Когда тёмное примет светлое

Это моя первая масштабная работа, так что извините простите. На старости лет решила поразвлечься хехе

***

Когда темное примет светлое, а светлое примет тёмное, случится должное... Много веков назад ангелы и демоны вели кровопролитную войну. Обе стороны несли огромные потери. Казалось, эта война никогда не закончится. Но Шепфа вмешался и установил равновесие между Небесами и Адом. С тех пор баланс должен сохраняться любой ценой. Ни одна из сторон не может получить превосходство. Именно поэтому существуют правила, которые обязаны соблюдать все бессмертные. Именно этому и придерживается мир бессмертных, точнее придерживался... До освобождения Мальбонте. Я, ослеплённая чувством вины, выпустила его. Но я не жалею, это должно было случиться... Моё имя Равновесие, я дитя Матери жизни, созданное для порядка на небесах и в аду. Единственное "совершенное" её творение. Война закончилась, но я не помню, как. Я была создана, чтобы остановить хаос, но прежде чем я успела сделать хоть шаг, Матерь исчезла. Её заточили, а вместе с ней — мою цель. Я осталась одна в этом мире, ещё не родившаяся до конца, и погрузилась в сон. Я спала тысячи лет, но даже во сне чувствовала, как мир дышит тяжелее. Войны стихали, но вместо них приходило другое: тихое, вязкое затишье, которое пахло гнилью и усталостью. Но мне было всё равно, я была пустотой, ожидающей приказа. А потом приказ пришёл. Кто-то разделил ребёнка. Метиса. На две половины — светлую и тёмную. И когда лезвие прошло сквозь его душу, я почувствовала это так, будто меня саму разрубили пополам. Я распахнула глаза. Мир дрожал от боли одного существа. Я знала, кто он. Сын демона, рождённый от ангела. Метис. Дитя равновесия. Моё дитя. Моя обязанность. Я не знала, что он станет моим проклятием и моим спасением. Я знала только одно: я должна его сохранить. Потому что метисы — это дети равновесия. А я — само Равновесие. Когда мой сон развеялся, я увидела его — светловолосого мальчика, с застывшей болью на лице, на его щеках были не высохшие слёзы, а на лице непонимание. Я обняла его. Чувствовала, как дрожит его тело под моими ладонями, его страх и растерянность, потому что ощущала то же самое. Выпустив его из объятий, я услышала голос. Он раздался в моей голове, это чувство было смутно знакомым, кто-то схожий по энергии. Отвлечённая этим, я не заметила, как мальчика забрали ангелы. Я лишь успела спросить, где смогу встретить его снова, как его уже уводили. А следом и меня. Прошло от силы пару часов, а я отправилась к тому самому голосу. Это был Шепфа, мой названный "брат". Нас обоих создала Матерь. Я знала про этот мир из рассказов Матери, он не один создал его — было два брата, Шепфа и Шепфамалум. Он скрыл от меня существование брата. Будто я не знала. Но я не стала его перебивать. Мне было не до его игр. Мне было неважно, по крайней мере, сейчас разбираться в этом хотелось меньше всего. Вскоре я уже поддерживала баланс ангелов и демонов. Моя работа заключалась в регулировании их конфликтов, что мне прекрасно удавалось. С того момента, с Шепфа я больше не виделась, мне это было не к чему. Зато у меня стояла другая цель. Каждый день я наведывалась в башню к Бонту, учила его, развлекала. Он вёл себя... мило. Метался по маленькой комнатушке и веселился. Его босые ноги гулко шлёпали по каменному полу и отдавались эхом. Не знаю, сколько прошло времени, но я нашла способ пробираться и к тёмной стороне того метиса. Там не было света — даже тьма казалась слишком плотной, почти осязаемой. Я ступила внутрь, и первое, что ударило в меня, была боль. Не моя. Чужая, но такая острая, что я согнулась пополам. А следом страх. Липкий, животный, исходящий откуда-то из угла, где съёжился тёмный силуэт. Я нашла его в самом углу. Он лежал, свернувшись калачиком, и я не сразу поняла, что тёмные пятна на камнях вокруг — это кровь. Голова разбита — висок ввалился, глаз заплыл, и даже в темноте я видела, как медленно, мучительно медленно срастаются кости. Я опустилась рядом на колени. Он дёрнулся — так резко, что я отшатнулась. Глаза, один из которых почти не открывался, смотрели на меня с ужасом. — Кто ты? — прохрипел он. Голос сорванный, будто кричал много часов. — Как ты... как ты попала сюда? Сюда никто не приходит. Я протянула руку — инстинктивно, глупо, желая коснуться его плеча, успокоить. Пальцы прошли сквозь него, как сквозь туман. Он смотрел на это, и его лицо исказилось — не гневом, нет. Чем-то более страшным. Отчаянием. — Конечно, — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Конечно, ты не можешь меня коснуться. Здесь вообще ничего нельзя. Ни прикоснуться, ни согреться, ни... — он замолчал, сглотнул, и я увидела, как по его щеке скатилась слеза, смешиваясь с кровью. — Даже умереть нельзя. Он не даёт. Я опустила руку. — Я пришла помочь тебе, — сказала я. Он поднял на меня глаза — мутные, заплывшие, но с такой тоской, что у меня сжалось сердце. — Помочь? — переспросил он. — Ты не можешь меня коснуться. Ты просто... сидишь. Как я могу тебе верить? — Я буду сидеть столько, сколько нужно. Он долго молчал. Смотрел на меня так, будто я была миражом, который вот-вот исчезнет. — Ты... правда вернёшься? — спросил он почти шёпотом. — Правда. Он ничего не ответил. Просто отвернулся, обхватив голову руками, и я слышала, как его дыхание сбивается, как он пытается не плакать. Я сидела рядом, не касаясь его, не говоря ни слова. Просто была здесь. Смотрела, как медленно срастается его череп, как затягивается рана на виске. Я не могла его коснуться. Не могла помочь. Могла только сидеть и быть рядом. — Я приду снова, — сказала я, поднимаясь. Он не сказал ни слова. Но когда я уходила, я слышала его дыхание — тихое, прерывистое, которое постепенно становилось ровнее. Он знал, что я вернусь.