Шах и мат

Лекса не пошла на завтрак, она сидела на кровати, обхватив колени , и тупо пялилась в стену. Есть не хотелось, думать не хотелось. Она просто сидела и чувствовала, как всё тело ломит после первого раза, как между ног всё горит. Она приняла душ, тёрла себя до красна, думала, что смоет эту грязь. В полдень соседка постучалась, спросила, жива ли, Лекса сказала, что голова болит. Врать оказалось легко. Она лежала на кровати, смотрела в потолок и пыталась не думать о нём, оказалось бесполезно. В её воспоминаниях он был везде, его руки, его глаза. То, как он потом сидел и читал книгу, как будто она пустое место, как будто не трахнул её прямо у стены. Но когда стемнело, она встала, накинула мантию и пошла. Решила сходить наверх подышать. Астрономическая башня - самое высокое место, там ветер, холодно, и можно хотя бы на минуту забыть, что ты делаешь. Наверху было страшно холодно, мантия хлестала по ногам, волосы летели в лицо. Она подошла к краю, посмотрела вниз, замок спал. Она стояла и слушала ветер, пыталась убедить себя, что всё будет окей. — Не знал, что найду тебя тут. Небезопасно одиноким девочкам бродить по темноте, не так ли? Она замерла. Этот голос, она бы узнала его из тысячи. Медленно повернулась, он стоял в дверях, мантия развевается, в темноте выглядит как призрак. Улыбается своей дурацкой улыбкой. — Дубина, так бы тебя и треснула. — начала она. — Тресни, Лекса. — сказал он, шагнув вперед. Она сжала кулаки, хотелось заорать, чтобы он ушёл. Но слова застряли в горле. Он подошел к ней ближе. — Ты не пришла на завтрак, обед, ужин, — сказал он. — Решила умереть? — Тебе какое дело? — огрызнулась она. — Ты моя собственность, мне есть дело. — Твоё дело меня не раздражать. Он издал легкий смешок и шагнул ещё ближе, его рука легла ей на колено. — Не холодно? — сказал он. Она молчала, его пальцы поползли вверх. — Тебе понравилось, — продолжил он тихо. — В прошлый раз, я видел, как ты кончала. Можешь врать всем, но мне, нет. Она закрыла глаза, слезы жгли. — Хочешь ещё, — сказал он. — Нет, — прошептала она. — Врёшь. Его рука замерла на бедре. — Ты ненавидишь меня, — сказал он почти ласково. — Ненавидишь себя, что хочешь, ненавидишь своё тело. Но это нормально, я тоже себя ненавижу. Мы одинаковые. Она открыла глаза, в его взгляде не было торжества. Только пустота, и под ней боль. Одиночество, она узнала это. — Зачем тебе это? — спросила она тихо. Он посмотрел на неё, ветер выл. Потом убрал руку, отступил. — Не знаю, — сказал он ровно. И ушёл. Она стояла одна, ветер холодил мокрые щёки. Она и не заметила как начала плакать.

***

На следующую ночь она снова вышла. Она клялась себе, что не пойдёт, стояла перед зеркалом, повторяла, что она сильная. Что не будет его игрушкой. Тело не слушалось. Ноги сами несли её по тёмным коридорам. И когда она оказалась перед входом в подземелья, поняла - она снова проиграла ему. Стена раздвинулась. Он сидел в том же кресле, с той же книгой. Поднял голову, и на губах появилась лёгкая грустная улыбка. — Не думал, что ты явишься, — сказал он тихо. Она стояла в дверях, сердце колотилось. — Ты сказал, что будешь ждать, — прошептала она. Он закрыл книгу, встал и пошёл к ней. — Так я и жду, — сказал он, остановившись. — Ты моя, — сказал он. — Всегда была. Она смотрела в его глаза. — «Твоим» тут может быть только домашнее задание по Зельеварению, и то если я разрешу списать. — прошептала она. — Отлично, Фаненс. Но если бы мне нужно было списать Зельеварение, я бы попросил Грейнджер, у неё, в отличие от тебя, хотя бы нет привычки так долго набивать себе цену. И он поцеловал её, нежно. Но вместо того, чтобы оттолкнуть его, она лишь чуть сильнее натянула ткань его рубашки.

***

Лекса пришла на завтрак с опозданием, она старалась не смотреть в сторону слизеринского стола, но краем глаза всё равно видела, как он сидит с Пэнси и болтает о чём-то, будто ничего не случилось. Будто они не целовались под стеной этой ночью, будто она не чувствует его до сих пор. Она попыталась поесть, но каждый кусок застревал в горле, под глазами тени, руки трясутся. Она надеялась, что никто не заметит. — Ты в порядке? — спросила Падма Патил. — Выглядишь хреново. Лекса выдавила улыбку. — Всё норм. Не спала просто. Падма посмотрела на неё, но ничего не сказала, Когтерванцы, они такие слишком умные, чтобы лезть не в своё дело. Она кивнула и вернулась к своей тарелке. И тут подошёл Энтони Голдстейн, высокий, серьёзный, с этим его вечно озабоченным лицом. Обычно ему плевать на Лексу, но сегодня он направился прямо к ней, прямо при всём зале. — Фаненс, — сказал он громко. — Мне нужно поговорить с тобой. У неё сердце ухнуло куда-то в пятки. — О чём? Он достал из кармана пергамент, на нём был аккуратный почерк. Её почерк, хотя она не писала этого. — Это нашли в коридоре сегодня утром, — сказал он. — План твоей вылазки в Запретный лес, прошлой ночью. С подробным маршрутом и временем, ты знаешь, что это нарушение, да? Она смотрела на пергамент, и внутри всё заледенело, она не писала этого. Она не была настолько тупой, чтобы оставлять такие улики, и она точно не была в Запретном лесу. Она подняла глаза и посмотрела на Блэйза, он пил чай, не глядя на неё. Лицо спокойное, даже улыбается слегка. Он, конечно, он. — Это не моя записка, — сказала она ровно. — Я не писала это. Энтони нахмурился. — Почерк твой, — сказал он уверенно. — Я проверил у Флитвика, можешь отрицать, но это бесполезно. Он развернул пергамент, и она увидела - идеальная копия, её почерк до мельчайших деталей. Кто-то потратил кучу времени, чтобы подделать его. Блэйз, конечно. У него куча денег, он мог найти кого угодно. — Две недели отработки, — продолжил Энтони. — Каждый вечер после ужина у Флитвика, за нарушение правил и попытку ввести старосту в заблуждение. — Но я не... — начала она. — Две недели, — перебил её Энтони. — Могло быть хуже, могла бы полететь к Макгонагалл. Он свернул пергамент и ушёл. А Лекса осталась сидеть, чувствуя на себе взгляды всего зала, шепот, смешки со стола Слизерина. Она смотрела на Блэйза, он поднял чашку, будто тост за неё, и улыбнулся. Падма смотрела на неё с беспокойством. — Ты уверена, что всё норм? — Да, — прошептала Лекса. — Всё норм.

***

Оставшаяся часть дня прошла как в тумане, она сидела на уроках, не слыша ни слова. Чувствовала взгляды, слышала шёпот за спиной. «Нарушительница», «врунья», «полукровка, чего ещё ждать». Вечером она шла на отработку, уже почти дошла до кабинета Флитвика, как чья-то рука схватила её за запястье и затащила в пустой класс. Она не удивилась, знала, кто это. Дверь захлопнулась, темнота, только лунный свет из окон. Он стоял у стены, сложив руки на груди, и улыбался. — Ты, — выдавила она. — Ты подставил меня. Зачем? Он молчал, просто смотрел на неё с этим своим холодным взглядом. — Ты украла моё письмо, — сказал он наконец. — Ты угрожала мне, ты думала, это останется безнаказанным? — Это был блеф! — прошипела она. — Ты знал, что это блеф! — Знал, — кивнул он. — Но ты перешла границу, я должен был напомнить, где она проходит. Он отпустил её, но шагнул ближе, его рука поднялась к её лицу, и она замерла. Он взял её за подбородок, приподнял, заставляя смотреть в глаза, лунный свет делал его лицо почти красивым. — Я предупреждал тебя, — сказал он тихо. — Не играй со мной. — Но это не значит, что я буду слушаться. Он усмехнулся, провел большим пальцем по её нижней губе. Она чувствовала его кожу на своих губах, и тело всё равно отзывалось. — Будешь, — сказал он. — Или я заставлю тебя пожалеть, что ты родилась. Она смотрела в его глаза и видела, он не шутит, он мог уничтожить её. Рассказать о её секрете, разрушить её жизнь. — Я ненавижу тебя, — сказала она, и голос дрожал. — Так сильно, что это меня убивает. — Знаю, Лекса. Знаю. И поцеловал её, медленно, глубоко. Она замерла, не зная, что делать оттолкнуть или ответить. Он отстранился первым, провел пальцами по её губе. Развернулся и пошёл к двери, у порога обернулся: — Иди на отработку, это будет хороший урок. Но если попытаешься что-то ещё... я не буду снисходительным. Он ушёл. А она осталась стоять в темноте, слезы текли по щекам. Она сползла по стене на пол, обхватила себя руками и заплакала. — Что ты делаешь со мной, Забини? — прошептала она.