Мимолётное лето

Новые соседи

— Женька! А ну слезай сейчас же, паршивец! Голос бабушки, звонкий и сердитый, эхом разнёсся по всему двору, распугав кур. Женя даже не шелохнулся. Он поплотнее устроился на широкой, нагретой солнцем ветке черешни и закинул руки за голову. Сквозь густую листву пробивались слепящие лучи, над ухом лениво жужжала какая-то мошка, а в воздухе сладко пахло перезрелыми ягодами. Из открытого окна дома доносился глуховатый голос диктора из радиоприёмника. Было слишком хорошо, чтобы двигаться. Да и вообще чтобы работать. — Евгений! Ну скажи ты ему, дед! — Да иду я, иду! — крикнул Женя в синее небо. — Ага, уже полчаса идёшь! Лодырь! Женя закатил глаза к зелёным листьям. Иногда ему казалось, что у бабушки встроен какой-то особый радар. Она появлялась ровно в ту секунду, когда ему наконец удавалось остаться одному. Он нехотя заскользил вниз по стволу, обдирая ладони о шершавую кору, и спрыгнул на утоптанную землю. На старой выцветшей футболке тут же расплылось тёмное пятно от раздавленной черешни. — Ну что опять случилось? — Забор в малиннике окончательно покосился, — бабушка всплеснула руками, вытирая их о ситцевый фартук. — Дед один столб не удержит. Иди помогай. — Опять этот забор? — Не опять, а снова Евгений. Шагай давай. Жене казалось, что последние недели тянулись как липкий сироп и были похожи друг на друга, словно две капли воды. Проснуться от крика бабушки на Женю, мол тот долго спит. Помочь по хозяйству. Сбежать на речку или спрятаться на дереве. Только там он мог побыть один. Вернуться домой. Получить нагоняй за то, что сбежал. Лечь спать. И на следующий день всё повторялось заново. Женя ковырнул носком полукеда сухую землю. Ему казалось, что он застрял в этой глуши навсегда, пока его друзья в Москве гуляют по улицам, ходят в кино и живут нормальной жизнью. Хотя у жени и тоже была нормальная жизнь, но в Москве было бы приятнее. Как-то роднее. По крайней мере Жене так хотелось верить. Он нехотя потащился к сараю, взял тяжёлый молоток и направился к заднему двору. Работа шла со скрипом. К полудню солнце разгулялось не на шутку. Оно беспощадно пекло в затылок, а пот неприятно стекал по вискам. — Держи ровнее, кому говорю! — ворчал дед, придерживая штакетину. — Да ровно я держу. — Криво. — Где криво? Вот где криво? У меня все ровно! — грубо ответил Женя. — Вот поэтому у тебя всегда всё наперекосяк и получается, — проворчал дед, поправляя выцветшую кепку. — Руки не из того места растут. — Спасибо за поддержку. Очень мотивирует. Дед только хмыкнул и полез в карман за гвоздями. А вместе с гвоздями вытащил сухую листву и какие-то крошки. Именно в этот момент тишину улицы нарушил непривычный звук автомобильного мотора. Женя тут же поднял голову. По разбитой грунтовке, поднимая за собой облако серой пыли, медленно катилась чёрная «Волга». В Березовке машины появлялись редко. Особенно такие. Автомобиль плавно затормозил возле соседнего участка. Дом там пустовал уже несколько лет. Заколоченные ставни, заросший двор и бурьян почти по пояс давно стали привычной частью пейзажа. — О, никак новые жильцы объявились, — удивлённо протянул дед. —А нам-то что? — буркнул Женя, хотя сам не мог оторвать взгляда от «Волги». Сначала из машины вышел высокий мужчина. Потом женщина, которая оглядев участок скривилась явно понимая, что работы будет много. А затем появился ещё парень. Высокий, черноволосый. Незнакомец выпрямился, захлопнул дверцу машины и медленно оглядел двор. Потом поднял голову. Прямо в сторону Жени Дед, напрочь забыв про забор, выпрямился и во все глаза уставился на соседский участок. Рука его, державшая верхнюю планку, заметно расслабилась, и штакетина ушла вбок. Женю это моментально задело. Мало того, что его заставили работать в самую жару, так теперь еще и дед бросил дело на полпути ради каких-то городских пришельцев. Раздражение, копившееся весь день, вспыхнуло из-за пустяка. — Дай сюда, сам доделаю! — зло прошипел Женя и упрямо вырвал молоток из дедовских пальцев. Дед даже не повернулся — так и стоял вполоборота, засматриваясь на соседей, но ладонь на деревянном бруске оставил, придерживая его чисто на автомате. Как будто бы людей не видел! Честное слово. Женя, сердито сопя, перехватил тяжелую рукоятку. Разозлившись, он замахнулся повыше, чтобы вогнать упрямый гвоздь с одного удара, но из-за неудобного угла и спешки рука дрогнула. Тяжелый боёк со всего размаху промахнулся по шляпке и с глухим стуком припечатал его собственный палец прямо к сухой древесине. От резкой, огненной боли в глазах на секунду потемнело. Женя мгновенно выронил молоток в траву, зажал покалеченную руку под мышкой и, забыв обо всем на свете. И выпалил. —Putain. Qu'ai-je fait pour mériter cela ? ![1]   Дед от таких громких и непонятных слов аж подпрыгнул на месте. Он резко обернулся, удивленно моргая и переводя взгляд то на внука, то на валяющийся в траве инструмент. У Жени лицо залило краской от жгучей боли. Надо же было ему так замахнуться молотком что казалось, палец превратился в лепеху. — Ты это чего сейчас выдал, француз недоделанный? — подозрительно прищурился дед. —Сильно пришиб-то? Вспышка гнева у Жени угасла так же быстро, как и началась. Посмотрев на растерянного деда, он почувствовал укол совести — старик ведь не специально отвлекся, все же соседи новые. Интересно как никак. Женя сглотнул вязкую слюну, спрятал ушибленную руку за спину и, стараясь, чтобы голос не дрожал, буркнул: — Нормально все. Сам виноват. Женя упрямо сжал челюсти, баюкая покалеченную руку. О том, чтобы продолжать возиться с забором, не могло быть и речи. Он уже собирался развернуться и уйти в дом, чтобы скрыться от любопытных глаз пришельцев, хотя вроде они и не смотрели. Как вдруг со стороны крыльца раздались быстрые шаги. Бабушка, как оказалось, всё это время стояла у открытого окна и видела их работу от начала и до конца. Она решительно подошла к Жене, на ходу вытирая руки о ситцевый фартук в горошек. Её сердитый тон мгновенно сменился испуганным и взволнованным: — Господи праведный! — ахнула она, без лишних слов перехватывая его левую руку за запястье. Женя попытался было дёрнуться и спрятать ладонь за спину, чтобы не показывать палец, но хватка у бабушки оказалась на удивление крепкой. — Как так можно-то, Женька?! Ну что за наказание, прямо на ровном месте! Из окна же видела, как ты у деда инструмент выхватил. Иди в дом, живо, перекисью заливать надо, пока пальца не лишился! — Да нормально всё, ба, — огрызнулся Женя, заливаясь краской от досады. Ему было невыносимо стыдно, что его ругают как маленького прямо посреди двора, да ещё и на виду у новых соседей. — Просто мазанул мимо гвоздя. Подумаешь, кровь. Заживёт. Я всё-таки не ребенок уже. Они зашли в прохладные, пахнущие сушёными травами сени[2]. Бабушка усадила его на табурет, а сама быстро загремела аптечкой. Вернувшись с бинтом и пожелтевшим пузырьком, она аккуратно взяла его палец и плеснула перекиси. Ранка мгновенно зашипела, покрываясь белой пеной. Бабушка начала осторожно промакивать кровь марлей. В сенях стояла тишина, прерывая только жужжанием мух у стекла. Женю даже эти мухи раздражали. А затем бабушка, не поднимая головы от его руки, тихо, но с безупречным, мягким произношением произнесла, — Tu devrais surveiller ton langage, mon grand. "Putain" ce n'est pas un mot pour un jeune homme instruit.[3] Женя от неожиданности едва не подпрыгнул на табурете, резко распахнув карие глаза. Шок на секунду заставил его напрочь забыть о боли. — Что?.. — только и смог выдавить он. Бабушка спокойно и туго забинтовала палец, завязала аккуратный узелок и только после этого подняла на него взгляд. В её глазах, обычно строгих и озабоченных хозяйством, вдруг блеснула задорная, чисто «жениховская» искра. — Что слышал, — усмехнулась она, убирая перекись в коробку. — Думал, раз в деревню приехал, так тут одни лапти сидят и ничего не понимают? Я из окна каждое твоё слово разобрала.   У меня, между прочим, в девичестве лучшая подруга на романо-германском училась, мы с ней половину французской классики в подлиннике перечитали. Так что твои столичные ругательства на меня впечатления не произведут. В следующий раз, как молотком промажешь, лучше по-русски ори — деду понятнее будет. Женя сидел, приоткрыв рот, и переводил взгляд со своего забинтованного пальца на бабушку. Вся его язвительность и упрямство куда-то испарились. Да, Женя знал, что бабушка тоже знает французский, ведь это она давным-давно уговорила его родителей, чтобы он учил, по бабушкиным словам, красивый язык. [1] ¹ Франц. «Черт/сука как же меня это достало!». [2] Сéни — нежилое и неотапливаемое помещение [3] Франц. «Тебе следовало бы следить за своим языком, дорогой. "Блин/черт" — это не слово для образованного молодого человека».