На том берегу реки

Корни, узловатые и скользкие от сырости, словно живые змеи, бросались под ноги, заставляя спотыкаться. От этого на лодыжках и голенях уже не осталось живого места — сплошная корка из грязи, подсохшей крови и свежих ссадин, саднящих при каждом шаге. Но боли он не чувствовал. В голове билась лишь одна слепая, животная мысль: бежать. Сердце колотилось где-то в самом горле, оглушая барабанной дробью в ушах. Дыхание давно сбилось, превратившись в рваные хрипы; ледяной воздух царапал гортань, а лёгкие горели так, будто их набили битым стеклом. Мышцы на ногах превратились в тугой, раскалённый канат, который вот-вот лопнет. Собственное прерывистое дыхание смешалось со стуком бешено пульсирующей в висках крови. Парень ломился сквозь чащу, не разбирая дороги, глубже во мрак леса, быстрее, чем позволяли силы, главное — не останавливаться. Ни единой мысли об усталости в сознании просто не было места. Он слышал их за спиной. Звонкий, торжествующий лай гончих эхом метался между вековыми стволами, сливаясь с человеческими криками. Голоса доносились откуда-то сверху, с гребня холма, перекликаясь между деревьев и густого орешника, куда по логике нормального человека сунуться было невозможно. Его догоняют. Солнце, багровое и распухшее, тяжело оседало за горизонт, роняя на папоротник последние тусклые отблески. Сумерки стремительно сгущались, превращая рельеф в плоскую серую картинку, и всё сложнее было разглядеть, куда именно он несётся от верной смерти: от лязгающих клыков собак и быстрых стрел из арбалетов людей. Сухие ветки немилосердно полосовали лицо и руки, оставляя на щеках горящие полосы. От колючих кустов ежевики в клочья порвались тонкие штаны, которые и до его побега держались на честном слове, а пропитавшаяся потом и лесной грязью рубаха прилипла к спине. Один только липкий, первобытный ужас заставлял его продолжать этот бег без оглядки. Умереть? Что ж, это всегда можно успеть, нужно было пытаться выжить. Река, которую он увидел сквозь пелену перед глазами, ударила по нервам разрядом чистого адреналина. Она чёрной ртутью блеснула в темноте, подарив ему второе дыхание. Это спасение. Та самая граница, через которую человек не пойдёт, если не захочет умереть самому. Но именно у него был шанс выжить перейдя вброд эту воду и оказавшись на другом берегу — на чужой земле. Течение оказалось сильнее, чем он думал. Вода, способная смыть кровь, обожгла тысячи открытых ран не хуже кипятка, но перейти её всё же удалось. Однако стоило ему выбраться на берег, как холод пробрал до самых костей. Выйдя из ледяной воды на сырую вечернюю прохладу, парень весь сжался в комок и наконец остановился, пошатываясь. Прижавшись мокрой спиной к шершавому стволу дерева, он схватился за грудь. Из горла вырвался сиплый хрип — он глотал воздух, но тот отказывался лезть в горящую топку лёгких. Колени предательски подкосились, и сил не осталось даже на то, чтобы просто держать собственный вес. Адреналин всё ещё зашкаливал, выжигая изнутри остатки выносливости, но организм был слишком истощён многодневным голодом и теперь оказался окончательно добит этим многочасовым бегом. Как только движение прекратилось, тело просто выключилось — мышцы отказались слушаться. Единственное, что он смог заставить себя сделать помимо судорожного вдоха — это медленно осесть на влажную землю, спрятавшись за спасительное дерево ближе к зарослям высокого камыша. Даже если преследователи увидят его тёмный силуэт на фоне светлой воды, они ничего не смогут сделать. На эту территорию леса людям вход закрыт, если они не хотят кровавой резни. Где-то там, на противоположной стороне реки, были слышны голоса людей. Они звучали глухо, искажённые расстоянием и ветром, и постепенно затихали. То ли потому, что они разворачивалась обратно, признавая поражение. То ли потому, что сам парень начал терять сознание, проваливаясь в ватную темноту. Понять этого он так и не успел, уронив тяжёлую голову на грудь. *** Каждое отличие, любая аномалия, которую люди замечают в других, тут же ими порицается, клеймится отвратительным уродством. Жестокость любых живых существ на земле поражает своим размахом, но люди делают это изощрённо и осознанно, упиваясь процессом, и это делает их хуже многих хищников. Они физически не могут существовать без войн, без фоновой ненависти, без ядовитой злости, направленной вовне. Кажется, им самим в радость отдавать своих сыновей правителю, который отправляет мальчишек в гибельный туман леса, чтобы больше никогда их не увидеть. Единственное, из-за чего эти вечно грызущиеся особи смогли сплотиться в поселения и из-за чего отстроили высокие бревенчатые стены — враги. Те, кого они бы с удовольствием уничтожили под корень, но оказались слишком слабыми для открытой бойни. Один-единственный оборотень может играючи разорвать троих вооружённых стражников и, истекая кровью, скорее всего, уйдёт живым в чащу, но это не мешает двуногим пытаться нападать при любом удобном случае, заваливая зверя мясом. Всё же иногда удача улыбалась и им. И тогда они искренне считали, что раз ценой десяти убитых солдат удалось снять шкуру с одного монстра, значит, стратегия работает, и можно продолжать. Когда-то оборотни сами провели эту границу, не спрашивая мнения людей. Река Тихая, протекающая в глубине старого бора чуть севернее человеческого посада, и стала той самой чертой. Оборотни никому не давали переходить её самовольно и сами за неё без крайней нужды не заходили. В отличие от короткоживущих соседей, они не желали смотреть на растерзанные тела своих родных из-за жалких, по их меркам, существ, а потому решили просто указать границы и навязать свой порядок. Но, конечно, этот порядок постоянно нарушался с обеих сторон. Твари есть везде, независимо от вида, запаха и видовой принадлежности. *** Очнуться от внезапного, грубого удара сапогом под рёбра — не самое приятное начало дня, особенно когда кажется, что всё тело превратилось в один сплошной фиолетово-чёрный синяк. Парень жалобно заскулил, инстинктивно скрутившись в клубок. Резко выдохнув от нового приступа тошноты, он попытался приподняться на дрожащих локтях. Зрение всё никак не фокусировалось, яркий дневной свет болезненно слепил, размывая мир в одно белое пятно, не давая картинке обрести чёткость. — Чего нянчимся? Грохнем, да и дело с концом.— Голос одного из мужчин, что плотным кольцом нависали над скорчившимся человеком, был низким, басистым, абсолютно лишённым эмоций. Уставшим. Скучающим. — Можно даже проще. В реку его бульк, а там пускай обратно бултыхается, течение сильное, авось выживет. Парень с трудом сфокусировал взгляд на тех, кто стоял рядом. Двое. Таких высоких, широкоплечих мужчин он никогда не видел в своей жизни, хотя и сам габаритами не обижен. Смуглые, дочерна загорелые, покрытые густой порослью волос, крупные и явно не слабые — казалось, один щелчок таких пальцев мог переломить пополам такого тощего доходягу, как он. — Стой... — хотелось бы сказать это твёрдым голосом, но из пересохшего горла вырвался лишь жалкий, испуганный писк. Дрожащей рукой он неуклюже залез за пазуху, оттянул ворот пропахшей речным илом рубахи и вытащил потемневший от времени деревянный кулон, привязанный к шее грубой бечёвкой. Он поднял амулет на ладони, показывая его мужчинам. Один из амбалов присел на корточки, мазнув парня запахом дыма, железа и дикого зверя. Сам взял в широкую ладонь старую деревяшку. Вырезанный на ней волк был ему прекрасно знаком — такие вещицы когда-то носили омеги его родной деревни. Правда, это было очень давно. Сейчас подобные обереги пылились разве что у глубоких стариков, а раньше жил в лесу старый резчик, который наклепал таких целую гору и всем альфам племени раздал на подарки своим омегам. — Откуда это у тебя? — мужик заметно нахмурился, сжав кулон так, что побелели костяшки, и приблизил своё лицо вплотную к лежащему на земле человеку. От альфы исходил тяжёлый, непонятный запах — смесь мокрого псины, сосновой смолы и чего-то металлически-резкого, отчего нос немедленно поморщился, а голова сама собой отстранилась назад. Эту реакцию оборотень заметил. Он удивлённо склонил массивную голову набок, принюхиваясь. Люди ведь не чувствуют феромонов. — Я прошу вас... помогите... Умоляю, я всё скажу... но... — очередной спазм скрутил пустой желудок, неприятно сжав внутренности. Громкое урчание пришло совершенно не вовремя, выдавая его с головой. Парень до крови закусил губу и снова заскулил, тонко и протяжно, как побитая собака, опуская лоб в холодную грязь. Красно-чёрные пятна пошли перед глазами, нестерпимо, до головокружения хотелось пить и есть. Мир качнулся, к горлу подкатил кислый ком тошноты. Мужчина опустил руку с кулоном. Он легко, почти небрежно подхватил мальца на руки. Тот оказался неожиданно лёгким, пушинкой, совсем как дитя, хотя вроде и не подросток по людским меркам. Хотя кто этих людей знает, они растут неравномерно. — Отнесём его к вожаку. Пускай сам разбирается. — Проще было сбросить в реку Марх, пока была возможность. Кого ты с ним возишься? Ну что ты за зверь такой сентиментальный? Вечно усложняешь нам работу! Сам будешь потом переводить его блеяние! — второму здоровяку только и оставалось, что недовольно ворчать, широким шагом догоняя уже уходящего в сумрачную глубину леса товарища. *** Очнулся парень в полумраке какого-то тесного сарая. Это стало понятно, как только он с трудом разлепил веки. Вокруг, сколько хватало глаз, желтело сухое прошлогоднее сено. Его самого заботливо укрыли плотной дерюгой — грубой мешковиной, пахнущей сыростью и плесенью, — и уже на этом жёстком ложе он лежал, а сверху на плечи накинули точно такую же вторую ткань, спасая от сквозняков. Квадратный короб из старых, неплотно пригнанных друг к другу досок, щедро сочащихся янтарными каплями застывшей смолы. Из многочисленных щелей внутрь проникал пыльный столб света. Где он? Сколько на этот раз проспал? Привстав на локте, первое, что он отчётливо осознал — собственную наготу. Холод тут же пупырышками прошёлся по коже. От этого парень тут же судорожно натянул мешковину до самого подбородка, стараясь прикрыть пах и колени, хотя прятаться здесь было решительно не от кого. Он был чистым. Кто-то отмыл его тело от многодневной грязи тёплой водой и протёр какой-то резко пахнущей травами тряпкой. На ступнях обнаружились широкие листья мать-и-мачехи, плотно скрученные до самых лодыжек самодельными повязками. Положив ладонь туда, где на впалой груди всегда висел кулон, он почувствовал лишь пустоту и прохладную кожу. Забрали. Пить хотелось уже меньше, но желудок до сих пор сводило тупой, выворачивающей наизнанку болью от голода. На удивление, память работала идеально, прокручивая вчерашний кошмар плёнку за плёнкой: побег, погоню, ледяную воду реки, огромных мужчин. Что ж, он же просил помощи? Взгляд снова упал на ноги. Листья целебных растений слегка съехали, ступни под ними отчаянно чесались и мелко, противно щипало. Он начал осторожно отлеплять лист один за другим. Каждый из них был покрыт сочной зелёной кашицей из толчёных трав — терпкий запах тысячелистника смешивался с чем-то сладким, чего парень не знал. Освободив одну стопу, он осмотрел кожу. Опухшая, глянцево-багровая, покрытая сеткой мелких трещин и запекшейся кровью, она выглядела мягко говоря жутко. Как ему теперь вообще ходить? Любое давление отдавалось вспышкой огня. Холод неотвратимо поступал сквозь щели, быстро вечерело. Солнечные лучи снаружи тускнели, проходя через доски всё меньше, и вскоре оставили пленника в густом синеватом полумраке. Сама постройка оказалась на редкость хлипкой, углы продувались всеми ветрами, а земляной пол дышал промозглой сыростью. В дальнем углу усердно копошился большой паук, который методично заплетал в свои сети пойманную жирную муху. Своими мохнатыми лапами паук сноровисто крутил трепыхающуюся жертву, намертво обматывая её блестящей нитью. Несчастное насекомое даже не вырывалось — сильнейший яд уже лишил его воли и, вероятно, самой жизни. Парень искренне надеялся, что лишил, потому что если муха всё ещё в сознании, то ей должно быть невыносимо больно и страшно оказаться замурованной заживо. Он бы хотел и дальше бессмысленно смотреть на то, как природа готовит свою жертву, но темнота начала активно поглощать пространство сарая. Вскоре углы окончательно слились в единые чёрные провалы, в которых нельзя было разобрать ни одной детали. А ведь это единственное развлечение, которое у него оставалось; оставаться наедине со своими мыслями, звенящими в гулкой тишине, без возможности хоть чем-то отвлечься, было мучительно неприятно. Дверь со скрипом открылась, впуская внутрь прямоугольник яркого рыжего света от очага и шум далёких голосов. Парель рефлекторно сжался, до боли в пальцах вцепившись в край мешковины. В сарай, пригнувшись под низкой притолокой, вошёл мужчина. Он был ниже ростом, чем те великаны, что выловили его у реки, и казался моложе, хотя глубокие морщины у глаз говорили об обратном. Такой же смуглый, жилистые руки покрыты старыми шрамами, спутанные волосы цвета воронова крыла свисают до широких плеч. Острый, оценивающий взгляд нечеловеческих жёлтых глаз мгновенно обратился на человека. В руке он держал глубокую деревянную миску, от которой поднимался густой пар сытной мясной похлёбки. Внутри плавал уже полуразмокший, раскисший краюха хлеба. Еду оборотень всучил ему в руки почти насильно, чуть наклонившись вперёд. Человек тут же вцепился в миску онемевшими пальцами и начал жадно, давясь и почти не чувствуя вкуса, заглатывать горячее варево. — Ты зачем лечебные повязки снял? — голос вошедшего был хриплым, но мелодичным. Оборотень поставил на земляной пол масляную лампу, подошёл ближе и поднял с утоптанной земли несколько вялых, потемневших листьев подорожника и крапивы, выпавших из-под мешковины. Посмотрел на стопы пленника. Картина маслом: кожа красная, вздутая, местами пошла волдырями, несколько укусов от острых камней были достаточно глубокими. Но ободранные в кровь костяшки и пятки уже успели покрыться твёрдой защитной коркой — регенерация делала своё дело. — Жгло сильно. Потом чесалось. — На одном выдохе произнёс человек, как только выскреб со дна миски последние крохи разваренного мяса. Горячая еда приятно растекалась по желудку, согревая нутро. — Значит, работали травы, дурья твоя башка! — оборотень тихо рыкнул, звук зародился глубоко в широкой грудной клетке. Он бесцеремонно сцапал человека за предплечье мозолистой пятернёй, одним движением поднимая с мягкого сена на ноги. — Теперь будешь хромать и шипеть от каждого шага из-за своей тупости. Нести тебя на руках я не собираюсь. Будешь мешкать или падать — лично пинками ускорю и до вождя ты долетишь, понял меня? Оборотень грубо встряхнул человека за плечи, словно вытряхивая из него остатки воли, и силой заставил перенести вес на израненные ноги. Парень вскрикнул — высокий, рваный звук отчаяния — и инстинктивно вцепился скрюченными пальцами в шершавый деревянный косяк двери, пытаясь найти опору. Осесть обратно ему не дали: мужчина крепко, до хруста суставов сжал его локоть железной хваткой, намертво пришпиливая к месту. Боль пронзила стопы ледяными иглами, кажется, прошивая их насквозь до самых тазовых костей; он зажмурился, закусывая губу, чтобы не заскулить. Он просто физически не мог себе представить, как сумеет сделать хотя бы шаг. — Я не могу! — сорванным голосом взвизгнул он, когда его вновь попытались поставить вертикально, лишив опоры о стену. Если он и мог держаться прямо, то только опираясь исключительно на пятки, поджав изувеченные пальцы, но ходить так было невозможно — любой перенос веса вперёд отзывался ослепляющей вспышкой агонии. Раздражённый донельзя оборотень раздражённо зарычал сквозь зубы. Он перехватил тощее, дрожащее тело поудобнее, изменив точку захвата, и теперь удерживал человека жёстким полукольцом руки поперёк горла, плотно прижимая его спину к своему горячему боку. Жалкое, трепыхающееся создание в его руках выводило из себя своей никчёмностью. Сам же себе сделал хуже, содрал заживающие повязки, а теперь ещё и визжит, привлекая внимание всей деревни. От этих мыслей хватка на шее стала рефлекторно плотнее, перекрывая доступ воздуха, но калечить или душить пленника было категорически нельзя — вождь велел доставить его живым и способным говорить. Парня потащили прямо так, удерживая одной рукой за шею, почти оторвав от земли. Его босые ступни лишь беспомощно царапали утоптанную глину тропы. Деревня оборотней была совершенно не похожа на человеческое поселение. У тех дома всегда стояли обособленно, каждый на своей строго очерченной территории, иногда ограждённые высоким забором из заострённых кольев или грубых досок, обязательно со своим огородом и хозяйственными пристройками. Здесь же жилища располагались хаотично, скученно, в паре шагов друг от друга, без всяких заборов и границ. Между стенами домов были туго натянуты верёвки, на которых рядами висела выделанная кожа, пучки сушёсящих целебных трав и яркие лоскуты ткани. Крепкие, приземистые срубы из тёмного векового дерева и дикого серого камня, все они были небольшими, очень похожими друг на друга, а территория вокруг них принадлежала всем сразу, являясь общим двором. Оборотни были выше и массивнее людей раза в полтора, широкоплечие, излучающие первобытную мощь. Женщины и мужчины неторопливо ходили в сгущающихся вечерних сумерках небольшими группами у своих очагов, тихо переговариваясь, но стоило им заметить своего собрата, который тащит за шею беспомощного мелкого мальчишку, как все разговоры мгновенно затихали. И самым большим отличием от людей был воздух. Запахи. Глубокие, густые, острые, солоноватые и пряные, они были везде. Где-то более приятные, пахнущие сосновой смолой, сухим сеном и жареным мясом, где-то — более приторные, мускусные, звериные, а в моменте даже откровенно мерзкие и зловонные, отдающие свежей кровью и. Это нельзя было сравнить ни с чем знакомым, не существовало слов, которые могли бы хоть как-то описать эту обволакивающую симфонию ароматов. От густого коктейля запахов у парня моментально пошла кругом голова, горло сдавил спазм тошноты. Ему хотелось перестать дышать вовсе, сжаться в точку, пока они проходили мимо толпы любопытных зевак к самому центру деревни. Наконец его бесцеремонно отпустили, толкнув так, что парень рухнул на колени перед тяжёлым пологом закрытого шатра. Вокруг тут же начала беззвучно, но стремительно толпиться толпа, собираясь посмотреть на диковинку. Все смотрели на него сверху вниз, изучающе, оценивающе, хищно раздувая ноздри, но парню сейчас было важно только одно — дышать как можно реже и поверхностнее, чтобы не захлебнуться этими непонятными и странными запахами. Подол тяжёлого войлочного шатра откинулся в сторону, и из тёплого сумрака вышла женщина. Она была окутана тканью тёмно-красного цвета, которая мягкими складками покрывала её фигуру от обнажённых плеч до самых бёдер, выгодно подчёркивая каждый изгиб. Почти все здесь находились в простых походных кафтанах, кожаных жилетах или штанах с рубахой, но она казалась ярким, экзотическим цветком посреди суровой степи, обладая удивительно красивыми длинными ногами и плавной линией талии. — Вождь ждёт слишком долго, Хорст, — низким грудным голосом обратилась она к тому, кто принёс человека. Но ответить ей воин не успел, женщина сама шагнула вперёд, властно схватила парня за подбородок, затем опустилась на корточки и быстро осмотрела его покрытые грязью и кровью ступни. — Мое лечение, я так понимаю, ты решил снять? Я зря потратила на тебя травы. — Она резко поднялась, рывком прижала человеческое хрупкое тело к своему горячему боку, придерживая под мышки. Идти пришлось враскоряку, едва касаясь пола мысками. — Молчи, пока тебе не скажут открыть рот. Взгляд не поднимай, смотри в землю. Если не будешь глупить для тебя это закончиться быстро. Когда они дошли до самого центра просторного шатра, женщина оставила парня одного. Тот не в силах стоять самостоятельно тут же тяжело сел прямо на устланный шкурами пол, привалившись спиной к небольшому, обложенному гладкими речными камнями ритуальному костру, над которым висел котелок с варевом. Пространство внутри оказалось неожиданно огромным, гораздо больше, чем казалось снаружи. Вокруг был расположен массивный дубовый стол в форме подковы, за которым сейчас восседали главы кланов и старейшины. В самом центре, спиной к искусно вышитому знамени, находился вожак. Самый сильный альфа племени, огромный мужчина с строгим взглядом. Сейчас он смотрел только на пойманного человека, медленно переводя взгляд снизу вверх, и пламя очага бросало глубокие тени на его резкие черты лица. Бледная, не видевшая солнца, слишком тонкая кожа чужака, покрытая свежими царапинами, синяками и следами от крапивы. Тёмные короткие волосы, слипшиеся от грязи и пота, торчащие во все стороны, как воронье гнездо. Совсем хрупкий, мелкий, жалкий. Слабый, голый и абсолютно беспомощный, он судорожно оглядывается по сторонам, пытаясь инстинктивно прикрыть пах ладонями под тяжёлым, давящим взором вожака. — Кто ты? — голос вождя прокатился по шатру низкой вибрацией, от которой задрожали огоньки свечей. Альфа встал со своего места, обитого медвежьей шкурой, и неспешно подошёл к пленнику, нависая над ним живой скалой. — Откуда у тебя это? — он протянул вперёд раскрытую ладонь, на которой лежал тот самый деревянный кулон, найденный на шее у человека. Парень поднял воспалённые глаза на возвышающегося над ним оборотня. Мощные предплечья и кисти рук вожака были покрыты густой вязью старых татуировок — переплетением рун, когтей и лесных узоров, которые складывались в общий сложный рисунок принадлежности к роду. Стальной, серый, абсолютно лишённый белка взгляд вертикальных зрачков заставил Амеля непроизвольно напрячь плечи и вжать голову. Такой же высокий, как остальные взрослые самцы, но плечи значительно шире, а спина вдвое толще. И запах… Тяжелее, гуще, чем у других, он давил на грудь физической массой, обволакивая собой всё пространство шатра, вытесняя кислород. — Я Амель... Из поселения людей. Этот кулон моей матери, мой отец подарил ей его, когда я родился... Он был оборотнем. — Парень произнёс это быстро и смято, слова сливались в нечленораздельный лепет. Он уже сотни раз репетировал эти слова про себя, сидя в сарае, правда, от крупной нервной дрожи, колотившей всё тело, это его совсем не спасло. Вокруг пошёл нарастающий гул тревожного шёпота оборотней, сидящих за столом. Все вокруг мгновенно оживились, раздались недовольные, угрожающие речи на низких тонах. Взгляд вожака стал ещё хуже, почернел от сдерживаемой ярости. Он с такой силой сжал деревянный медальон в огромном кулаке, что дерево протестующе затрещало, грозя переломиться. Не сводя глаз с пленника, альфа медленно опустился на корточки, оказываясь с ним почти на одном уровне, и придвинулся вплотную. Резко, жадно, по-звериному он уткнулся носом в шею Амеля, глубоко вдыхая его запах прямо в сонную артерию, пробираясь сквозь слои человеческого пота, речной тины и страха к самой сути. Амель дёрнулся от неожиданности и острого приступа паники, невольно попытавшись отстраниться, но широкая ладонь тут же легла ему на макушку, фиксируя голову. Он сам ещё сильнее почувствовал густой, первобытный запах альфы-вожака — тяжёлый дух мокрой шерсти. От этого мощного, подавляющего запаха шквала по позвоночнику прошла горячая, неконтролируемая дрожь, заставляя колени предательски ослабнуть, а тело — инстинктивно склонить голову в жесте подчинения. — На альфу не похож, омегой тоже не пахнешь. А вот меня видимо, всё-таки чувствуешь. Масар, иди сюда и осмотри его! Та же рослая женщина с лицом, испещрённым ритуальными шрамами, что бесцеремонно втолкнула Амеля в шатёр, подошла ближе и молча опустилась на одно колено рядом с вожаком, заглядывая пленнику за плечо. — Я уже смотрела. Это просто человек. — Почему же он тогда чует меня? Сжимается от одного моего присутствия, как щенок перед волкодавом. Как проверить, врёт он или нет? Масар властно схватила лицо Амеля обеими руками — пальцы у неё были короткими, но железными, покрытыми старыми мозолями. Она грубо повернула его голову к свету огня, рассматривая черты так пристально, будто видела человеческое лицо впервые в жизни и пыталась запомнить каждую пору. — Если у него и есть скрытая связь с нашей кровью, то в полноценного альфу он никогда не разовьётся. Кости слишком узкие, плечи покатые. Тогда можно попробовать проверить его как потенциальную омегу. Я могу увести его к себе для осмотра... — Проверяй здесь, чтобы все видели, — вождь резко прервал её, выпрямившись во весь свой исполинский рост и скрестив руки на широкой груди. — Совет старейшин собрался полностью. Мы все будем свидетелями. Амель смотрел на происходящее расширенными от животного ужаса глазами. Чёрные точки зрачков почти поглотили радужку. Что они собираются с ним сделать? Какая проверка? Ему жизненно необходимо что-то доказать им прямо сейчас, объяснить про отца, но что именно нужно говорить — никто не объясняет, а спросить не хватает духа, горло свело спазмом страха. Масар прикрыла глаза цвета словно собираясь с мыслями, и отпустила лицо парня вставая одним плавным движением хищника. Она отошла к выходу из шатра, где валялся её походный мешок из кожи, и принялась рыться в нём, доставая на ходу звякающие глиняные банки. — Лучше тебе не вырываться, Амель. Поверь, для тебя же лучше будет принять это спокойно. Я не хочу делать тебе больно без крайней нужды. — Женщина снова склонилась над парнем, взяла его ледяную, мелко дрожащую руку и профессионально, как мясник тушу, перевернула набок. Парень был деревянный от шока, плохо соображал, превратившись в тряпичную куклу, поэтому даже не сопротивлялся. Она подцепила ногтём крышку одной из банок, открыла её и опустила туда два пальца, густо покрывая их желтоватой вязкой мазью с запахом полыни и мяты. Затем она оседлала его бёдра, придавив своим весом к жёсткому полу, и свободной рукой бесцеремонно оттянула одну ягодицу в сторону. — Дыши глубже через рот и не дёргайся, если не хочешь разорвать себе ткани. Холодное, чужеродное прикосновение пальцев к самому интимному и уязвимому месту встретилось коротким животным вскриком. Амель инстинктивно выгнулся дугой, задёргался всем телом, пытаясь скинуть с себя эту тяжёлую, непреклонную массу. Масар же лишь сильнее навалилась сверху, используя вес своего тренированного тела, и палец медленно, неумолимо проник внутрь тугого мышечного кольца, раздвигая плоть. Тихий, полный невыносимого стыда скулеж пронёсся под сводами шатра, отражаясь от войлочных стен. — Что ты делаешь... хватит! Прекратите! — Амель начал отчаянно вырываться, извиваясь змеёй, царапая грязные доски пола обломанными ногтями, но женщина была вдвое крупнее и многократно сильнее . Она прижала его своими коленями к земле, лишая любой возможности манёвра, и продолжала методично продвигаться всё глубже, растягивая неподатливые мышцы от чего у парня начиналась настоящая истерика. Слёзы бессилия, жгучего стыда и унижения горячим потоком потекли по вискам, впитываясь в грязные волосы. У него не было и шанса спастись от этой участи, а теперь эти дикари опускают его на самое дно позора происходящим публично. Острая, рвущая боль разрасталась между ног пульсирующим пожаром от каждого движения пальца, который вращался внутри, проникая всё глубже. В шатре мужчины, сидевшие за длинным столом, внимательно смотрели за происходящим. Они не шевелились, только ноздри их хищно раздувались. Они наслаждались этим зрелищем: видом хрупкого человеческого тела, которое сейчас было абсолютно, беспомощно раскрыто перед ними. И когда по душному воздуху шатра поплыл незнакомый, едва уловимый сладкий аромат — истинный феромон пробудившейся омеги, чистый и глубокий, смешанный со слезами и страхом, — несколько воинов привстали со своих мест, опираясь кулаками о стол. Их звериные инстинкты требовали подойти ближе, наклониться, желая еще подробнее рассмотреть источник такого редкого запаха. Вождь, стоявший до этого каменным изваянием чуть сбоку, снова тяжело опустился перед Амелем на корточки. Он не отрывал горящих глаз от действий целительницы. Женщина же, наконец вытащив скользкие от мази пальцы, показала ему их кончики. Чистая, полупрозрачная жидкость блестела в свете огня. Это была уже не та целебная мазь, которую она использовала, чтобы насильно проникнуть в тело, — это была естественная физиологическая смазка самого Амеля, реакция его организма на глубокое внутреннее давление. Вождь напрягся каждой мышцей, низко наклонившись и принюхиваясь ещё больше, жадно втягивая воздух прямо над самым бедром парня. Феромон, который излучал этот жалкий человек-полукровка, оказался таким притягательным, пусть пока и слабый, загнанный ужасом глубоко внутрь, но невероятно сладкий, тёплый и обволакивающий, как свежий цветочный мёд. — Вождь? — Масар тихо окликнула оборотня, заметив, что тот завис, вперив неподвижный взгляд в бледное тело полукровки. Мужчина моргнул, стряхивая странное оцепенение, грубым рывком сбросил женщину с Амеля, отчего та неуклюже упала на бок, перекатившись через плечо, и тут же сгрёб парня за костлявые плечи, рывком поднимая перед собой. — Что это такое?! Как ты это сделал?! Говори! — Амель, заходясь в беззвучных рыданиях, повис в этих железных руках, не касаясь ногами земли. Его трясло крупной дрожью. От этого вида — сломленного, плачущего, совершенно раздавленного создания — у вожака внутри что-то болезненно оборвалось. Сердце глухо сжалось от острой, иррациональной тоски при виде этого несчастного, напуганного омеги, нуждающегося в защите. Повинуясь древним, как сама луна, инстинктам стаи, которые оказались сильнее воли , он шагнул вперёд и сгрёб его в свои огромные объятия, крепко прижав обнажённую спину к своей горячей груди, укрывая широкими ладонями от взглядов совета. Масар внимательно наблюдала за поведением своего вожака, приподнявшись на локте, и удивлённо выдохнула. — Вождь... вы... — Заткнись, — голос мужчины прозвучал непривычно низко и хрипло. Он отвернулся от стола, пряча своё лицо в волосах дрожащего Амеля, продолжая прижимать к себе уже слабо пытающееся вырваться тело. — Совет окончен. Все вон. Он остаётся.