Шах и мат

В библиотеке воняло этой старой бумагой и пылью так, что Лекса уже жалела, что вообще сюда приперлась. Раньше она этот запах обожала, а теперь он просто бесил, потому что напоминал, что она тут торчит уже час и нихрена не учит. За окном дождь, и этот долбеж по стеклу - выносит мозг конкретно. Она забилась в самый дальний угол, за эти здоровенные стеллажи с книжками по Трансфигурации, надеялась, что тут ее никто не найдет. Разложила тетрадь, типа конспектирует, а сама просто втыкает в одну точку. Вместо того чтобы писать умные мысли, она рисует на полях какой-то силуэт. И тут, конечно, появляется Забини. Он даже не спросил, просто выдвинул этот дурацкий тяжелый стул и плюхнулся напротив, откинувшись как у себя дома. Мантия расстегнута, в руках какая-то брошюрка по арифмантике, которую он даже не пытается делать вид, что читает. — Привет, Фаненс, — сказал он своим голосом, от которого у нее внутри все переворачивалось. Ну вот серьезно, зачем так говорить? — Вроде даже не плакала в туалете. Прогресс. — Отвали, Забини. Я работаю. Он усмехнулся, глядя на её рисунок. — Я вижу, как ты работаешь. Каляку-маляку на полях изображаешь. Лекса дернулась, но было поздно, он уже все видел. Блэйз вытянул свои длинные ноги под столом, и сначала она подумала, что случайно, но когда носок его ботинка задел её лодыжку, она напряглась. Поджала ноги под стул, пытаясь отодвинуться, но этот нахал только подался вперед, и его колено оказалось прямо между её коленей. Сердце забилось где-то в горле. Она замерла, боясь даже дышать. Сказать что-то? А что скажешь? «Убери ногу»? Звучит как-то глупо. А если ничего не говорить вообще непонятно, что он подумает. Так и сидела, уставившись в пергамент, хотя буквы перед глазами уже плясали. Она почувствовала, как ткань его брюк скользнула по её голени. — Ты охренел? — выдохнула она шёпотом, чувствуя, как щёки просто взрываются жаром. Блэйз даже бровью не повёл. Просто крутил перо в пальцах, делая вид, что читает эту брошюру. Но нога тем временем поднималась выше - по внутренней стороне её бедра, и юбка натянулась так, что вот-вот порвётся. — Тихо ты, — сказал он спокойно, будто ничего не происходит. — Пинс зашумит, обеих выгонит. Тебе оно надо? Лекса сглотнула. Пальцы сжимали перо так, что оно хрустнуло. Она ненавидела его. Ну просто бесилась. И при этом, господи, какая же она дура не могла заставить себя оттолкнуть его колено. Он надавил сильнее, прямо через её гольфы, и Лекса почувствовала, как тело её предаёт - по бёдрам пробежала мелкая дрожь. Она ненавидела себя за это. Ну вот что за хрень? Он просто дразнил её, просто хотел показать, что может сделать её красной и дрожащей когда ему вздумается. И у него получалось. Она затаила дыхание. В груди всё кипело, и злость, и это ужасное унижение, и дурацкий жар, от которого ноги становились ватными. — Прекрати, — выдавила она, и голос сорвался на какой-то жалкий сип. Блин, даже голос её подводит. Блэйз поднял на неё глаза. Тёмные, насмешливые. Блэйз чуть наклонил голову, и в его тёмных глазах блеснула эта его дурацкая, наглая усмешка. — А то что? Зарычишь? Превратишься в лису и царапнешь меня за лодыжку? Давай, Фаненс, рискни. И его нога скользнула ещё выше так, что она почувствовала край белья под юбкой. Внутри у Лексы что-то хрустнуло. Громко и окончательно. Она просто молча сгребла пергаменты в кучу, с грохотом захлопнула тетрадь и встала, чуть не опрокинув стул. Забини даже не шелохнулся. Только смотрел на неё снизу вверх, с лёгкой улыбкой на губах. Идиот. Просто идиот. Лекса развернулась и пошла к выходу, надеясь, что он не заметит, как горят её уши. — Пошел ты, Забини, — сказала она ему прямо в лицо. Тихо, но так, чтобы каждое слово долетело. Блэйз даже не шелохнулся. Только усмехнулся одним уголком губ, глядя на неё снизу вверх с этим его вечным ленивым превосходством. — До вечера, Мэй, — бросил он ей вслед. Лекса рванула между стеллажами, почти бегом, не разбирая дороги. Стук каблуков гулко отдавался в тишине библиотеки, а в груди всё кипело, от злости, от стыда и от того, что она не могла перестать чувствовать его ногу на своём бедре даже сейчас. Она шла по коридору и пыталась заставить ноги перестать дрожать. Тетради прижаты к груди, как щит, дыхание сбитое, и она судорожно глотает прохладный воздух. Он победил, да. Опять. Как всегда. Показал, кто тут держит поводья. Но пока она почти бежала к башне, в голове впервые за эти дни вместо дурацкой паники крутилось что-то другое. Липкое, тёмное, злое. «Ты слишком уверен, что знаешь обо мне всё, Забини. А сам, ни хрена не идеален. И я найду, за что тебя зацепить. Обязательно».

***

Три ночи. Три ночи она не могла уснуть. Лекса лежала в кровати в башне Когтеврана, смотрела в потолок и чувствовала, как её тело предаёт её. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела его. Слышала его голос. Чувствовала его руку на своём бедре. Его дыхание на своей шее. Его пальцы, которые останавливались за секунду до того, как она готова была взорваться. Она ненавидела его. Она ненавидела себя. Но хуже всего было то, что она хотела продолжения.Это было отвратительно. Просто отвратительно. Он шантажировал её, угрожал, сделал своей марионеткой. И всё равно, когда она лежала в темноте, её тело горело от воспоминаний, как он прижимал её к столу, как его руки скользили по коже, как он останавливался на грани, оставляя её дрожащей и уничтоженной. Она не знала, что хуже - то, что он это сделал, или то, что она хотела, чтобы он сделал это снова. На четвёртую ночь она встала. Ноги сами понесли её по пустым коридорам. Она не думала, потому что если бы начала думать, то развернулась бы и сбежала обратно, заперлась и никогда бы не вышла. Но она не думала. Просто шла. Коридоры были тёмными, свечи догорали, тени танцевали. Где-то скрипнула половица, она замерла, прижалась к стене, но никого не было. Выдохнула и пошла дальше. Она знала, где его найти. Он всегда сидел в гостиной Слизерина допоздна. Она остановилась перед входом в подземелья. Стена была гладкой, серой, без намёка на проход. Лекса глубоко вздохнула и прошептала пароль, который случайно услышала от Пэнси. Стена раздвинулась. В гостиной никого не было, только зелёный свет из-под воды лился через окна, и в камине догорали угли. А он сидел в кресле. Поднял голову, когда она вошла, и на его лице появилась эта его медленная, опасная улыбка. Будто ждал. Знал, что она придёт. — Лекса?, — сказал он тихо, и голос разнёсся по пустой комнате. — Я думал, ты раньше появишься. Лекса не ответила. Стояла в дверях, чувствовала, как сердце колотится. Внутри всё кричало бежать, но ноги не двигались. Она смотрела на него, расслабленного, наглого, с этими его руками на подлокотниках, и ненавидела его так сильно, что чуть не задыхалась. — Зачем пришла? — спросил он, наклонив голову. Она сглотнула. Горло пересохло. — Хочу, чтобы это закончилось, — сказала она, и голос дрожал, хотя она пыталась его контролировать. — Сделай что-нибудь. Он усмехнулся, медленно поднялся с кресла, и каждое движение было плавным, как у хищника, который знает, что добыча никуда не денется. — Пришла просить? — переспросил он, шагнув к ней. — Пришла сюда, в мою гостиную, чтобы попросить меня о чём? Она сжала кулаки. Хотелось ударить его, закричать, разбить что-то. Но она стояла, и тело дрожало не от злости. Он остановился прямо перед ней, и она чувствовала его тепло, слышала дыхание, смотрела на его грудь, на пуговицы, на то, как дышит. Не могла поднять глаза. — Смотри на меня, — сказал он. Она подняла голову. Его глаза были тёмными, почти чёрными в тусклом свете, и там горело что-то голодное. Он взял её за подбородок, пальцы сжались так же собственнически, как и в прошлый раз. — Ты хочешь, чтобы я взял тебя. — Да, — прошептала она. Словно признание в чём-то грязном. Он улыбнулся. В его улыбке не было тепла. Только триумф. И он не стал ждать. Шагнул вперёд, она отступила, ударилась спиной о стену, и он прижал её, руки по обе стороны от её головы, запер в ловушку. — Ты пришла ко мне, — шепнул прямо в ухо. — Запомни. Ты сама. И поцеловал. Это был не нежный поцелуй. Не страстный даже. Просто грубый, жадный, почти злой. Губы врезались, язык сразу полез без спроса, и он сжал её талию, притянул к себе так, что стало больно. Руки сами вцепились в его плечи - она не знала, чтобы оттолкнуть или притянуть ближе. Он решил за неё. Руки полезли под мантию, грубо, нетерпеливо. Пальцы нашли край блузки, залезли под неё, коснулись голой кожи на талии. Она вздрогнула, пальцы были холодными но он не остановился. Провёл рукой выше, к груди, и она почувствовала, как тело само отзывается. Постыдно. Предательски. Он оторвался от губ, посмотрел на неё сверху вниз. Тяжело дышал, глаза горели. — Дрожишь, холодно? — Ага, — выдохнула она. Он усмехнулся. — Врёшь. И подхватил её за бёдра, поднял. Она вскрикнула и обхватила его ногами, чтобы не упасть. Он прижал её к стене, и она почувствовала его член через ткань брюк. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выскочит из груди. Она смотрела в его глаза. Видела голод, триумф, и ещё что-то - какую-то тень, которую он прятал. Ненавидела его. Хотела ударить. Хотела, чтобы он перестал смотреть на неё так, будто она его вещь. — Не останавливайся, — прошептала она. И это признание сломало её окончательно. Рука задрала юбку, пальцы скользнули по внутренней стороне бедра. Она закусила губу, стараясь не издать ни звука. Он провёл выше, коснулся её, и она всё равно застонала. Он ухмыльнулся. — Понравилось, да? В прошлый раз. Он расстегнул брюки одной рукой, второй держал её за бедро. Она зажмурилась, чувствуя, как он пристраивается. Было страшно. Хотелось. И она ненавидела себя за это. Когда он вошёл, она вскрикнула. Было больно. Не романтично, не красиво. Просто больно. Он был большой, она сухая, и он вошёл резко, грубо, без подготовки. Она вцепилась в его плечи, ногти впились в ткань рубашки. Он замер на секунду, и в глазах промелькнуло что-то - удивление? Или жестокость? — Такая тугая, — прошептал он. — Чёрт, Фаненс... И начал двигаться. Она зажмурилась, слёзы всё равно потекли. Каждое движение отдавалось болью и стыдом, но её тело отзывалось, и это было хуже всего. Он двигался быстро, жёстко, дышал тяжело. Прижимал её к стене, пальцы впивались в бедро. Она чувствовала запах его одеколона, слышала его дыхание, и реальность распадалась на куски. — Открой глаза, — приказал он. Она открыла. Его лицо было в сантиметре. Глаза тёмные, расширенные, и там она увидела не триумф, а что-то другое. Одержимость. Голод, который нельзя утолить. — Смотри на меня, — шепнул он. — Смотри, как я трахаю тебя. Она не могла отвести взгляд. Смотрела в его глаза и чувствовала, как он заполняет её, как его тело врезается в её, как руки держат так крепко, что на утро останутся синяки. И жар поднимался в животе, несмотря на боль, несмотря на стыд. Она кончила первой. Это вырвалось внезапно, судорожный вздох, тело сжалось вокруг него, и она услышала, как он выругался сквозь зубы. Движения стали быстрее, жёстче, и он кончил внутри неё с глухим стоном. Несколько секунд они просто стояли, тяжело дыша. Её лицо было мокрым от слёз. Его голова упала на плечо, и она чувствовала его горячее дыхание на коже. Потом он отстранился. Опустил её на ноги, и она чуть не упала колени подгибались. Она оперлась о стену, дрожа всем телом. Он поправил брюки, застегнул ширинку и отвернулся. — Ты не должен был... — начала она, голос сорванный, хриплый. — Что? — перебил он, не оборачиваясь. — Ты сама пришла. Сама попросила. Он повернулся, и лицо его было пустым. Как маска. Тот, кто смотрел на неё с голодом, исчез. Перед ней стоял просто Блэйз Забини - холодный, надменный, будто ничего не случилось. Он подошёл к камину, взял книгу, сел в кресло. Раскрыл на той же странице. — Можешь идти, — сказал он, не глядя на неё. Она смотрела на него. Стояла у стены, голая под мантией, юбка задрана, тело всё ещё дрожит. А он сидел и читал, как будто она пустое место. Как будто её тело, её боль, её унижение ничего не значат. Она начала одеваться трясущимися руками. Пуговицы не слушались. Чувствовала, как он вытекает из неё. Она была грязной. Использованной. Сломленной. Не помнила, как дошла до двери. Как прошла по коридорам, поднялась в башню. Помнила только, как болело тело. Как болела душа. Закрыла дверь, сползла по ней на пол и разревелась. Рыдания вырывались грубыми, рваными звуками. Она сжалась в комок, обняла себя и плакала так, как не плакала никогда. От боли, от стыда, от ненависти к себе. От того, что не остановила его. От того, что пришла сама. От того, что хотела этого. Но хуже всего было то, что даже сейчас, сидя на полу и рыдая, она чувствовала на коже его прикосновения. Слышала его голос. Помнила его глаза. Она ненавидела его. И ненавидела себя. Но больше всего она ненавидела то, что хотела этого снова. Утром, когда солнце пробилось в комнату, она села на кровати и посмотрела в зеркало. Глаза красные, губы опухшие, на шее - тёмные следы от его пальцев. Она провела рукой по этим следам и почувствовала, как тело снова отзывается.

— Ты дура, — прошептала она своему отражению. — Просто дура.