и попробовала снова. Первая отрицательная. — Как у меня, — выдохнула. — Спасибо тебе, господи, в которого я не верю. Нана поставила систему. Она не знала, можно так или нет, просто видела в фильмах, но ничего другого у нее не оставалось. Поиск вен в таком освещении было задачей практически невыполнимой, ее вены прятались, уходили глубже, жгут не помогал. Пришлось протыкать кулак. Игла вошла в её вену легко, без особых усилий, — она даже не поморщилась, — кровь потекла по трубке к нему. Без пакета было не понятно, сколько она отдает, но кровь текла в тело примерно так же, как и Эссенция, с одним лишь отличием: это все еще была кровь. Нана внимательно наблюдала за происходящим, уложив руку ладонью вверх на колено, когда алая трубка поплыла, перед глазами на пару секунд кто-то выключил свет. Она моргнула — и мир стал серым, успела выдернуть иглу, прежде чем рухнуть на пол. Сознание возвращалось постепенно, к тому моменту тело начала прошибать дрожь от холода пола. В голове гудело. — Блять, — прошептала она, разжимая тонкую трубку, — Этого наверняка мало. Больше трёхсот за раз она и раньше дать не могла, поэтому завязала с мыслью стать почетным донором. Но в данный момент придется себя пересиливать и просто давать кровь чаще, не дожидаясь потери сознания. Это так же означает, что надо есть больше, купить Феррум и добавки. И мясо, если получится. Она шатко встала, держась за стену — подташнивало, но сейчас это было не важно. Его пульс стал ровнее, чем до переливания и губы, наконец, приобрели оттенок отличный от серого. Проверила повязки — поменять их сейчас не хватило бы сил. Дрожа, Нана опустилась на пол возле мужских ног и привалилась спиной к койке. Закинула голову на мягкое бедро и закрыла глаза.