что для тебя значат закаты?

part 3.

      Новогодняя суета закрутила всех в квартире. Даже вечно неугомонный Чимин сидел за столом, помогая с нарезкой салатов миссис Чон. Праздничная запара была в самом разгаре, каждому было чем заняться, приложить свою руку к созданию не только атмосферы, но и первостепенных составляющих торжественной ночи.       Чонгук добросовестно, вместе с кузеном, тётушкой и мамой занимался готовкой на кухне, безотказно выполняя каждую просьбу. В гостиной переставляли большой дубовый стол Хосок с отцом и его же накрывали, расставляя посуду, свечи и вазы с фруктами. За всей этой суматохой совершенно не было никаких других мыслей, кроме грядущей новогодней ночи, бесконечных блюд и жаркой кухни.       Чонгук устало плюхнулся рядом с другом, соскребающим с дощечки нарезанные мелким кубиком огурцы, и положил голову на его плечо, наблюдая, как маленькие ладошки ловко скидывают овощи в общую миску. Младший успевает своровать ломтик, закидывая в рот и лениво пережёвывая. Практически всё было готово, до Нового Года оставалось четыре часа. Можно было спокойно выбрать одежду, сходить с Паком во двор и слепить символически последнего в этом году снеговика, пока позволяет снежная погода, и подумать о предстоящей ночи.       За всеми делами он даже не вспоминал о вечеринке, даже Чимин не жужжал над ухом, подозрительно спокойно сидя всё это время на кухне. Но Гук уверен, что это затишье перед бурей и стоит им зайти в спальню, как на него обрушится ком писков радости и обязательно хотя бы парочка советов, как одеться, чтобы сразить Тэхёна наповал. Но нужно ли оно было Чонгуку?       Ким был ему интересен, с этим трудно поспорить, и отрицать очевидное просто глупо. Но должен ли он поддаться этому интересу и хотя бы попытаться добиться внимания парня с золотистыми волосами и очаровательными медовыми глазами? Ему пятнадцать, Тэхёну девятнадцать, да и Чон даже не знает, заинтересован ли старший вообще в парнях. Может его лояльное отношение вызвано лишь тем фактом, что Чонгук младший брат одного из его друзей? И эта напускная доброта – просто акт вежливости и дань крепкой мужской дружбы. Это… звучит логично. Как бы ни было грустно уходить от своей розовой через стекляшки очков реальности.       Где-то в глубине души свернулась клубочком маленькая дрожащая надежда, не поддающаяся рациональному разуму. За этот клубочек Чон и будет цепляться, чтобы окончательно не разочароваться в суровой реальности бытия.       Вымотанный Пак упал спиной на диванчик позади себя, заставляя Гука поднять голову, и драматично простонал, будто не салаты рубал, а разгружал сверхурочно вагоны. Приукрасить Чимин любил, и этого у него не отнять. Но никто и не собирался. Все привыкшие к широкому эмоциональному диапазону блондина, чьё настроение прыгает, как сайгак по горам, и высаживает на качели даже самую стойкую тётушку Мэй. Её титаническому терпению можно при жизни ставить памятник, как и её сестре, которая с таким же вселенским пониманием относится к выходкам подростков и особенностям их непростых характеров.

⋆⁺₊⋆ ☀︎ ⋆⁺₊⋆

      По двору разлетается эхом смех двух резвящихся подростков, получивших добро выйти на улицу после добросовестной работы. Чимин прикладывает все силы, чтобы перебирать ногами по высоким сугробам в побеге от преследующего его кузена. Ботинки проваливались глубоко под снег и наполнялись им по самую щиколотку. Носки и штанины насквозь промокли, обещая тазик соплей на утро, если замёрзнуть ещё хоть немного подольше. Но когда это останавливало от веселья хоть кого-то? Парни обстреливали друг друга снежками, гоняясь по детской площадке, и рассыпались самым искренним невинным смехом, доходящим до окон скромных пятиэтажек в округе.       Прямо по затылку прилетает крепкий комочек снега, и Пак почти потерял равновесие от неожиданно точного удара по бедовой голове, хватаясь за место ушиба мокрой варежкой. Чонгук испуганно воскликнул, осознавая, что не рассчитал силу и зарядил слишком уже увлечённо. Он ускорил шаг, подбегая к недовольно пыхтящему брату:       – Ох, прости, пожалуйста! Я немного не рассчитал.. – Гук положил ладонь на плечо друга и наклонился, заглядывая в хмурое лицо и виновато рассматривая масштаб трагедии. – Сильно больно?       Блондин свёл брови на переносице и поднял взгляд из-под мокрой от снега чёлки на блестящие глаза младшего. Как бы они ни стебали друг друга, всерьёз обидеть или сделать больно они не могли, какие бы конфликты ни возникли. Поэтому Чимин прекрасно знал, что эти ореховые глазки значат вселенское чувство вины и искренность за проступок. Но надо же было поиграть немного на доверчивости брата, поэтому Пак театрально простонал, потирая затылок:       – Теперь будет шишка! Вот спасибо, Чон Чонгук, уважил так уважил, – он надеялся на свою силу воли, стараясь не рассмеяться с жалобно надломленных бровей на лбу Гука, испуганно засматривающегося на голову старшего.       – Прости, я не специа-       Чим словно пантера накинулся на кузена, опрокидывая в ближайший сугроб и падая следом, не удержав равновесия. Чонгук пискнул испуганно, машинально хватаясь за локти Пака, утащив тем самым за собой. Снег завалился за воротник, контрастируя холодным пухом с разгорячённой мокрой спиной, рассыпался по лицу, заставляя зажмуриться и раскрыть рот от отрезвляющей прохлады. Штаны и куртка намокли моментально, тяжелея от растаявшего снега.       Парни в обнимку лежали в большом сугробе и не могли перестать смеяться, разглядывая нависшие над городом звёзды, которые не были спрятаны за тяжёлыми снежными тучами в эту ночь. Братья улыбались, приводя сбившееся напрочь дыхание в норму. Ноги начинали замерзать, пуская по всему телу дрожь, мокрое лицо покалывало от холода, мороз щипал за обнажённые участки разогретой после игры кожи.       – Как думаешь, следующий год будет чем-то отличаться от этого кардинально? – разрезал тишину притихший запыхавшийся голос Чимина, чьи объятия хоть как-то грели продрогшее тело брата.       – Ну-у.. мы перейдём в старшую школу. Возможно, нас распределят в разные классы, и ты перестанешь доставать меня на каждом уроке, а на переменах я буду грустно сидеть на подоконнике в классе и жевать сэндвичи в гордом одиночестве, потому что кроме тебя у меня никого нет и не надо, – как на духу выдал Гук, уже готовясь получить щелбан. Получил.       – Вообще-то я о более оптимистичных изменениях, а не депрессии и экзаменах, – Чимин с трудом из-за намокшего пальто закинул ногу на брата, вжимая глубже в сугроб. – Например, отношения или путешествие. Я никуда никогда не ездил, не летал никогда на самолёте, не ходил в январе в шортах по пляжу.       Блондин грустно вздохнул, рассматривая далёкие мерцающие точки звёзд, раскиданных по чёрному небу в хаотичном пейзаже. Перерисовать бы себе их на потолок в спальне, чтобы каждую ночь перед сном составлять созвездия и мечтать о чём-то далёком, недостижимом. Взгляд Чонгука был направлен туда же, а ответ крутился в голове, спустя долгие секунды слетая с губ:       – Всё у нас будет, Чим-Чим.       – Ладно, пойдём, я жопы не чувствую уже, – с горем пополам Чимин поднялся, помогая встать другу, и недовольно зашипел, чувствуя, как окоченели пальцы на ногах и обмёрзли щёки. Нужно бежать домой греться и менять одежду, иначе весь праздник накроется медным тазом и закончится высокой температурой, а это такая себе альтернатива.

⋆⁺₊⋆ ☀︎ ⋆⁺₊⋆

      – Можно я на Новый Год лягу спать и умру? У меня сейчас спина разломится, и позвоночник высыплется в трусы, – изнемождённый прогулкой Чимин падает спиной на мягкую кровать, закрывая глаза после казавшихся бесконечными приготовлениями чуть ли не с обеда и выматывающих догонялок по сугробам. Его волосы были ещё влажные после согревающего душа, а растянутая футболка брата задралась, обнажая полоску кожи на животе.       – Можно, конечно, я и без тебя на вечеринку сходить могу, – Чон лёг на живот рядом, поднимаясь на локтях, и подмял под себя подушку, наблюдая за моментальной реакцией кузена. Тёмные мокрые волосы непослушно липли ко лбу и щекам, снова и снова спадая на лицо, сколько ни поправляй.       – А нет, я не так уж и устал, знаешь, – блондинистая макушка мгновенно приподнялась, а глаза тут же загорелись озорным блеском, не предвещающим ничего хорошего. – Уже погладил ту самую прозрачную рубашку?       – Боже, Чим, побереги меня от своих гейских намёков. Мне даже шестнадцати нет, а ту рубашку я купил по глупости и больше никогда не надевал, – шатен разочарованно простонал, закатывая глаза, и уткнулся лицом в подушку.       – Но тебе и не двенадцать уже. У тебя такая жопа, что грех в скинни не засветиться, – друг хлопнул со смачным шлепком по выпяченным ягодицам младшего. – Даже я засматриваюсь иногда.       – Господи, блять, ты невыносимый, – Гук замахнулся подушкой, впечатывая её в лицо брата, чтобы тот хоть на минуту заткнулся.       Тот валится обратно на кровать, утопив гогот в плотном наполнителе подушки. Чимин больше не рискует поднимать эту тему, зная, что младший хоть и не разозлиться, но шамарнуть смачно может, чтобы жизнь малиной не казалась.       На кровать, стул, пол и тумбочку летят из шкафа вещи Чонгука. Парни устроили целый мозговой штурм «в чём же пойти кролику Гуку». После не одного десятка вариантов перед зеркалом в полный рост, их выбор падает на чёрные джинсы на высокой посадке и длинный, мешковатый кремовый свитер, свисающий из-за гигантского размера с плеча.       Шатен сидел на кровати напротив кузена, закрыв глаза, пока тот водил мягкой кисточкой по веку Гука, укладывая светло-коричневые тени лёгкой дымкой и снова набирая косметику из палетки, которую втихую спёрли парни с комода миссис Чон. Идея сделать неброский макияж пришла спонтанно и, естественно, в светлую, в прямом смысле этого слова, голову.       С какого-то хрена Пак решил, что умеет пользоваться тенями, ведь учился по видеоурокам базовому нюдовому макияжу. Зачем? Да хрен эту пубертатную язву знает. Но честно признать, блондин не обманул, умело, со знанием дела, тушуя в уголке глаза сухую текстуру цвета бисквита и создавая градиент в кофейный оттенок.       Чонгук хихикал от непривычных щекочущих прикосновений кисточки к тонкой коже век, но послушно сидел, даже не шелохнувшись, пока кузен, возомнив себя визажистом первого разряда, орудовал сворованной косметикой и сам ахнул, когда младший открыл глаза, хлопая ресницами, на которые осыпался бледно-розовый шиммер.       – Ох, ну не золотые ли у твоего братишки руки, а? – Чимин гордо расправил плечи, затёкшие после неудобной позы креветки, наблюдая за реакцией. – Да и тебе идёт, знаешь, прям модельное личико такое теперь, – он обернулся к зеркалу у кровати, в которое смотрелся Чон, пытаясь понять, нравится ему такое или нет.       Гук встал, подходя ближе и вглядываясь в своё отражение, восхищённо раскрыв губы. Его тёмные глаза теперь были выделены молочно-бежевым акцентом, а маленькая, едва выходящая за уголок глаза коричневая стрелочка, тёмной тушёвкой подчёркивала его нижнее веко, визуально расширяя и без того оленьи глаза. Чон покрутил ещё лицом, рассматривая действительно красивый макияж, и издал очередное тихое «вау…».       – Признаю, твои уроки не прошли зря. Это и правда выглядит лучше, чем я ожидал, – парень плюхается рядом со счастливо просиявшим братом, хлопавшим радостно в ладоши.       Схватив в руки косметику, блондин подскочил к зеркалу и сел на пол перед ним, принимаясь наводить такой же марафет и себе. Чонгук улёгся на спину, выставляя перед лицом руки, сжимающие телефон. Камера не передавала так чётко профессионально растушёванный градиент на подвижном веке, но даже на фронталке было заметно, как кукольно округлились ореховые глаза, придавая не столько сексуальности взгляду, сколько умилительного очарования. Юноша сделал несколько снимков, покрутившись то одной, то другой стороной, но быстро бросил эту затею – фотографировать других ему нравилось куда больше, чем себя.       Часы всё ближе подбирались к заветным курантам. Семья уже сидела за большим столом, заставленным едой: дымящаяся на большом блюде курица, суп с рисовыми клёцками, кимчи, блинчики чон, овощная лапша и целый ассортимент салатов. Мужчины обсуждали что-то на мужском, женщины сплетничали и хихикали с раскрашенных детей, хотя честно признали, что получилось неплохо, и даже не ругали за использование без разрешения косметики.       Подростки же молча уплетали за обе щеки, иногда перекидываясь шуточками. Оба они думали об одном и том же и одновременно о разном. Для Чимина предстоящая вечеринка означала долгожданное веселье, к которому он так рвётся по любому поводу и без, а для Чонгука… Да уже и суслику понятно, что означала эта вечеринка для Чонгука. А макияж как поддал уверенности в себе, так и отобрал столько же, усаживая Гука на эмоциональные качели. А вдруг Тэхён вообще гомофоб и косо посмотрит на его подведённые тенями глаза. Как тогда он будет относиться к младшему? Слишком много ответов остаются за закрытой дверью, ключа от которой у задумчивого подростка нет.       Заветные двенадцать ударов отдаются трепетным уханьем в груди, когда звон бокалов и стаканов сливается с радостными воплями собранных вокруг стола родственников в одно весёлое благозвучие. Чонгук тянет руку со стаканом апельсинового сока вверх, чувствуя, как отдаётся чоканье посуды вибрацией по пальцам.       Опустив стакан на стол, Гук складывает руки в замок возле лица и зажмуривает плотно глаза, беззвучно двигая губами, чтобы успеть сформулировать желание, пока последний «бом» не перельётся в фейерверк. Успел. Он открывает глаза, оглядывая лица всех присутствующих с тёплой улыбкой. Из года в год он загадывает одно и то же, и он с искренностью теплит внутри себя надежду, что всё будет так и дальше.       Он просто продолжает верить, что эта семейная атмосфера останется неизменной все будущие года, как бы быстро ни росли они с Чимином, сколько бы ни появлялось морщинок в уголках глаз родителей, в какой бы город ни уехал работать Хосок. На Новый Год они будут снова здесь, за этим дубовым столом, в окружении друг друга и тихого семейного счастья. Он просто боится потерять хоть одного из них и встретить однажды этот светлый праздник неполным составом.       Поэтому под ежегодные куранты его губы шепчут одно и то же в тихой молитве: «Пусть они остаются рядом со мной, живы и здоровы». И, возможно, для кого-то это чересчур примитивно и сентиментально, но Чонгук отдаст всё за своих родных и продолжит загадывать их счастье.       Традиционный обмен подарками наступает немногим позже, когда мистер Чон, хлопнув ладонями по бёдрам, поднялся, обходя ёлку вокруг за аккуратно упакованными коробками. Вслед за ним у ёлки столпились и остальные, находя своё имя на подписанных пакетах и коробках. Чонгук и Чимин уселись у искусственного дерева, нещадно разрывая глянцевую бумагу собственных подарков.       Пак пищит что-то неразборчиво, вешаясь на шею друга, который подарил ему ту самую коллекцию комиксов, о которой блондин мечтает вот уже ни один год, так и не накопив за это время даже полсуммы на дорогое коллекционное издание. Шатен улыбнулся и поддался крепким объятиям друга, сжимая в руке полученную в подарок цепочку с болтающимся кулончиком в форме фотоаппарата, на месте объектива блестел маленький голубой камушек.       Блондин помог брату застегнуть крепёж на шее и со счастливой улыбкой наблюдал за ним, очарованным серебряным шармиком. Это было очень символично со стороны Чимина, ведь в последнее время Гук жил фотографией изо дня в день, находя прекрасное буквально на каждом шагу.       Но ещё символичней оказался подарок от родителей и брата, которые с трепетом и нервным ожиданием наблюдали, как Чон распаковывал ощутимо тяжёлую коробку. Стоило заводской упаковке обнажить название техники, как глаза Гука моментально наполнились слезами, а руки задрожали, когда он взволнованно выуживал из коробки камеру. Настоящий профессиональный фотоаппарат, о котором Чонгук даже не заикался, прекрасно зная, какие бешеные цены на подобного рода технику. Он шмыгнул носом, откладывая дорогой подарок с хрустальной нежностью, после чего поднялся на ноги, обнимая всех троих и сдерживая так непрошенно возникшие слёзы.       Один из самых трепетных этапов празднования прошёл, и две маленькие семьи снова сидели уютно за столом, продолжая ночную трапезу и обсуждая планы на грядущий год. Чонгук же не мог оторваться от новой вещицы, сидя по-прежнему у ёлки и разбираясь в настройках объектива.       Юноша на пробу поднёс камеру к лицу, прищурив второй глаз, и направил фокус на сидящего в кресле Чимина, увлечённого подаренным комиксом. Раздаётся характерный щелчок, а после вспышка, пугающая ничего не подозревающего блондина. Но, прежде чем он успевает моргнуть и подпрыгнуть, Гук успевает поймать задумчивое выражение лица кузена.              В следующие несколько минут плёнка пополняется снимками улыбающихся родителей, корчащего милые гримасы Хосока, ангельской белой макушкой Пака, столом с едой, мерцающей ёлкой и переливающейся на стене звёздной гирляндой.       Гук сидит, сложив под пятой точкой стопы в сохранившейся с детства привычке, и пересматривает собственные первые снимки, сделанные на фотоаппарат, о котором можно было только мечтать. Столько вещей хотелось поместить в её объектив, столько счастливых улыбок хотелось отпечатать на плёнке качественной камеры, столько внимательных взглядов хотелось поймать на неё, сохранить в сердце и матрице.       От нового занятия отвлекает звонок, послышавшийся откуда-то из-за стола. Шатен оторвался от снимков и поднял любопытный взгляд на Хосока, разговаривающего по телефону и то и дело бросающего взгляд на младших. Оба тут же выпрямились по струнке, словно щенки, ожидающие выученную команду, чтобы сорваться с места. И она звучит после короткого кивка брюнета:       – Идите одевайтесь, через пять минут остальные подойдут к дому.       Кузены вспрыгивают на ноги, вылетая в коридор. Камера остаётся бережно спрятанной в заводской упаковке, а его новый хозяин второпях натягивает грубые чёрные ботинки на высоком подъёме, который откровенно бесил Чимина. Он и без того был ниже друга, а когда тот обувал свои громоздкие берцы, и вовсе оттенял маленького Пака своей массивной фигурой.       Гук опустил сверху штанины и так же торопливо натянул тёмную куртку, к счастью, успевшую высохнуть. Так же энергично собирался рядом Чимин, поправлявший белоснежные волосы, выглядывающие из-под зимнего чёрного берета. Последним, больше всех никуда не торопясь, одевался Хо, подгоняемый младшими братьями.       Оба уже предвкушали во всю ночную прогулку до частного сектора, где находился дом Намджуна. Оба с нетерпением рвались влиться в компанию старших, и так и крутились вокруг Чона. Ещё хоть секунда ожидания – и вот-вот завиляют хвостики от восторга.       Ночь обдаёт щёки морозным воздухом, кусая нежную кожу и придавая ей пунцовый оттенок. Гук тут же спрятал нос в колючем полосатом шарфе, обдавая тёплую ткань своим дыханием. В паре метров от подъезда стояла компания уже знакомых шатену людей, нацепивших символические новогодние аксессуары: на голове смеющейся Кенмин при каждом её движении пружинили фетровые красные ёлочки, Сокджин стоял в забавных круглых очках с фигуркой красного колпака на оправе, Юнги и Гымджэ были обмотаны вместо шарфов блестящей мишурой, а Намджун нацепил совершенно нелепый ободок с большим бантом, как у Минни Мауса, только жёлтый.       Стоящий среди них в красном рождественском колпаке Тэхён с довольной улыбкой подошёл к Чону старшему и натянул ему на голову такую же мягкую длинную шапочку с белым помпоном, как у него.       Из-за спины рассмеявшегося Хоби выглянули слегка смущённые подростки. Чонгук более уверенно, чем в прошлый раз помахал рукой, приветливо улыбаясь присутствующим друзьям старшего брата. Неловко переведя взгляд на стоявшего ближе всех Тэхёна, Гук скромно кивнул, растягивая шире губы в счастливой улыбке.       – Это Пак Чимин, наш двоюродный брат, – моментально включился Хо, закидывая руку на плечо блондина, просиявшего от оказанного внимания, и прижал за шею к себе. – Сегодня они с нами, и я за мамку.       – Всем привет, – Чим подключил всё своё очарование, демонстрируя белоснежную улыбку диснеевского принца, и помахал изучающей его толпе.       – Ну, познакомитесь по пути потом, давайте пойдём, – брюнет в новогодней шапке подтолкнул младших ко всем, выдыхая густым паром воздух и съёживаясь от пробирающего до костей мороза.       Судя по весёлому настрою и нескончаемому потоку бессмысленных дискуссий и глупых шуток, все уже были слегка подвыпившими – каждый после своего семейного застолья. Несмотря на короткий срок знакомства, неловкости как и не существовало в этом мире. Пак так вообще влился, как родной, только за один путь от пятиэтажки Чонгука до частного сектора Намджуна. Гук упустил момент, как на кузене оказались нелепые оленьи рога, обшитые фетром, вместо его стильного берета.       Стоило ему обратить на это внимание, как он ощутил, как в волосы опускается мягкий ободок. Вздрогнув, юноша обернулся, замечая рядом Тэхёна, который ловко нацепил на младшего кроличьи уши с клетчатой обивкой внутри белой пушнины. Он подмигнул, закидывая руку на плечо Чона, и немного лениво улыбнулся, выдавая лёгкое опьянение этой хмельной ухмылкой:       – Я же говорил, что уломаю твоего брата, – слуха Гука коснулся бархатный голос, переливающийся в смех. Длинные холодные пальцы в дразнящем жесте щёлкнули младшего по носу, оставляя фантомное ощущение прикосновения. – Я рад, что ты с нами.       Чонгук не мог не улыбнуться, по инерции касаясь ледяного кончика носа, покрасневшего от мороза, но не придумал, что ответить, пользуясь положением, чтобы ненавязчиво прижаться ближе.       Совершенно внезапно раздался пьяный голос Намджуна, начинающего горлопанить заезжанную попсовую новогоднюю песню, которую Чонгук определённо знает, потому что она, как и несколько других, звучит как гимн весёлого праздника:       – Но-о-о-вый год к нам мчится! – блондин в жёлтом бантике совершенно не стеснялся своего громкого голоса, и даже не было страшно, что кто-то выкрикнет им что-то грубое за ночные горлопанства. Всё-таки в новогоднюю ночь даже в два часа ночи на улицах буйствовало всеми одобренное веселье.       – Ско-о-о-ро всё случится! – песню тут же подхватил Сокджин и Хосок, не жалея разогретых голосовых связок.       – Сбу-у-у-дется, что снится! – со следующей строки пели уже все, распределившись на пустынной тихой улице, где и днём машин-то почти никогда не было, ни то что в два часа ночи.       Даже Чонгук и Чимин не поддались стеснению и вторили старшим, выкрикивая заученные наизусть слова хором. Над ухом приятным низким басом раздавалось басистое пение Тэхёна, раскачивающегося из стороны в сторону. Слышать его так близко не могло не радовать трепещущее сердечко Чона, который чувствовал, как становится ближе к этим людям, с лёгкостью доверяющим двум подросткам, втягивая их в веселье и не давая и минуты на стеснение.       – Что опять нас обманут, ничего не дадут! – выкрикнула вслед Кенмин выделяющимся женским голосом, вызывая смех у своего старшего брата, с гордостью смотрящего через плечо на раскрепощённую девушку.       Песня заполняла молчаливый, переливающийся светом гирлянд на домах переулок, напоминая всему городу, что куранты не предел праздника и веселье только начинается. Несколько людей, так же расходящихся по домам, поддержали шумную толпу, обмениваясь поздравлениями и пожеланиями счастья. Даже от незнакомых людей в эту ночь веяло добром и праздничным задором, которым заражала всех прохожих растянувшаяся на всю дорогу компания друзей.       Стоило морозному воздуху волной ввалиться в дом вслед за галдящей толпой, и не успел последний вошедший стянуть с себя куртку, как комнату наполнил грохот музыки из расставленной по всему помещению музыкальной аппаратуры. Только что напетый мотив бил по перепонкам и отдавался вибрацией в стопы. Компания распределилась по дому под громкую симфонию поющих голосов мужчин, и подростки, найдя поддержку друг в друге среди взрослых, прыгали в центре образовавшегося круга, не стесняясь вести себя так же, как и окружающие их гуляющие.       Первая волна веселья шипела морской пеной, когда все дружно переместились на кухню, где по рюмкам разливала крепкий напиток Кенмин. Не сговариваясь, мужчины распределили рюмки, обойдя стол со всех сторон. Девушка взглянула на Хосока заискивающими хитрыми глазами и протянула не успевшим заскучать подросткам открытые бутылки со слабоалкогольным сидром.       Кухня была просторной, но заставленной гарнитуром и мебелью. У стены стоял диванчик, потрёпанный и подранный живущим здесь сфинксом, недовольно сидевшим у своих мисок, осуждая взглядом всех присутствующих. Чон попытался в первую же секунду погладить непривычно лысого кота, но тот упрямо прогнулся, уворачиваясь от холодной ладони юноши, и повёл короткими усами в недовольном фырканье.       Рядом, ближе к выходу, стоял стул. Напротив дивана был небольшой стол, забитый не столько едой, сколько сытными закусками, алкоголем и газировками для так называемого запивона. Ну и вокруг расставлены ещё четыре стула, на которые распределились присутствующие. Из зала продолжала грохотать музыка, перебиваемая разговорами обо всём и ни о чём сразу. В похожую атмосферу Чонгук окунулся ещё в первую его встречу с этой экстравагантной компанией.       – Кен-и, ёп твою мать, они же мелкие! – тут же среагировал Хосок, глядя на кузенов, уместившихся на спинке дивана, чтобы на нём могло уместиться больше людей. Те совершенно не желали терять появившуюся возможность совсем немного выпить. – Я вообще-то обещал маме, что буду следить за вами.       – Хо, блять, честное слово, выключай режим курицы-наседки. Никто не предлагает им пить с горла водку и занюхивать лимоном. Это яблочный сидр, им от одной бутылки ничего не будет, – брюнетка встала на защиту парней, молча наблюдающих за назревающей перепалкой, хотя трудно было это так назвать, потому что Чон не выглядел по-настоящему злым. – Вспомни себя. За гаражами с Намом вы чаи с вареньем гоняли? Ой как сомневаюсь.       Хосок мялся ещё несколько секунд, глядя со скептицизмом на бледно-жёлтые бутылки в руках младших, а потом в их невинные, умоляющие глаза, и быстро сдался под этими щенячьими взглядами:       – Толькой по одной и ничего крепче, ясно? И родителям ни слова. Мне тётя Мэй открутит яйца и над дверью повесит вместо рожденственских бубенцов, – он сел на углу стола, находя свободную рюмку и поднял её вместе со всеми. Звон стеклянных сосудов слился с голосами, музыкой и грохочущим где-то на далёком частном участке салютом в одну сплошную какофонию.       Гук приложился губами к горлышку бутылки, делая маленький пробный глоток сладкого напитка. На языке остался привкус лёгкой кислинки, но в целом это было намного вкуснее обычного пшеничного пива, которое он попробовал когда-то с Чимином. Его вкус Гук назвал бы рыбьей мочой, совершенно не вызывающей никакого наслаждения от выпивки. В отличие от Пака, который поддавался юношескому максимализму как в омут с головой и пробовал всё, что являлось запретным подростковым плодом.       Конечно, он не совсем бездумно кидался на всё без разбора и в сомнительные компании ему хватало ума не ввязываться, но стоило любой удобной возможности в виде вписки у одноклассника появиться на горизонте, как в блондинистой голове загоралась красная мигалка.       Как неотъемлемая часть комплекта с блондином всегда шёл его более скромный и тихий друг, перманентно таскающийся по всем вечеринкам и дискотекам за двоюродным братом. Иногда это даже спасало старшего, ведь такого же рьяного стремления показаться взрослым у Чонгука не было, и он не раз вытягивал жопу друга из передряг, в которые умудрялся вмазаться Пак.       Но и занудой Чонгука назвать нельзя, просто он был менее раскован в своих желаниях и зачастую реальнее оценивал, что всё-таки далеко не всё можно попробовать в пятнадцать, даже когда есть возможность. Просто сохранности своей задницы ради, риск того не стоил.       Сейчас он отпустил все предрассудки, расслабленно потягивая сидр и заедая чем попало, до чего дотягивалась рука. Он старался не пялиться так часто и откровенно на стоявшего возле кухонных шкафчиков Тэхёна, разморённого алкоголем и сильно повеселевшего после нескольких рюмок.       Но взгляд то и дело возвращался к легка завившимся пшеничным волосам, покрасневшим щекам и не покидающей бледное лицо хмельной улыбке. Таким раскованным Гук находил его ещё красивее, чем задумчивым и молчаливым, как в их первую встречу. Глубокий грудной смех то и дело выделялся среди прочих звуков, стоило Киму отреагировать на вкинутую его братом шутку.       И как бы влюблённый подросток ни надеялся, что его гляделки остаются незамеченными за общим весельем, Тэ не мог не ощущать пристального внимания шатена, расслабленно усевшимся на спинке старого дивана бок о бок с трещащим без умолку кузеном. И он искренне старался не придавать этому значения, но снова и снова натыкался на внимательный взгляд подчёркнутых коричневыми тенями глаз, на расширенные блюдца зрачков, объятых радужкой тёмного шоколада. Красив. Чертовски красив. И так притягательно запретен, что Ким слышал ворох мыслей, с которым они запутываются в комканый клубок.       Сделав паузу в распитии крепкого напитка, компания снова разбрелась по комнатам, разбившись на группки: в кухне остались сидеть Кенмин и Гымджэ, очищая мандаринки под незатейливые разговоры; в смежной между залом и кухней комнате играли в дартс Намджун и Хосок, тут же в кресле лениво расселся Юнги, взвешивая на чаше весов своё желание присоединиться к метанию дротиков по мишени и соблазн развалиться на кровати рядом; а в самом эпицентре веселья, в зале, перед телевизором пели караоке братья Ким и два слегка захмелевших после сидра подростка, сжимая один на пару микрофон.       В этот момент Чонгук был как никогда рад, что поддерживал музыкальный вкус старшего брата, ведь смог не только разделить веселье старших, но и заработать себе плюсик в личное дело за знание достаточно старых, но таких душевных для этой компании песен.       Чон стоял на диване, наклоняясь к микрофону между ним и Сокджином через его широкие плечи, и растягивал высокие ноты классической на любой мужской вечеринке песни, стараясь не потерять равновесие и не рухнуть с проминающегося под ногами дивана. Чуть поодаль, ближе к телевизору, стоял Чимин со вторым микрофоном и пьяно завывал долгие слоги, пока нависающий сверху Тэхён контрастно низко мазал мимо кассы по каждой ноте, закинув руку на плечо маленького на его фоне Пака. Гук позволил себе отвлечься от созерцания предмета своего обожания, поддаваясь веселью и уходя от навязчивых мыслей о светлом шатене.       – А за окном сжигает фонари проклятый до-о-о-о-ждь!! – завопили на всю четверо поющих, совершенно не заботясь о чистоте исполнения чувственной песни. Оно шло откуда-то из глубины души, и даже умеющие довольно красиво петь Чим и Гук старались не столько петь, сколько кричать, перенимая вайбы старших.       Совершенно неожиданно рыжеволосый Ким присел перед Чоном спиной и, даже не принимая возражений и не реагируя на испуганные визги, усадил его на свои плечи, выпрямляясь в спине. Джин был достаточно длинным шкафом, чтобы, оказавшись на уровне выше его роста, Чонгук осознал, что боится высоты.       Шатен плотно прижал стопы к пояснице старшего и обхватил его голову под подбородком, сжимаясь каждой клеточкой тела от страха кулдыкнуться спиной на пол с массивных плеч Кима. Тот в свою очередь страховал его руками, держа за голени длинными пальцами. И честно сказать, это вселяло в перепуганного подростка спокойствие, панические опасения быть уроненным на пол уходили, уступая место былому озорству.       Нутро наливалось не по-детски радостным уханьем, музыка пульсировала вместо крови по венам, а выпитая бутылка слабоалкогольного напитка прилила к щекам румянцем. Сокджин под ним пьяно качнулся, но крепче прижал колени младшего, не давая усомниться в его силе, хотя всё-таки сердце юноши успело сделать кульбит, а вспотевшие ладошки машинально обхватили голову Кима, удерживая ровную осанку из последних сил:       – Всё-всё, хватит, спускай меня, – он похлопал по груди рыжеволосого и ещё больше напрягся, когда мужчина начал опускаться и слегка наклонился вперёд. Гук испуганно взвизгнул, не зная, за что ухватиться, чтобы не перекульнуться через Джина вперёд, лицом в ковролин.       – Тэ, помоги, – прокряхтел старший, чувствуя, как окаменели от напряжения бёдра младшего, плотно обхватывая его плечи, и, придерживая за голени подростка, аккуратно наклонился.       Шатен тут же среагировал, подхватывая Гука под подмышки и поднимая с такой лёгкостью, будто тот ничего не весил. Тэхён неспеша стянул младшего, что судорожно вцепился в его предплечья, как в единственную опору, и опустил на пол, ненавязчиво соскользнув ладонями на его талию.       Сокджин облегчённо вздохнул, разгибаясь под хруст затёкших позвонков. Тут же прилипший к нему Пак потребовал научить его играть в дартс и утянул за рукав кофты в соседнюю комнату через арку без двери. Глубоко в душе Чонгук догадался, что нифига не спонтанно друг оставил его наедине с Тэхёном, но пока не знал, проклинать блондина за этот хитрожопый шаг или благодарить.       Опомнившись, младший отпустил плечи Кима, чувствуя, как он нехотя ослабляет хватку. Гук неловко отвёл взгляд, опуская глаза в пол, отчего блёстки на его глазах перелились в свете гирлянд на окнах, мерцая мелким шиммером. Он отступил к дивану и, забравшись на него с ногами, сел на его спинку, как на кухне, облокачиваясь на стену. Через пару мгновений снизу опустился Тэхён, глядя на младшего снизу вверх:       – Испугался? – он усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего, намекающего на злорадство, скорей дружеское подначивание. – Хён в кой-та веке хоть спину выпрямил, так ты упёрся ему в поясницу, – не дождавшись ответа на свой вопрос посмеялся Ким, откидывая голову на спинку дивана, рядом с рукой младшего.       – Ну.. есть немного. Это было слишком неожиданно, – Чон ответно улыбнулся, избегая зрительного контакта, чувствуя приливающий к лицу жар. Его и без того тянуло к этому внеземному парню с золотистыми прядями, а тут ещё и атмосфера воцарилась, интимно сокровенная: приглушённый свет от гирлянд и телевизора, разморенный, пышущий пеклом Тэхён, затуманенный сидром разум.       Ладонь старшего лёгким движением скользнула по внутренней части бедра Чона, тут же напрягшего каждую мышцу на своём теле, и окольцевала его, по-свойски обхватывая длинными пальцами. В этом жесте не было пошлого подтекста или какого-то намёка, потому что рука Кима не скользнула выше или сжалась на крепком бедре, но непослушные мурашки всё равно пробежались до затылка и обратно в пятки, пуская по телу импульс, как от удара тока.       Чон зажмурился, сглатывая возникший в горле вязкий ком, и устремил взгляд перед собой, вперив в стену, увешанную фотографиями. Большой палец кимовой ладони выводил ненавязчивые круги по грубой джинсовой ткани, едва ли прикладывая какую-то силу. Старший задумчиво смотрел перед собой, подперев голову второй рукой, и молчал, пока сидящий сверху Гук сгорал заживо, не зная, куда деть разбушевавшееся в груди сердце, которое не просто билось, а скакало по всей грудной клетке в истерике.       – Знаешь, после нашего разговора на пикнике я не перестаю думать о твоих словах, – разрезал тишину негромкий голос Тэхёна, заглушённый музыкой.       – Что? – слегка повысив голос, переспросил шатен, наклоняясь вперёд, чтобы лучше услышать сказанное, потому что из-за остального шума до уха Чонгука дошло ровным счётом ничего. Взгляд неосознанно скользнул по длинным пальцам, покоившимся на его бедре, и Гук тут же об этом пожалел, заливаясь краской и благодаря мысленно высшие силы, что в полумраке комнаты это останется незамеченным.       – Говорю, что думал всё это время над твоими словами, о закатах, – Чон опёрся локтями о собственные колени, оставаясь сидеть так, чтобы лучше слышать старшего. Совсем на долю секунды горячие пальцы Кима коснулись локтя младшего, но чувствительному телу было достаточно даже таких мимолётных импульсов, – я переосмыслил своё мировосприятие с того разговора.       – Что ты имеешь в виду? – младший перевёл взгляд в медовые глаза Тэхёна, изучающие трещины на потолке, и безвозвратно утонул в них, откидывая последнюю каплю здравого смысла, напоминающего не пялиться так откровенно.       – Я не придавал раньше таким вещам значения. Просто небо, просто красиво, – продолжил Тэхён, неосознанно начиная водить медленно ладонью по чёрной джинсе, опускаясь до коленной чашечки и возвращаясь обратно. – Но, когда ты поделился со мной.. частью твоего мировоззрения, я почему-то и сам начал иначе воспринимать закаты. Особенно похожие на тот, который ты фотографировал тогда – малиновые.       Чонгук дышал через раз, оставляя на тыльных сторонах ладоней, сцепленных в замок, лунки от впивающихся в них ногтей – так сильно он старался держать себя в руках и фокусировать внимания на словах Кима, а не его ладони, прожигающей через ткань штанов своим жаром. Мурашки то и дело поднимали волосы по всему телу дыбом пуская одну за одной волну удовольствия от невесомых касаний.       Он молчал, как молчал тогда Тэхён, давая понять, что он открыт к выслушиванию и впитывает в себя каждое слово, как губка пролитую воду. И старший уловил это внимающее его исповеди молчание, выдыхая как-то тяжело.       – Я ведь тоже не так давно пережил потерю, – словно раскат грома среди ясного неба звучит тихое признание, заставляя сердце Гука сжаться. – Отец умер год назад от сердечной недостаточности. Мы с братом долго не могли ещё долго прийти в себя, ещё и маму утешать и поддерживать надо было параллельно с договорами с похоронным бюро. Она была не в себе от этой новости и практически не спала, потому что каждый раз он приходил к ней во сне, – Ким не выглядел мрачно, скорей, он был задумчивым, ударившись в воспоминания. – Я и Джин-хён места не находили, боялись, что она всерьёз поедет крышей от горя, но в конце концов обошлось, и она тоже смогла отпустить, хоть ей и понадобилось в разы больше времени, чем мне или брату. Да и год на самом деле не так много, как кажется.       Эмпатия Чонгука взыграла как никогда раньше, напуская непрошенную пелену на накрашенные глаза. Он выпрямился обратно, протянул руку к светлой макушке и невесомо коснулся пшеничных прядей, убеждаясь в своих догадках, что волосы Кима невероятно мягкие и шелковистые. Он не перебивал, не задавал вопросов, не издавал даже лишних звуков, лишь тяжело вздыхая от нахлынувших эмоций.       – Но я не нашёл никакой ассоциации с отцом, как ты, чтобы чувствовать какую-то связь. Знаешь, песни с грустными текстами, фотографии, но ничего отдалённого, что просто позволяло бы почувствовать его присутствие рядом.       Ким накрыл колено младшего и слегка сжал, его лицо не выражало никаких эмоций, лишь отголоски пережитой боли и дымка задумчивости в серьёзном взгляде. Он чувствовал себя услышанным и находил в прикосновениях к этому очарованию мнимую поддержку, а едва ощутимые касания в волосах были как напоминание, где он и с кем, что он живой и ему сопереживают. Они были как глоток свежего воздуха в пыльном затхлом подвале.       – Но потом долго думал о твоём рассказе и понял, что всё это время мне было тяжело, потому что воспоминания об отце отягчали, а не освобождали. Я понял, что мне тоже нужно выбрать для себя что-то, не имеющее ничего общего с папой, но напоминающее о нём в повседневной жизни. И я выбрал, нашёл то, что напоминало бы мне о нём с теплом, а не могильным холодом.       Тэхён проскользил ладонью от колена вниз к щиколотке парня и положил голову на его бедро, неровно выдыхая. Пьяные откровения были не в его стиле, но почему-то Чонгуку было не страшно обнажить свою уязвимую сторону, хотя, казалось бы, он уступает по сроку знакомства всем присутствующим в этом доме, разве что кроме Чимина.       Почему-то не отпускало сосущее под ложечкой чувство, что маленький Гук его выслушает, как никто другой. Конечно, друзья оказали ему неоценимую помощь, когда не дали утонуть в отчаянии и алкоголе, он не перестанет чувствовать благодарность за то, как вовремя и в нужном месте они оказались, подняв на ноги обоих Кимов.       Почему-то именно от Чонгука веяло этим спокойствием, запахом ромашкового чая, от него исходила аура цвета топлёного молока, такая утешающая и умиротворяющая, что было страшно прикоснуться, чтобы холод Тэхёна не омрачил этот свет.       Почему-то его поддержку хотелось получить, его тепло почувствовать, его невинной душе доверить свою. Он вызывал внутри Кима противоречивые чувства, и он боролся сам с собой, боясь оступиться и неправильно трактовать собственные мысли на счёт этого мальчишки с кроличьей смущённой улыбкой и пушистой тёмно-русой чёлкой.       И почему-то именно робкие боязливые касания Чонгука в его волосах вселяли в него то потерянное спокойствие, так успокаивали только заботливые руки матери, когда Ким прятался в детстве в её объятиях во время летней грозы. И Тэхён не понимал, почему.       – Мы всей семьёй ездили часто в лес собирать грибы по инициативе отца. Я даже один раз чуть не нарушил эту традицию из-за ссоры с бывшей девушкой. Сокджин тогда мне чуть не начистил рожу за то, что я психанул и испортил всем настроение, – Ким хмыкнул грустно, услышав сверху, словно отголосок себя, усмешку Гука, чьи пальцы бережно перебирали копну золотистых волос, россыпью лежавших на его ногах. – И мы всегда ездили рано утром, на рассвете, чтобы было не так жарко и не налетала мошкара, хоть она всё равно налетала. И я решил, что будет символично ассоциировать рассветы на той самой поляне, где папа парковал машину. Там ещё рядом кемпинг со скрипучими качелями и треугольной закрытой беседкой, из которой всё моё детство чем-то воняло просто ужасно. И знаешь… – Тэхён приподнял голову, заглядывая во внимательные глаза младшего и замечая влажную дорожку на его щеке, которая смыла часть теней под нижним веком. – Как только я это осознал, на следующее утро взял машину брата и поехал туда на рассвете. И мне помогло. Правда помогло. Я будто в этих лучах увидел его улыбку, я почувствовал себя живым на той поляне. И, наверное, только в тот момент я отпустил его окончательно.       Чонгук с замиранием сердца слушал такое откровенное признание старшего, видел, как он обнажает свою душу перед ним в этот миг, пусть и под действием алкоголя. Он и подумать не мог, что загадочный молчаливый Ким Тэхён окажется чувственным парнем с разбитым сердцем и пустотой от потери близкого человека. Как Чонгук несколько лет назад. Он с трепетом перебирал светлые волосы, расчёсывая пальцами, и позволил единственной солёной слезе скатится по щеке и упасть на бежевый свитер, оставляя незаметную каплю. Он понимал. Он всё понимал. И ему хотелось забрать хотя бы часть той тоски, которая поселилась в сердце Тэ.       Встретившись со старшим взглядами, он задержал руку в его волосах, по инерции продолжая перебирать пальцами, и понимающе кивнул, улыбаясь уголком губ. Ким выпрямился, возвращая ладонь обратно на колено подростка, и погладил большим пальцем выступающую чашечку, не отрывая медовых глаз от чонгуковых, смотрящих на него слишком по-взрослому для пятнадцати лет, слишком понимающе для ребёнка.       – Спасибо, Чон Чонгук.       Не успел влюблённый подросток впитать эту минуту многозначительных гляделок, как со стороны дверного проёма послышался одобрительный свист. Сидящие на диване одновременно повернули голову в ту сторону и заметили хитро ухмыляющегося Гымджэ, показывающего во вполне себе понятном жесте в виде решётки четыре пальца. Тэхён посмеялся и, швырнув в друга подушкой, показал фак и отмахнулся, проговаривая недоумевающему Гуку ласковое «не обращай на него внимания».