в песнях радиохэд нет ни одного упоминания бога

      Каждый раз, когда Мэтт встречал Декса, ему забывался бог.         Три бутылки пива и две бессонные ночи после семестровых экзаменов помнились Мэтту яркой вспышкой памяти перед тем, когда они впервые встретились. День, в который они познакомились, среда, влажная и душная из-за дождей, манхэттенские забитые ливневки, сырость и болотистая вонь поперек зноя. Стук стекла стакана об лак полированной барной стойки, полукруглый край, отшлифованные грани без острых углов — он ведет пальцами по ним, деревянная ребристость чешет подушечку пальца, «дефектные поверхности заземляют лучше, чем гладкие» словами той девки с психфака, сначала долго обсасывающей его рот, затем рассказывающей о влиянии слепоты на ощущение себя в пространстве. Он тогда сказал ей, что все нормально — она, конечно, не поверила. Покрутила пальцем в воздухе, нарисовала несколько самоуверенных кругов как рисовала надуманные теории о том, что Мэтту, на самом деле, плохо. Плохо не было: Мэтт слушал, как слова на ее пьяном языке смешивались воедино, как перечный цитрус ее духов перебивал жар хмельного нью-йоркского лета.   — И Марси мне говорит, что тот клуб, где ты был, ну тот, на 52-ой или типа того, чт- — слова Фогги прерываются, теплый поток воздуха, нежная терпкость пива и съеденный три часа назад бутерброд с несвежей ветчиной, кислящий его дыхание. — Э, ты слушаешь?         Мэтт слушает многое.         Стук пластиковых бусин своего браслета, перебивчивое дыхание бармена за барной стойкой — возможный бронхит, просвист в легких, — шуршание его рук о махровое полотенце, легким хлопком заброшенное на плечо; баритон смеха мужика за столом в углу, звонко вибрирующий о неизолированные, кирпичные стены, ширина в шестнадцать дюймов, неровный, пустоватый шов цемента. Через него слышатся автомобильные гудки, скрипы тормозов, шаги, плотные и легкие, объемные и гулкие, вой ветра, хлопок упавшей сумки у девушки — ее безвкусный и беззубый ланвин вокруг шеи и волос, — она спотыкается дешевым пластиком подошвы каблука о бетон поребрика. Мэтт непроизвольно морщится — отдаленный, металлический запах проступившей на ее коленке крови горчит в носу; протекающий бак мусорки на углу 44ой и 7ой, кислятина, которой тот фонит; впитавшиеся в асфальт гнилые соки испорченных продуктов, источаемые от дороги, плавящейся от знойного солнца.         Последний раз в Нью-Йорке было так же жарко только в позапрошлый июль, когда Мэтт еще спал на накрахмаленных, картонных простынях приюта при церкви и прятал от сестры Мэгги свежий прокол; об него неприятно терлась наволочка подушки, и под утро, разморенный ночной духотой, он находил пятно засохшей сукровицы на простыни. Иногда сталь серьги перекручивалась об мочку уха, ее пережимая до боли, и Мэтт резко вскакивал посреди ночи; слышал храп и посапывание ребят слева и справа, их громкие, скрипучие койки; думал, что никогда больше не даст не католику колоть себе ухо иглой — у христиан больше навыков пирсинга, Иисус тому свидетель. В особо дождливые дни тот, вырезанный из дерева, бился о гвоздь на замазанной побелкой стене. Может, соглашался, может, нет — иногда Мэтт салютовал ему жестянкой пива, пронесенной в приют в рукаве толстовки.         Прошлогодним июнем, когда ему исполнилось восемнадцать и в небольшую дорожную сумку вместились почти все его вещи — вовремя вытащенные им из ящиков для благотворительности пара джинс, несколько рубашек и три футболки, одна из них с черепом misfits, угнанная у друга, облитая его же слюнями после неумелых попыток залезть языком Мэтту в горло, — крест все еще висел. Духота лета билась об него и рассекалась на двое об ноги Христа, но — вибрация воздуха, — не касалась тернового венца. Он на него не смотрел, ни тогда, ни в первый день в приюте, ни в последний вечер перед автобусом в Колумбийский.         Мэтт по Иисусу не скучал. Разве что самую малость по тому, как под канун Нового года — фонящие гирлянды, обернутые вокруг ножек кроватей, «жаль, что ты не видишь, реально красиво светятся», дешевый спирт, размешанный с апельсиновым соком, жгущий пищевод, — один из его соседей по комнате, в выматывающем фоновом жужжании болтовни, вдруг ему сказал «все-таки, бля, жаль его, истечь кровью ради других и даже не сходить на радиохэд» заискивающе-глуповатой интонацией; Мэтт тогда неопределенно на него посмотрел, взял из его рук косяк и бутылку, пожал плечами.         Как и сейчас.   — Ну не, Мердок, тебе бы реально на пару зпппшек провериться. Кто знает, с кем ты-         Задушенный смешок вибрирует в гортани — Фогги всегда несет чепуху иронически-советческим тоном, — и Мэтт закашливается. Остатки пива цедятся на языке химическим привкусом, он их перекатывает, мешая со слюной, весело выдыхая.   — Фогги, ты реально думаешь, что я-         Он тоже посмеивается и клонится через стол, ткань рукавов по кромке стола — солод пролитой пенки и засохшие разводы немытой тряпки, — капля скатывается вниз, огибает угол его щеки.         Тогда Мэтт слышит скрип открывающейся двери.         По загривку проскальзывает горячий поток воздуха снаружи, зной разомлевших, нью-йорских улиц против искуственной прохлады гудящего в углу кондиционера. Вибрация ветра, трескучий удар пластика закрывшейся двери о металл почти прохудившихся колодок, его неосязаемые касания по коже.         Ровные шаги стучат позади.         Резиновый глубокий протектор армейских ботинок, забившийся в него песок — слишком мелкий и грязный, чтобы быть с американской земли, — его скрип об плитку пола с половину секунды. Ношеные, Мэтт думает, новая нестертая подошва всегда скрипит дольше; параллельно своей мысли ему слышится шуршание, плотный нейлон-хлопок, тяжелая сумка, шипяще скатывающаяся с плеча, ее глухой удар о дерево сиденья у бара под громкий треск отдернутого велкро. Симпатичный, но обычный мужской голос, стук костяшек пальцев о стол, между ними — звучно мнущаяся купюра, которую тот перекатывает меж пальцев.         Фогги замолкает раньше, чем Мэтт от него ожидает. Двигается, кнопки его джинсовки неловко звенчат, влажные пальцы нервно прокатываются по граням бутылки.    — Чувак странный зашел. — Какой?   — В армейке, — он перемещается на стуле, туда-сюда, воздух вокруг него шевелится шлейфом застрявшей между зубов закуски и слабого, холодного волнения. — Не, он вроде нормальный. Ну типа на тебя, — кивок, Мэтт догадывается, что Фогги смотрит на серьгу в его ухе, — не смотрит. Ладно. Вcе, вроде, — его пульс все равно пару раз бьется неровно, и Мэтт почти закатывает глаза. — Так вот, Марси-         Слова Фогги теряются между его третьим предложением, глотком пива, оставляющим липкие капли на губах, веющей со стороны бара сухостью военной формы, плотной, как картон, и резко громким, слегка выходящим за норму пульсом.         Тому парню не больше двадцати пяти, он пахнет молодостью, свежим одеколоном поверх вспревшей кожи и кисло-соленой испариной на висках, тронутых бритвенным станком с восемь месяцев назад. Легкий шлейф скисшего молока — растертое застарелое кожное сало, впитавшееся в синтетические нити, плотно расшивающие воротник, — и дорожной пыли взлетных полос и междугородних трасс против вони холодного пота. Движения его рук свободные — монета перекатывается между пальцев, с мозолей указательного на безымянный, ровным, контролируемым скольжением, металлический запах по сухим костяшкам, поломанный ноготь цепляется за ребристую столешницу, когда он складывает на нее руки в натянутой приветливости. Его плечи напряжены, и его голос — средняя звонкость, нью-йоркский акцент сквозь незнакомую четкость гласных, — режет пространство.         Иронично, Мэтт хмыкает, и губы тянет едкая усмешка.       С год назад он держал антивоенный транспарант в влажных ладонях, острые углы которого врезались в пальцы в такой же отвратительно жаркий, мокрый день; они тогда прошлись до здания мэра, огромная, кричащая толпа, Фогги сфоткал его на свою сони, щелчок камеры, очки сползли со скользкого носа, солнце жгло через дырки в его футболке — тот парень с журфака, обнимающий его за плечи, подпирая перила в проходе к чьей-то квартире, фотка в его некрепкой хватке и его пьяные, пробивающиеся сквозь грязные басы слова, “не, на фотке ты ваще секс, но бля, это пиздец, я реально не верю во все это”, во что именно — уже не помнилось, он небрежно мазнул металлом кольца в своей губе по его ключице, вдоль шва футболки c черепом, и Мэтт тогда неопределенно хмыкнул, не зная, что ему делать; в тот вечер он присосался обратно к горлышку пабста и чужому рту.       Сейчас он почти ничего не чувствует, кроме желания отвратительно и мерзко пошутить. Фогги не оценит, по большей части — Мэтт едко усмехается, — он все еще ему припоминает тот комментарий с лекции по международному праву. — Воду, если можно.       В голосе того парня что-то режет ему слух. Тихий стук зубов сжатой челюсти, хрипловатое после долгого молчания, повисшее в воздухе “и что-нибудь перекусить”, монотонно-усталое, скрыто-осторожное.   — Только приехал? — спрашивает бармен, тут же получая кивок. — Как там наши, кстати?         Он ведет ботинком по металлу ножки стула, ерзает — скольжение шуршащей ткани брюк по кожзаму сиденья; бармен щелкает пальцами, разворачивается — стук стакана по твердости поверхности — ребристая в длинный, продольный рельеф, — и отвечает натянутым сожалением:    — Тяжело. Очень… тяжело.       Хмыкает — напряженно двигаются плечи, медленно и растянуто движется воздух. Его сердце натуженно ровно бьется, девяносто семь тяжелых ударов в минуту; Мэтт ловит себя на едкой мысли, что ему до мерзкого приятно их слушать.   — Да, — он разворачивается к сумке рядом. — Вот только с аэропорта.    — Надолго? — Нет. Месяц, потом обратно, под Багдад.   — Тогда за счет заведения, — фартук трется о стойку, видимо, бармен читает что-то с куртки, заводя плечо назад, чтобы полотенце не упало. — Капрал Пойндекстер, — тарелка с десертом скрипит по дереву стойки, назойливый скрежет против легкой, доброжелательной усмешки, — спасибо за службу.         Мэтт прикладывает к губам горлышко бутылки, стекло немного жжет маленькие ранки, и слышит, как чужие пальцы странной неловкостью подцепляют жареную картошку. Шуршит бумага, ноготь намеренно раздавливает мякоть — хруст маслянистой соли, мокрый хлюп открывающихся губ, влажный треск пережевываемой картошки между зубами. Слишком напряженное сжатие подъязычных мышц, медленные движения гортани.         Слева мужик, сорок лет и скрипучие колени, трется изношенной джинсой о сиденье диванчика, поднимаясь с места; Фогги снова упоминает Марси и ее новый бархатный костюм; хлопает дверь туалета, едкая хлорка и химозный освежитель для воздуха, но Мэтт зачем-то вслушивается только в то, что происходит за барной стойкой.         Капрал Пойндекстер тяжело глотает. Пережеванное царапает ему горло, спазм трахеи, перебивчивый пульс пищевода. Он доедает оставшееся быстро, прощается с барменом и подхватывает сумку на плечо.         Мэтт слышит его удаляющиеся шаги.  

******

      Вечерняя прохлада кусает за кожу, торчащую из-под укороченной футболки, когда они выходят из бара. В носу чешется от дыхания Фогги — переброженное на языке пиво на вкус как размоченный хлеб и уксус, — он цепляется за его плечи, случайно немного больно дергая за чокер. Мычит, пока Мэтт нажимает по кнопкам своей моторолы, вызывая такси. Пахнет сыростью, сочной сосиской хотдога за квартал отсюда, поджаренным до корочки тестом в пицце в ресторане через дорогу, маслянистым бензиновым шлейфом от проехавшей мимо машины. Гудки у левого уха, “назовите ваш адрес?” женским тенором, шаги приближающихся и отходящих людей, шуршание рук на его плече и шее.   — Не, погоди, то есть я один поеду сегодня в общагу? Не, Мэтт, нельзя менять друзей на члены, это же-         Мэтт хлопает его по плечу. Фогги шутит — его голос проскакивает вверх, всегда становится громче на сарказме, легким цоканьем на иронии, широкой улыбкой на абсурдность шуток, — старается его понять и делает вид, что не обижается ни на один из его поступков. Как в тот раз, когда он один делал их совместный проект, — экономическое право и еле закрытый прошлый семестр, — потому что Мэтт исчез на пару дней с Электрой. Он хихикает, “у тебя пиздец невеселое лицо, Мэтти”, его пульс ровный, поза — не очень, его клонит немного в бок, резина конверсов неустойчиво шаркает по бетону плитки плохо переставляемыми ногами.         Кожу лица приятно тянет смешок, растягивает губы, но Мэтт не чувствует веселья. Слабый, неприятный укол между ребер, расползающийся тяжестью ниже. “Неопределенность будущего и нежелание принимать себя, и вот ты снова себя во всем винишь”, сказал ему отец Лантом в последнюю неделю пребывания в приюте, высокие арочные потолки — из-за них между коридорами всегда пыльный сквозняк, — и скрип истертой скамейки под его приспущенными джинсами; они никогда не нравились сестре Мэгги, но она всегда тепло и нежно его касалась, пытаясь задрать их выше, чтобы скрыть торчащую кромку трусов.   — Мэтт? — говорит Фогги.   — А?   — Чего ты так радостно улыбаешься?         Мэтт опешивает. Снова прислушивается к шуму нью-йоркской канализации под ними, трещащих водостоков, гулу голосов людей вокруг — низкие, высокие, хохот и восклицания, — и отмахивается. Он качает в руке бутылку за горлышко, остатки пива внутри шипят бултыхающейся пенкой, по стенке вверх и вниз — хмель, холодные отзвуки вечера в ожидании такси, — пальцем по стеклянному краю, по выдохнувшемуся пиву и своей слюне, — и тяжесть желания развернуться и уйти поперек крутящей живот тошноты и ощущения того, что все не так.    — Да ничего.         Слюна во рту отдает послевкусием пива и пустой незавершенностью вечера. Хочется поперекатывать на языке что-нибудь спиртово-жгущее до обоженной глотки, бумажно-дымчатое до зудящих десен, липко-слюнявое до болезненного удушья; не возвращаться в общежитие и не слышать глухой стук фотографии в рамке над заваленным книгами столом по стене.         Еще пять минут ожидания заполняются рассказом Фогги о последних сплетнях потока — кто с кем, кто кого и как, где кого и почему. Мэтт старается сфокусироваться на его голосе, не слушая, как за три квартала скрипят шины его такси.    

*********

          Он помогает Фогги забраться в автомобиль, пристегивает с тихим клацаньем и, не удержавшись, хлопает по ноге, тут же дернувшейся в испуге. “Блять, Мэтт!”, и Фогги снова хихикает, булькающе-забавно и почти клюнув сиденье впереди него. На секунду ему тоже становится смешно, Мэтт отходит и касается двери, чтобы ее закрыть.   — Мэтт, — Фогги вдруг подает голос и перехватывает его руку.   — Что?   — Не твори хуйни, пожалуйста, — его ладонь сжимает его, и он, наверное, смотрит до ужаса пронзительным просящим взглядом.         Иногда Мэтт рад, что не видит.       Дверца хлопает, водитель бросает недовольное “побыстрее”, и такси дергается с места. Мэтта провожает выхлопной газ и его прогорклость, мокрая резина прокладок колес, грязь на багажнике. Он поправляет футболку, подергивает сползающие джинсы, проезжается пальцем по шершавому изношенному ремню.       Разворачивается к 52-ой авеню — чуть дальше церковь Клинтона, деревянный крест, бьющийся об побелку уже два года не принадлежащей ему комнаты, скучает ли по нему отец Лантом, — трогает серьгу и делает шаг по направлению к клубу.

*********

      Забудь господа, и Христос напомнит о себе крестом на толстой, оттекшей шее старого мужика в клубе. Ему около пятидесяти, он стесненно гладит вискозу своей рубашки, сконфуженно пытается шутить и покупает Мэтту второй лонг-айленд. Золотое распятие путается в жестких волосках, терпкая вонь стареющих тела ложится на горький пот, испаряется от слабой тени воздушно-цветочных духов его жены.          На танцполе его холодные руки прижимаются к оголенной коже, нетерпеливо ведут выше под короткую футболку, неприятно давят бока. Мэтт почти не чувствует касаний, перекатывая на языке водку и пытаясь отделить ее от вкуса рома. Веки тянет вниз, и ленью расходится далекое, притупленное желание отодвинуться от мужика. Слегка хорошо и слегка похуй, он думает, стараясь не обращать внимания на спертые выдохи в его загривок.         Музыка — дробящиеся на басы песни, выкрики диджея, отдаленный шум миксов, — сливается воедино с голосами вокруг, общий фоновый шум, переходящий в гул.   — Хорошо тебе?   — Да, — он отвечает, сморенный. — Люблю, когда мне хорошо.         Мэтт качается в такт движениям рук на его талии, из стороны в сторону, все еще чувствует на себе сальные ладони — откидывается спиной назад, взбалтывая в стакане тающие куски льда незаметными стуками о грани. Плавит, и сладкая нега томно тянет живот. Большие пальцы аккуратно гладят вдоль линий его живота, осторожно обводят впадины над тазовыми косточками, оттягивая резинку трусов.   — Сделать тебе еще лучше?         Мэтт насчитывает десять секунд, прежде чем закатывает глаза и отстраняется.          Мужик пахнет морскими армани, нереализованными желаниями, стыдом и жалкими попытками снова почувствовать себя молодым, трахая тех, кто младше его на тридцать лет. Он трогает дужки его очков у скул, с отчаянной надеждой ожидая ответа — шея напряжена, дыхание натянуто в несчастном страхе отказа. Наверное, смотрит в его невидящие глаза.         Мэтт сдержанно гнет губы в подобие улыбки — улыбаться не хочется, но чужое отчаяние радует: трогает кончики пальцев теплом, сладко щекочет что-то внутри головы, и на момент он представляет, как бы унизительно солено пахли слезы, если бы мужик перед ним все-таки расплакался от отказа.   — Не, я устал, но спасибо за предложение.         Он ему никак не отвечает, только застывает в собственном стыде. Пульс за слоем ткани и излишнего мяса забавно и позорно сбивается, и мужик отшагивает назад, в двигающуюся, беззвучно оглушительную толпу.         Какое-то время Мэтт еще чувствует, как однобокий имбирь его парфюма тушится об металлическую резь крестика на слишком тонкой для упитанной шеи цепочке.         Напиток заканчивается через пару минут.         Затылок наливается тяжестью, когда он разворачивается к бару. Прелый цитрус — свежий лимон откуда-то справа, хохот, свербящие альдегиды впереди, сливающиеся с заполняющим пространство кедром из-под джинсовой куртки парня справа — не мылся два дня; Мэтт шагает дальше через неумелые цоки каблука, удары плоской подошвы, компания впереди, латексность белых цветов, растворенная в терпкости телесных выделений, “...э, дай руку…” выкриком; резкость мочи поперек химозности взрывного арабского ириса на запястьях мужчины чуть дальше, перетекающей в сливочность кожного сала из-под волос панка в трех шагах.         Лампа у бара протяжно и низко гудит, электричество накаляет пластик, жженая пыль на нем пахнет горелым. Мокрая тряпка под полками воняет сыростью в корежащей сухости пвх-полок, во рту неудобно пусто и скребет нёбо. Пальцы некрепко хватаются за гладкий край, соскальзывают. Пульсирующая дробь далекого стробоскопа дрожит внутри черепа как его просящее желание прикрыть глаза, как будто это поможет.         Мэтт падает руками на стойку — локтям одинаковы касания церковных рядов и мебели подсобных клубов, и на короткую секунду его рот дергает в кривую усмешку.         Нос вдруг чешет знакомый — приятный, — запах.           Мыло без отдушки, тонкая вуаль свежей солоноватой испарины из-под сухости одеколона на разгоряченном развороте плеч в духоте подвала. Слабый аромат апельсинового сока от рта, влажного раздражения на сорванных заусенцах и стирального порошка от футболки — продуваемый просвечивающий мягкий хлопок, трущий резинкой влажные ключицы; химическая кислинка и горьковатость легкого беспокойства на чистой, почти не пахнущей ничем лишним коже.         Запах тает у Мэтта на языке холодящей ясностью после остатков миксованной колы и лимона, горчащих водкой вдоль зубов. Тяжелые басы расходятся звуковыми волнами и обрисовывают его, сидящего возле: силуэт из натянутой расслабленности, напряженных рук, катающих по столу нокию, и нескольких вздохов — движение вверх и вниз, тяжелое и слишком знакомое.         Он бросает на него короткий взгляд и молчит. Приглушенный хруст сустава, натяжение шеи при обороте, переливание и напряжение его мышц под кожей звучит низким гулом здорового тела; пульс с единственным перебитием со семидесяти до семидесяти шести и, — Мэтту не хочется признавать, — его приятно слушать. — Форма тебе идет больше, — он говорит, развернувшись с задержкой. От поворота голова идет волной. — Я Мэтт, кстати.         Стаканом двигают резко и сбивчиво против набитого прежде ритма; поворачиваются к нему — скрип стула, настороженный изучающий взгляд — хруст двигающихся глаз, натяжение сухожилий, — жется на его пояснице ниже задранной футболки; затем поднимается выше, к лицу. Мэтт старается привычно приветливо улыбнуться, но дужки от очков врезаются в переносицу. Ватные губы болят и противятся.   — Декс, — ему отвечают, делают вдох, легкий спазм дергает лицо напротив. — Откуда ты знаешь… Ты из бара, да? Я вроде тебя там видел.         Мэтт согласно кивает, усмехается, кладет голову на свой локоть на столе — легкость в теле клонит в слабую вялость конечностей. Стук — правая нога Декса упирается в стенку барной стойки, плотная джинса, трущаяся грубым сплетением нитей о жар обтянутых ею жилистых бедер. Мэтт слышит, как под ними скрипит пластик стула, предполагает, насколько они тяжелые, и в один из моментов замечает, что только к ним и прислушивается.         И очень долго молчит.   — Ага. Сидел за столом с другом. Не думал, что ты такой внимательный.         Декс коротко выдыхает — глухая “А” условного понимания, — чуть-чуть невпопад движется телом, невольно поднимает-опускает брови. От его стакана пахнет водой, от зубов — мятной жвачкой, морозящей каждый его выдох, бьющийся спокойной волной по руке Мэтта.   — Не пьешь сегодня?    — Нет.         Мэтт заторможенно эмкает, пытаясь придумать ответ и задать следующий вопрос, но слова лениво собираются в голове в звуки, теряющиеся в отдаленной музыка из динамиков, топоте обуви на танцполе, въедающейся в общий фоновый шум;  голос Декса звучит поверх, нежно чешет слух, тембр — чуть хриплый, совсем немного звенчащий, — правильно вибрирует в пространстве.   — Просто отдыхаю, — он кивает. — Не темно здесь еще и в очках?       Смех мерзко булькает в гортани, и Мэтт не сдерживается. Пульс Декса проскакивает одним пропуском, возвращаясь в стабильный ритм — не ожидал, — он вопросительно ерзает на стуле. Мэтт не может избавиться от улыбки — губы тянет, деснам сухо, — и надеется, что не выглядит, как псих.         Люди проходят мимо, и ветер, поднятый ими, скользит по лицу Декса. Его очертания рисуются лишь приблизительно, размытые линии силуэта складываются в представление того, что он снова смотрит на Мэтта — секундная мысль отвратительно тягучей сладостью тает внутри головы, разыгрывается под аккомпанемент стучащего перебора пальцев по столешнице — от его места до чужого рта —  губы Декса трогает тихая ухмылка от своей же шутки, — небольшой наклон тела.         Мэтту хочется наклониться ближе.    — Не знаю, — он отвечает, слова вяжутся на языке безвкусно-приторно. — Я слепой.   — А-         Его сердце снова ускоряется — два удара и сорванный четвертым третий, приглушенный шуршанием ткани, — Декс нервно ведет головой и вбирает вдох, перемещается на месте, думает над ответом. Ленивую пустоту мыслей Мэтта немного щекочет удовольствие от того, как отзвуки дискомфорта дрожат в его мозолистых пальцах, растворяются в поту на них, совсем немного его окисляя.   — Ничего, я привык. Но мне нравится, знаешь, — он прикусывает губу, — видеть руками. Ну, трогать. Можно я тебя… потрогаю?         Вранье перекатывается на языке, Мэтт смакует его вкус, и оно ползет по губам слабым довольством, гнет губы. Он знает, как выглядят люди — в теории звуков и вкусов, — но вены все равно дергает оголенным нервом, когда он представляет, как притронется к Дексу, к его потной холодной коже, обветренной годами военной службы и повышенного кортизола. Секундная тишина в ожидании ответа тянется нарастающим зудящим желанием.         Декса хочется коснуться.         Его сердце беспокойно сбивает пульс, когда он ему отвечает:   — Хорошо.         Хриплый голос размазывает Мэтта сладостью предвкушения. Он сползает со стула вниз, на момент теряя ощущение пространства — его придерживают за локоть, Декс, это делает Декс, он вдруг понимает, когда жесткой, сухой ладонью его поглаживают по коже локтя. Его касание расходится теплой волной по телу, и Мэтт чувствует, как дергается его член.          Ладонь на плечо, горячее сквозь ткань футболки. Она шершавит подушечки пальцев, когда он плавно ведет рукой выше, вдоль швов, по ощущаемому сквозь них правильному рельефу хорошо сложеннного тела. Мэтт задерживает дыхание, собственное лицо начинает жечь, думает, смотрит ли на него Декс?, вслушивается в трекот глазных мышц, семь слишком быстрых и громких ту-тум-ту-тум, бьющихся утробным ритмом по чувствительным костям его черепа, по ребрам Декса, и в какой-то момент Мэтт не может отличить одно сердцебиение от другого, завороженно зависая на том, как они сливаются воедино.          Он ведет рукой по плотной мышце вдоль шеи, приятно западающей в ладонь; касание греет и его, и Декса кожу. Жар прокатывается поперек его руки, вдоль резко размякшей спины, томной болью стягивается внизу живота — Декс задерживает дыхание, пульс бьется под его, Мэтта, рукой, когда он касается угла острой челюсти ребром ладони, подергивая его вверх. Больно — он уверен, что больно, но Декс молчит, — мягко жмет на впадину под ней, давит на трахею, и кадык судорожно дергается в линии на его ладони.         Кровь приливает к члену.         Декс кладет руку на его открытую поясницу, от холода его большой ладони спину простреливает спазмом как электричеством; Мэтт шумно выдыхает и закусывает губу, когда ладонь заползает под край его футболки, очерчивает позвонки, мнет ладонью оголенные бока и впадину над тазом.         Он наклоняется — его разгоряченный судорожный выдох лижет слегка дрожащее лицо напротив, — кладет запястье на щеку. У Декса тонкая горячая кожа, влажная, дрожащая под касаниями и мокрая, его тело горит, жар сползает тяжестью вдоль его напряженного тела вниз. Мэтт грубо размазывает пот и сало по твердым скулам большими пальцами, раскатывает их грязь по маленьким морщинкам в углах глаз, по шершавости его лба, — дыхание опаляет его запястье, пищевод жжет одновременно и от спирта, и от желания максимально возможно вмяться своими руками в Декса, — ладонью по скользкости стройного носа, по жесткости сбритых волосков вдоль челюсти. Мизинец по ямке на подбородке, указательным пальцем по глазу. Мэтт растирает пушистую линию ресниц, трогает раздраженную, сухую слизистую — язык зудит в желании укусить, — и он поддается вперед, хватая подставленное лицо за челюсть.         Мэтт мажет губами по углу его рта, сминая носы. Декс притягивает его за шею, ловит зубами его нижнюю губу и долго ее сосет, оттягивая и мокро хлюпая.         Стягивает с него очки.

*********

      Туалет пахнет хлоркой и спидом. Подтеками со стен, полузабитым стоком писсуаров, освежителем воздуха и почти выветрившимися лаймовыми духами. Сквозь аммиачную резкость заблеванных унитазов и едкость впитавшейся в пол мочи, Мэтт цепляется за запах Декса: за солоноватую влагу в ямке под кадыком, в водянисто-сладкую испарину на его лице, — прижимается впритык и втягивает запах полной грудью, тыкаясь кончиком носа в твердую шею, в шершавость кожи на ней, которая, распаленная его горячим выдохом — полувыветрившийся хмель, окисленный спирт коктейля, — покрывается мурашками, и руки на ребрах, приподнявшие его футболку, на секунду застывают.         Мэтт улыбается сквозь поцелуй, в животе тяжестью тянет от того, как тело Декса отзывается на его касания: застывает, плавится и собирается. — Надо в кабинку… Наверное? — хриплым, задушенным голосом.       Он кивает и снова его целует, скользит влажным, горьковатым ртом по сухим мелким трещинкам на его губах. Задранная ткань врезается в ребра, по животу скользит холод сквозняка, по спине —  Мэтт судорожно выдыхает ему в рот, — шершавые мозоли очерчивают впадину позвонков, расчесывают взмокший крестец, хватают его за бока, нежно наминая. Пальцы проскальзывают ниже, оттягивая вниз резинку трусов. Декс сжимает его наполовину обнаженную задницу в своей ладони — та сладко ноет, и он довольно мычит, небрежно сосет его рот, вязкая слюна стекает через уголок губ, размазывается на трехдневной щетине.       Многое хочется по ней размазать, Мэтт думает. Больше всего ему хочется размазаться в ней самому.       Ноги путаются в череде общих шагов. Они стукаются зубами, падают лопатками на перегородку кабинок, тихое “су-”, заглушенное мокрым поцелуем. Треск скрипучих петель, — Мэтт тянет Декса за шею, — стук задергиваемой щеколды, шуршание задранной футболки, — вбирает его губы своими, — жжение кожи спины, которая больно проезжается по пластику. К себе за шлевки джинс, его горячее дыхание на лице, вдоль окуляров очков, по скользкости вспотевшего носа.       Пульс Декса бьется в его голове слишком громким, объемным тум-тум-тум, на каждый пульсирующий удар его член болезненно дергается, и Мэтт, перегруженный ощущениями, всхлипывает ему в рот — горькие капли апельсинового сока, мятная жвачка, смешавшаяся с водянистым перегаром на его зубах, кисловатый привкус слюны, когда он облизывает его язык своим, сплетаясь вместе.       Хлопок двери, где-то капает вода с протекающего ржавого крана, гудит лампа над раковинами, плеск воды в трубах за стеной теряется неразборчивым шумом за хрипом тяжело дышащего Декса, звенящим стоном в его глотке, неозвученным и проглоченным, но Мэтту нравится его слышать; скользить ладонью и чувствовать вибрацию дрожащего тела.       Он беспорядочно водит руками по плечам, скользит по воротнику футболки, дергает его вниз, заплетающимися касаниями, по широким ребрам — хочется засунуть пальцы под нижнее ребро, чтобы Декс дернулся еще раз, — его ладони горят, когда нерасторопно скользят по воротнику футболки, по плотной, мясистой груди, вдавливаясь сквозь тонкую ткань футболки в мягкие, поддативливые соски.         Рот Декса приятно кислит. Он гладит по волосам, задевает ребром ладони ухо, небрежно вскользь но нему проезжаясь, резко дергая кольцо серьги.         Мэтт вскрикивает и шумно выдыхает — несильная, резко вспыхнувшая боль быстро утихает, ее остатки расходятся неожиданно приятными волнами тепла. Декс осторожно замирает, задерживает дыхание — Мэтт вдруг думает, что он волнуется, и не сдерживает смешок.   — Я не-   — Все нормально. Ты че-то слишком нервничаешь для того, кто подрывает детям в Ираке ноги, — он усмехается; чувствует, как на губах змеится улыбка. — И, э-э, продолжай. Мне понравилось, ну, с серьгой.       Он снова присасывается к его рту, тянет его распухшие, раздраженные губы своими. Вязкая безвкусная слюна мешается на языках, хлюпает между небрежными касаниями, одну руку Декс снова кладет на его шею, всовывает палец в серьгу, немного вертит, проверяя — ухо ноет, — и дергает мочку. От боли, разносящейся по телу жаркой, будоражащей сенсацией Мэтт сладко мычит в его рот, дернувшийся в ухмылке, и с силой кусает его нижнюю губу до хруста. Та набухает, оттянутая до режущей боли, старая трещина на ней лопается.         Кровь размазывается между их ртами. Металлический вкус на зубах, сладкий мускус с кожи на развороте жилистых ключиц, когда он облизывает его шею, и Декс несдержанно стонет ему в рот. Ширинка собственных джинс больно врезается в промежность.         Мэтт скользит рукой вниз по футболке, обводя рельефные линии живота, заходящиеся дрожью под его рукой, хватается за ремень, шершавый прохладный кожзам по ломаному краю ногтя, цепляется за застежку, небрежно ее расстегивая. Пальцы скользят по шершавой джинсе, молния вжикает вниз вместе с нижним бельем, Мэтт накрывает ладонью потный пах и вялый член.         Мэтт обхватывает его вдоль основания, мнет в руке, обводя большим пальцем слегка влажную головку, еще несколько раз скользит рукой вверх и вниз, сплетаясь с вдруг застывшим Дексом языками в чавкающем, мерзком хлюпе, и обсасывает его опухшие губы, вдруг внезапно отстраняющиеся от него. Член в его руке все еще мягкий. — Ты типа имп- — Это таблетки, — Декс его перебивает, его пульс стыдно скачет. Он добавляет чуть тише, наклонившись ближе к ноющему уху, — Мне нужно… время.         Сначала Мэтт не понимает услышанного — чувствует жар его последнего выдоха на своем болящем ухе, слышит шум воды в протекающем баке толчка, пары канализации из унитаза жгут слизистые, сквозь них пробивается горький кортизоловый привкус страха, ускоряющееся сердцебиение напротив и полностью задерживаемое дыхание, — затем звуки складываются в слова, слова — в осознание, и он шумно выдыхает: — Оу.       В грудине застревает горький смешок, и Мэтт, разморенный, падает лбом на его плечо — удобное, — тихо цыкает, пытаясь думать в окружении слабой морской свежести его одеколона и сладковатой солоноватости горячей кожи. Не повезло, проскальзывает в мыслях, а затем он снова отвлекается на запах. Декс очень приятно пахнет.  — Ладно. Разберемся.       Мэтт плюет на ладонь — вязкая, липкая слюна, — снова опускает ее на его член и начинает медленно двигать рукой, размазывая слизь по сухим, мягким венкам. Снова присасывается к его шее, облизывает языком ее шершавости, бугорки раздражений, посасывая их между зубами. Декс кладет руку на его поясницу, поглаживая и царапая ссадинами на ладони, те пересекают линию его судьбы, как Мэтт успевает заметить. Пальцы гладят его ребро — металлическая грязь с той монеты, кожное сало серыми катышками и смолистое, приятно волнение.       Ладонь на затылке — ногтями поперек волос, их растрепывая, — давит, разворачивая голову, и они снова сталкиваются ртами, задушенно целуются, попеременно глотая смешавшуюся, общую слюну с кровью.       Член в руке Мэтта все еще мягкий.       Сначала он не понимает, что чувствовать. — Блять, — стонет Декс, — извини, я обычно не… обычно все быстрее. Прости.       Успокаивающий ритм его сердца — ту-тум-ту-тум-ту-тум, — снова ломается тревожной дрожью, пропускает несколько ударов, и Мэтта трогает странное, тошнотворное чувство, что все так и закончится, что заходящийся под ладонью приятный, успокаивающий пульс больше не прослушается, что запах его сладкой, томящейся беспомощности исчезнет; морозящая жвачка, приятно холодящая кожу; заземляющее присутствие его кислящего рта. Он снова вслушивается в ритм, в приглушенное, хриплое бормотание, от которого на своих джинсах расползается стыдное, мокрое пятно, и желание услышать Декса на грани вдруг глушит белым шум за пределами сердцебиений.       Мэтт отрывается от его плеча. — Какого цвета у тебя глаза?   — Зеленые, — отвечает Декс осторожно, — а заче-   — Ну, мне же нужно что-то представлять, пока я-       Мэтт опускается на грязный пол, плитка мерзко липнет к джинсам. Он неустойчиво пробует свой вес, кладет руку — почти плавно, достижение, чьим-то голосом в голове, — на стенку кабинки. Нос чешет мускус, застрявший на жестких волосках, и соленое, уже знакомое беспокойство Декса, сливающееся с теплой испариной его тела.          Мэтт целует головку. Распухшие, чувствительные губы жжет от соленого прикосновения, и он их облизывает, смачивая слюной. Делает глубокий вдох — последний раз он был на коленях на студенческой тусовке журфака, но для Декса очень хочется сделать исключение — и несколько раз двигает челюстью, разминая.         Он берет мягкий член в рот — солоноватый вкус, — перекатывает его длину на языке, втягивает щеки, сжимая — кожица скользит по слизистой рта, — медленно посасывая небольшими движениями вперед и назад. Гладкая горячая головка трется о небо, слабо очерченные венки скользят вдоль; горло неприятно зудит, тошнота крутится в желудке жгучей водкой и терпкостью лобковых волос.         Собственный член нестерпимо ноет в джинсах, и он расстегивает ширинку, доставая его из трусов и мнет, оттягивая крайнюю плоть вверх и вниз, пережимая у основания.         Декс закусывает свой же кулак. Мэтт нравится крутить в голове мысль, что ему плохо.         Он глотает член глубже, двигая головой вперед и назад, в неловкой тишине и громких чавканьях. Углы рта болят, растянутые вокруг все еще вялой плоти, слюна жжется на губах — Мэтт случайно задевает зубами головку, резцами дергая кожицу, и Декс вздрагивает, вдыхает резко — член во рту дергается, набухает. Мазохист, скользит мысль, смех вибрирует в гортани, дрожью прокатывается по члену во рту — Декс протяжно мычит, Мэтт представляет, как он морщится, обессиленный и застигнутый врасплох — сердцебиение снова ускоряется, звучит глухими ударами и в груди, и внизу живота.         Мэтт проезжается зубами по длине еще раз, царапает кожу, больно кусает набухающие венки — стон сверху, — твердеющая головка ударяется о заднюю стенку горла, и когда с чвакающим хлюпом Мэтт выпускает ее из рта, то скрябает по ней клыком в последний раз; та склизко шлепает его по носу.         Декс с громким ударом падает лопатками обратно на стенку туалета.         Мэтт тянется к его губам.   — Не брезгуешь?   — Н-нет, — он лихорадочно отвечает, разогретый и взбудораженный.         Декс накрывает его губы своими.         Их члены трутся друг об друга, зажатые между животами, и вязкая слизь с головки размазывается по твердым линиям живота, каплями по тазобедренным косточкам, которыми они почти стукаются. Мэтт трется об пупок Декса — хочется вжаться в него полностью, — пачкая жесткие волосики, спускающиеся ниже — безвкусно-горьковатая слизь по сладкой солоноватости его кожи, он представляет, как она впитывается навсегда впитается в его запах. Декс обхватывает оба их члена между своими пальцами, встает еще ближе — его дыхание горячее, скользит по лицу немного раздражающе, больше приятно, — и ведет вниз, до основания, болезненно вжимаясь костяшками в яйца, затем поднимается выше, и снова опускает запястье до болезненного упора.         Мэтт держит его за шею, скользит ладонью по жесткой, сгоревшей коже плеч — испепеляющее иракское солнце, воротник формы, закрывающий до шестого позвонка, его бугорок под подушечкой его пальца, остроту которого он обводит, — нерасторопно и малоуспешно пытается оттянуть футболку вбок, гладит ямку под ключицей, мягкую грудь.         Размашисто облизывает его рот и щеку. Ладонью по лицу Декса, бесстыдно лапая, запоминая изгибы и шершавости. Под подушечкой пальца — синяки под глазами, нежная кожа, которую хочется вдавить вовнутрь.       Мэтт чувствует, как его член трется о вспухшие на члене Декса венки, пока Декс быстро им дрочит, и накрывает своей рукой его, втирая слизь с головки одного члена на другой, оттягивая кожицу.  — Бля, я-       Касания Декса проезжаются по уздечке, сильно давят на яйца. Живот отвратительно невозможно тянет, горячая волна сжимает его таз. Промежность скручивает спазмом, и он кончает. Его белесая, безвкусная сперма пачкает их футболки и животы.         Несколько капель падают на член Декса, пульсирующий под их сцепленными ладонями, его бедра, прижатые к бедрам Мэтта, сильно и жалко дрожат. Декс кончает следом.  

******

        Мэтт делает два глубоких вдоха — соль раковины, блевотина соседней кабинки, ржавые петли в углу, захлебывающийся рвотой за стенкой мужик, — и выдох, вслушивается в отдаленный бит стробоскопа, острый звон стаканов, ударяющихся друг о друга, режущие высокие частоты диджейского пульта; шум бегущей по жестяным трубам воды, капли, капающие на алюминий раковины.         Снова отвлекается на дыхание Декса. Тяжелые звучные выдохи — скрип реберной клетки под крепким мясом, то, как кости проезжаются по упругим мышцам, почти выученный, отчасти родной — Мэтт усмехается на мысль, — глубокий, ровный ту-тум-ту-тум.       Декс полулежит на противоположной стороне кабинки, от испачканной футболки пахнет резковатым потом, от его рта несет их смешанной, горчаще-вязкой слюной, и его глаза — Мэтт беззастенчиво лапает его веки бессильной, едва поднятой рукой, неприятно проезжаясь ногтем по брови, — раслабленно прикрыты.       Три слива соседних унитаза и тридцать три удара в дверь кабинки; все, что он слышит, ограничивается мерными вздохами. Голова начинает ныть, подступающее гудение затылка давит трещащим пластиком перегородки.       Декс начинает шевелиться тоже, вертится — Мэтта обдает спертым воздухом их движений, — звон металла держателя, хрип "блять", ноготь скребет по картону пустой втулки.       На животе неприятно подсыхает сперма, стягивает кожу. Мэтт колупает ее пальцем, когда с той стороны кабинки доносится резкий стук, и — терпкий запах за пятьдесят, жженные полиэстеровые нити, — чей-то локоть падает на кафель.       Мэтт перехватывает упитанное, перетянутое ролексами запястье, протягивающее туалетную бумагу. — Возьмите.       Как только он выхватывает рулон, из соседней кабинки слышится треск, вздох, застегивание ремня — настоящий крокодил, восемьсот баксов, — усталый хрип, скольжение гладкой ткани подкладки пиджака по рубашке. Разносится задыхающееся бормотание, три размашистых шага, хлопок двери туалета.       Они остаются одни в тишине, и долгое время молчат. — Ну и фрик, — первым говорит Декс и усмехается.       Он трет скомканной бумагой свой живот, тот втягивается, красивые — на ощупь, — линии, по которым Мэтт снова ведет ладонью, обводя приятно неровный пресс, очерчивает впадину между, и заслушивается в едва слышный тремор его тела. Гладит нижнее, выпирающее ребро, шершавая кожа на нем липнет к большому пальцу, когда он вдавливает его чуть ниже кости. Декс вздрагивает. Он стискивает челюсть, но не отстраняется, и Мэтт снова мажет губами в угол его рта. — Запишешь мой номер?    — Давай.       Скольжение металлического корпуса нокии по плотной джинсе. Палец по стертой кнопке, десять секунд звука включения и новых шагов в соседнюю кабинку. Декс нервно глотает слюну, Мэтт — инстинктивно, — гладит по локтю. Ноготь продавливает пластик с подписью menu, три звонких писка, два новых звука после.   — Диктуй.   — Шесть-девять-шесть, — Мэтт произносит на выдохе, и закусывает губу, стараясь сдержать улыбку, — шесть-девять-шесть-девять.         Декс замолкает. Мэтт молчит тоже, слушая, как сердце напротив отбивает ритм рванее, чем обычно; тревожнее, чем раньше, и чувствует, как сквозь ноющую, тупую боль в голове ему все равно эйфорически хорошо. Когда он усмехается, Декс отпускает смешок тоже.         Все равно что-то ощущается не так. — Извини, — говорит Мэтт. — Семьсот-один, тридцать-три, шестьдесят-семь. — Кидаю дозвон, — говорит Декс.         Моторола в заднем кармане его джинс вибрирует. Мэтт показывает палец вверх, снова устало откидываясь на стенку — хлорка и едкий запах мочи режет нос, сдернутый пластик кнопки, почти выветрившийся запах шампуня, отсутствие голосов — голоса, — тошнотворно кружит голову, — руки не слушаются, когда он застегивает ширинку. Стук пальцев по кнопкам.   — Как тебя еще раз зовут?   — Мэтт, — саднящее горло хрипит, — вообще Мэттью. Как апостол.   — А, — голос Декса, неуверенно уверенный, приятно чешет мозг. — Окей. Не знал, что такой был.   — Бывает, — Мэтт отмахивается. Отчасти не хочется, чтобы Декс ушел и оставил его наедине с канализационной вонью. — Ты верующий?         На какое-то время между ними повисает пауза.   — Ну, — он  пожимает плечами, дергая щеколдой, — как и все, католик.         Мэтт поправляет воротник, надевает обратно очки и неопределенно кивает в пространственном ощущении недосказанности.         От груди Декса не пахнет металлом крестика или золотом распятия, кислящим кожу и жесткие, путающиеся волоски; не пахнет застрявшими между зубами кусочками жареного лука из хотдогов за церковью Клинтона; не пахнет горчащей родственностью к суете манхэттэнских частых дождей; не пахнет и сожалением, едкостью которого воняли приходящие на проповедь афганские вояки в его последний приютский год. Они пахли насилием, страхом и въевшимся в заусенцы порохом.         Мэтту кажется, что Декс пахнет ничем.         Он уходит первым.    

*******

        Мэтт остается в туалете один.         Кран щелкает со скрипом ржавого налета, вода бьется о края и брызгает футболку. Ткань промокает, мерзко и холодно липнет к груди, шум сантехники глушит шум клуба снаружи. Мэтт зачерпывает воду и стирает засохшую сперму с живота, под теплой струей трет следы на футболке, размазывающиеся темнеющими пятнами по челюсти изображенного черепа. Слишком долго моет руки от слизи и налипшей пыли с пола. Умывается, поднимая голову. Отчасти он рад, что не видит своего отражения.         Хлорка жжет глаза.