Рынок теней

      Не было в жизни Ворона друга лучше, чем темнота. Она всё сводила к единому. Мешала доски стен, грозившие вот-вот пойти трещинами, с полом, потёртости которого не скрывали и вытоптанные до тусклости цвета ковры. Прятала в себе веревки, тянущиеся через комнату паутиной и завешанные пучками трав, и пустоту там, где должны бы были стоять вещи. Придавала теням от огоньков свечей особого шарма, превращавшего их рваные движения в танец.       Келавию Ардженто тьма служила добрую службу и тем, что срезала мягкость черт его лица. В свете пламени, что отбрасывала свеча в плошке перед ним, нельзя было точно разглядеть, что скулы юноши едва успели заостриться, а вздернутый нос — в полную меру показаться из тени по-детски пухлых щек. Свет делал заметнее горбинку, вздыбившуюся ближе к переносице. Свет отражался рыжеватыми всполохами в его глазах, делая лишь ярче их голубой цвет, и путался в прядях белых волос, падающих на лицо. Он делал его… Внушительнее.       А в деле Лави внушительность давала половину успеха. Ведь как читать мысли и направлять порывы души просителей, если каждый из них так и норовил посюсюкаться с ним? Ворон должен был восхищать, не умилять! Лави предпочел бы не умилять никогда, в каком бы образе ни являлся в мир.       Благо, сейчас сидевшая перед ним женщина внимала каждому слову. Ловила движения тонких пальцев, резко скользивших по столу, и разглядывала остававшиеся за ними полосы пепла и подсыхающего воска, складывавшиеся в причудливые вязи и знаки. Едва дышала, теребя полы юбки. Даже не шевелилась, несмотря на то, что прядка выбившихся из пучка волос щекотала одутловатое, морщинистое лицо. О, она определенно восхищалась им. А может, светом пламени, что придавал начерченным им рунам особый вид, значимость, оценить которую в полной мере мог лишь далёкий от магии проситель.       — Вижу, вот теперь вижу, — выдохну Лави, особенно резко дёрнув пальцами и восковой полосой перечеркнув вязь рун.       Взгляд его скользнул к лицу женщины. С деланной небрежностью обвел его черты, зацепившись за мешки под глазами, морщинки, прорезавшие высокий лоб, и едва поджившие ссадинки на пухлых губах.       — Вы обеспокоены. Очень, очень беспокойны, — постучал Лави пальцами по столу и склонил голову к плечу, сделав вид, что глубоко задумался.       Взгляд его при этом опустился далеко не на стол. Нет, он прошёлся по одежде женщины и ее фигуре. По истрепанной ткани рубахи, латанной-перелатанной, наверное, с десяток раз, настолько, что некоторые новые заплатки своей светлостью на фоне сероватости изначальной ткани бросались в глаза даже в полумраке. По деревянной пыли, что осела на одежде — потом придется убираться, если он не хотел засаживать себе занозы ещё чаще, вот же морока. По пальцам, покрытым мозолями. По въевшимся в кожу сероватым следам — не то пепла, не то копоти, не то просто грязи — и опилкам, забившимся под ногти так плотно, что почти стали их частью. Наконец, по тому, как женщина сутулилась, не в силах держать спину прямо.       — Так много работать — конечно, никаких сил не останется, даже ваши магические линии истощены, — поцокал Лави языком и прищурил глаза, выискивая тусклый ореол света, что должен был обручем охватывать голову женщины. — Но иначе вы не можете. Дайте посмотреть…       — Не могу, правда не могу, — торопливо закивал женщина, распахнув глаза пуще прежнего и запутав пальцы в складках юбки так яростно, словно хотела разорвать ее на тряпки.       — Мужу бы вам помогать побольше, — вновь принялся настукивать пальцами по столу Лави, склонившись ниже, чтобы заглянуть в глаза женщины, рассмотреть ее лицо ещё лучше. — Он рядом с вами работает. Такой же. Выше вас, сильнее, опорой быть должен, поддержкой. Но денег с него нет и не видно. Только ругань да пустые склоки.       Женщина разве что всхлипнула, опустив голову. Скрыла за упавшими на лицо волосами едва заметный шрам, прорезавший щеку под глазом. Лави кивнул сам себе, слепо махнув пальцем по рунам. Воск захрустел, осыпаясь трухой. Надо было собрать ещё, обновить… Не сейчас. Просительница уже открыла душу, отвлекаться на эффектность времени не осталось. Нужно было брать эту добычу, пока позволяла.       — Но он не единственная причина, — продолжил Лави, опустив беспокойную ладонь за миг до рывка, после которого она зарылась бы в пряди волос. — Есть ещё. Дети. Вижу детей. Девочки.       Женщина кивнула ещё раз. Дернула нить простенького ожерелья, на котором в разнобой болтались бусины — всполохи цвета на фоне смуглой кожи и заношенной одежды. Качнула головой, растрепав до того хоть как-то причесанные волосы. Матери девочек обычно ухаживали за собой лучше… Нет, матери девушек. Хотя бы потому, что у них было, кому позаботиться о внешнем, когда не оставалось сил даже на внутреннее.       — Они растут. Слишком быстро. Не так, как вам хотелось бы, — продолжил Лави, вновь вперив взгляд в сжавшуюся фигуру. — Работаете много, а денег нет. Муж не помогает. Приданного вам на них не собрать. А без него и замуж их не выдать. Да и за кого? За кого-то вроде мужа, как выдали вас?       — Только не так, — выдохнула женщина, подняв на него усталый взгляд запавших глаз. — Только не с моими девочками. Они такие… Лучшего заслуживают, понимаете?       Лави только выдохнул погромче. Сделал вид, что задумался, вглядываясь в глаза напротив, взгляд которых наконец не бежал от него.       — Вы привыкли на себя полагаться, — осторожно, словно подбирая слова, продолжил он. — Могли бы собрать им приданное и сами. Сначала одной, потом, глядишь, и дальше дело пойдет, старшие и их мужья помогут. Да здоровья нет. Спина подводит, руки ломит, ноги тяжёлые… Работать тяжелее. Денег меньше.       — Да, да, все так, все правда, — исступлённо зашептала женщина, уже сама подавшись к нему. Поверила, открылась окончательно. — Прошу, господин Ворон, помогите мне. Можете же? Вы можете?       Губы Лави дрогнули. На миг их уголки рванули вниз, подчеркнув то, как прищурились глаза и качнулись тонкие брови. Но в ту же секунду он выпрямился, нависнув над женщиной настоящим вороном, что кружил над обещанной уже добычей. Позволил отблескам пламени стать больше, а теням на его лице — глубже, перед тем, как отчеканить:       — Я Ворон, госпожа. Конечно могу. Моя работа — дать вам благословение и защиту. Порядок в нитях вашей магии и голосе души. Протяните мне руку.       На миг женщина заколебалась. Стушевалась под его взглядом, спрятав пальцы в складках юбки, как будто за выцветшей тканью могла скрыться от тьмы, окутавшей их, и таинственной магии, невидимой, но словно витавшей в воздухе так ясно, что и она смогла бы ее увидеть. А затем развела плечи и дернула руку. Качнула ее над столом, позволив свету выхватить из мрака и мозоли, и ссадины, и занозы… И дрожь, что трясла пухлые пальцы, на которых так трогательно-смешно смотрелось деревянное обручальное колечко.       Лави ответил ей тем же. Качнул ладонью, постаравшись изгнать из движения неуместную резкость, скользнув к плошке в центре стола. Пальцы его нырнули в нее. Скользнули по дереву, собирая ещё горячий воск и смесь масел, не дававшую ему застывать едва стечет и дававшую золотистый цвет.       Женщина вздрогнула, когда Лави вжал пальцы в центр ее ладони. Но не отстранилась. Выдержала и то, как он несколькими рывками начертил руну, которая тут же переросла в другую, а затем и в третью. В свете свечи позолоченный маслами воск заблестел, словно внутри него отпечатались солнечные лучи.       — С семьей вам придется поговорить самой. Только вы можете это решить, — выдохнул Лави, не отстранив пальцы от ладони женщины, а вжав их в нее ещё крепче, словно чтобы опустить, вжать в стол. — Но эти руны защитят ваше здоровье и дадут ясность уму. С ними у вас появится больше сил, а правильные слова сложатся сами.       — А… Так просто? — пробормотала женщина, не отводя взгляда от его пальцев. — Если они осыпятся, все будет… Хорошо?       — Да, защитные чары не спадут, когда воск отвалится, — выдохнул Лави, наконец вновь двинув рукой, на этот раз к карману накидки. — Они останутся в нитях вашей магии. Может, вы и человек, но они у вас есть. Раз так, руны дадут вам желанное. А чтобы вы точно не тревожились лишний раз…       Лави сдёрнул с ремешка, прикреплённого ко внутренней стороне накидки, мешочек, и щедро сыпанул на вторую ладонь горсть перемолотых трав и мелких камешков, пропитанных ароматическими маслами. Взмах — смесь взмыла над плошкой со свечой. Огонь вмиг поглотил сушеные травы, а камешки шлёпнулись в воск, разбрызгав масла. Дымок заполнил комнату горьковатым ароматом, от которого у Лави засвербело в носу. Женщина же и вовсе чихнула.       — Ой, — пискнула она, сморщившись. — А это что такое?       — А это специальный сбор трав. Их аромат усиливает поток магии и закрепляет эффект рун, — ответил ей Лави, наблюдая за тем, как травы прогорают в плошке. — Извиняюсь за беспорядок, но…       Зачерпнув смешавшийся с воском пепел, Лави приподнялся. Ладонь его качнулась над головой женщины, рассыпая остатки травяного сбора, капли застывающего воска и мелкие камешки. На пальцах осталась липкая влажность, от которой захотелось как можно скорее избавиться, но он даже не сморщился.       — Вот теперь эффект руны будет полным, — выдохнул он с деланной усталостью, сев и опустив ладони на стол прежде, чем они сами собой потянулись обтереться об накидку. — Все, что вам будет нужно для сохранения благословения — настроиться на разговор, все обдумать и не уходить от него. А руна поможет со всем остальным.       — Спасибо… Спасибо вам большое, — всхлипнула женщина, даже не став обтряхиваться, как многие до нее.       Из-за стола она чуть ли не взлетела. Тут же раскланялась, разве что не став биться лбом о пол и падать ему в ноги. Даже так блеск ее глаз и то, как она прижала сложенные замком ладони к груди, очень заметно не находя им места, но больше не пряча, заставило Лави поджать губы. Горло засаднило. Он притворился, что от трав — кашлянул, качнув ладонью у носа, и тоже поднялся, сохранив грацию каждого движения, придавшую им необходимой степенности… Достаточной, чтобы скрыть, что ростом он был едва ли выше просительницы.       — Не за что. В конце концов, вы заплатили за это, — подметил он, постаравшись не трогать мешочек с деньгами, уже нашедший место на поясе его штанов. — Теперь можете идти. Все наладится, обещаю. У ваших дочерей будет счастливый брак, а у вас — спокойная старость рядом с ними.       — Да, да, спасибо вам за благословение, господин Ворон, верю, я верю, сбудется, — рассыпалась в благодарностях просительница, не переставая кланяться курицей, перед которой рассыпали зерно.       Чем больше она говорила, тем более неловко Лави себя чувствовал. Поток слов все не ослабевал, одутловатая фигура мельтешила перед глазами, неохотно отступая к двери спиной, а лицо все меняло и меняло черты: то едва не сияло от восторга, то розовело от подступающих слез. Этот дом всегда была маленьким, но рядом с такими просителями — громкими, слишком благодарными — Лави он казался ещё теснее. Клеткой, в которую он себя загнал. Его веткой, с которой у птицы было лишь два пути — в небо или к земле.       — Не забуду, я вас не забуду, господин Ворон, помяните слово, — торопливо выдохнула женщина, наконец оказавшись на пороге дома и замерев в дверях. Не сильно высокая, а все равно смогла загородить солнечный свет, заставив Лави поежится и закутаться в накидку поплотнее.       — Не забывайте только о семье, госпожа. Это самое важное, — бросил сущую глупость Лави в надежде, что она прозвучит хоть самую малость внушительно, чтобы просительница уж точно успокоилась.       На его счастье, сработало. Кивнув и в последний раз улыбнувшись ему, женщина наконец вынырнула за порог. Позволила закрыть за собой дверь — чуть громче и резче, чем хотелось, но все ещё не так, словно Лави только и хотел выгнать ее. Это, конечно, было правдой, но если он собирался обзавестись хорошей репутацией в Ларсуте, о таком стоило бы помалкивать. Впрочем… Как и о многом другом из того, что касалось Келавия Ардженто.       Шумно выдохнул, Лави вжался в дверь спиной. Ладонь его скользнула к волосам, зарылась в них рядом с ухом и дернула. Не прядь, хотя хотелось и ее, но то, что она скрывала.       Небольшой камешек лег в ладонь тяжестью вроде ответственности за чужую судьбу. Лави сморщился. Сжал его так, что пальцам стало больно. Подушечки тут же закололо, по ногтям словно листы бумаги забили, царапая, но не оставляя следов. Камень едва ощутимо колотился в его руке маленьким сердцем.       Он и ощущался так же. Как сердце, как сама суть мира… Как единственный способ дорваться до того, к чему готовился всю жизнь, но так и не сумел приблизить.       Вороны видели магию. Читали ее нити, видели закономерности жизни, узелки чувств и сплетения событий, из которых состоял каждый. Они могли направить их. Поймать взглядом, а затем и рунами, что чертили, чтобы изменить плетение нитей. Дать свободу от горя и бед, отследить скорые события или предупредить возможности грядущего, изменив хотя бы часть из них. А вместе с тем — защитить от сглазов, отчистить от проклятий и даже забрать порчу, что отравляла магию, а затем и самого человека.       Лави этого не умел. Ничего из этого. Даже магию не видел без зачарованного камня. Да и с ним — лишь слабые отголоски, достаточные разве что для того, чтобы заметить детали внешности просителя и из них сложить картину.       Камень едва не полетел в пол. Лави ненавидел это. Все это! Свою ущербность, магию, не желавшую ему открыться, просителей, так легко веривших в его бредни… Обман, на котором строил жалкое подобие мечты.       Вздохнув, Лави сполз по двери на пол. Развалился на нем, раскинув руки и вперив взгляд в потолок. Горло жгло от слов, так и не сказанных просительнице.       — Дура, — шепнул их Лави в пустоту, заикнувшись и цокнув языком в конце так нелепо, что слово превратилось в «дурак». — Да, и это тоже. И она, и я. Трав насыпать да воском помазать… Это всё, что нужно, чтобы верили?       Лави не уставал задаваться этим вопросом последние четыре месяца. Одиннадцать лет он потратил на обучению искусству Воронов. Отдал этому делу всю жизнь. Учитель говорил, у него был потенциал. Лави верил ему. Все верили Кларессу Ардженто — одному из сильнейших Воронов, способных заговорить, казалось, и саму судьбу мира, не то что отдельного человека.       Учитель ошибался. За одиннадцать лет Лави ни разу не смог ни увидеть магии, ни направить ее. Одаренный, да наоборот. Ещё год назад он бы уверял, что у него было время. Сейчас? Что ж, люди могли быть удивительно доверчивы… Особенно если разыграть перед ними представление получше. А уж методы работы Воронов Лави знал лучше любого другого лжеца, решившего поиграть в творца судеб.       Пальцы юноши сами собой заскребли по полу, повторяя резкие линии одной из рун. Они, грубые и острые, перетекли в плавные изгибы другой, затем — в текучую вязь, сплетшуюся в мелкую сеть… Лави хлопнул ладонью по полу и цокнул.       Он знал руны. Самые простые, те, что дозволялось знать неучам вроде него. Учитель обещал, что научит его и другим. Когда раскроет потенциал. Сейчас Лави приходилось довольствоваться самыми простыми рунами. А некоторые ещё и додумывать. Как те, которые он рисовал на ладони просительницы. Иногда ему хотелось извиниться за это. За то, что не мог. За то, что хотел. И за то, что хотел настолько, что готов был пойти на обман.       Сожаления Лави проглотил так же, как ком в горле. Он выбрал этот путь. Это была его судьба, Лави знал. Чувствовал. Ничего другого он, впрочем, и не умел. Кларесс предлагал найти что-то ещё, даже обещал помочь там устроиться… Но разве за тем Лави учился? За тем сидел над книгами, чертил руны, пока глаза не заболят, вырезал их на своем теле, пока наставник не видел, искал магию, которую в нем видели все, но которая никак не желала проснуться… За тем мечтал стать таким же, как наставник?       Лави не был согласен на меньшее. Даже сейчас, лёжа на полу маленькой хижины в крохотном же городке, что снял на все оставшиеся деньги, не спущенные на травы и магические шутихи, без которых не мог работать. Кларесс должен был гордиться им. Даже если не истинной, даже если игрой. Он должен был видеть, что не зря потратил на Лави одиннадцать лет.       Лави прикрыл глаза. В своих фантазиях он был лучше. Вороном вроде наставника — ходящим в присущем им плаще, гордым и сильным, видящим магию так же, как иные люди — небо и землю. На деле же… Лави не хотел думать о том, как на деле. Сразу зубы стискивались до скрежета и хотелось перевернуться на бок, чтобы свернуться комком, накрыться накидкой и лежать так. Ещё одним вещевым мешком, только побольше. Таким же жалким, каким он был.       Цокнув, Лави стукнул себя по груди кулаком. Нет уж, никакой он не жалкий. К нему ходили! Люди верили его образу и всем тем выкрутасам, что он использовал, чтобы разыграть из себя настоящего Ворона. И все уходили довольными. Эта просительница была не первой. Пришла по совету подруги, а та — от своей подруги. Они же не жаловались. Может, дела у них даже на самом деле лучше стали — в конце концов, пусть Лави и не мог видеть магию и менять ее, советы он старался давать дельные. Не ворожба, так они могли помочь. А большего ему было и не надо.       Люди будут думать, что это магия. Назовут ложь ею. Расскажут о ней другим. Разнесут весть о новом Вороне, что помогает страждущим излечивать боль и менять жизни. И она обязательно дойдет до наставника. И тогда, Лави надеялся, он наконец улыбнется и скажет «ты молодец, я не сомневался в тебе, вороненок».       Надо было лишь продолжать работать. Ещё и ещё, день за днём, пока мечта не станет явью. Даже если в ней не было правды… Лави мог удовольствовать и статусом. Лишь бы хоть немного, хоть на самый жалкий миг, побыть Вороном, выросшим учеником Кларесса Ардженто и его гордостью.       Лави планировал провести на полу следующие минут… Тридцать? Может, больше. Столько, чтобы тело сковал холод, а спина и шея заныли, напомнив, что он ещё жив и лучше бы ему и о себе заботиться, а не только о цели. Как делал после каждого просителя с тех пор, как заехал в этот дом. После этого обычно становилось легче. Тяжесть переставала давить на плечи, а горло — так гореть изнутри, отдаваясь чувством распирания в груди. И даже бежать от себя не пойми к чему уже не хотелось.       Его тридцать минут принятия закончились гораздо раньше. Лави едва успел притихнуть, перестав вжимать голову в плечи и ёрзать, словно у него под одеждой муравейник поселился, как раздался стук в дверь. Да такой, что та затряслась.       Привычно. Неужели та женщина уже пошла говорить с мужем? Или у кого-то предсказание не сбылось? Не хотелось бы так быстро съезжать из этого города. Тут было поудобнее, чем в совсем уж глухих деревнях…       — На сегодня прием закончен, — крикнул Лави, неохотно постаравшись изобразить хоть какое-то дружелюбие. — Если нужны услуги Ворона, приходите завтра и запишитесь.       Лави не то чтобы надеялся, что это поможет. Раньше работало от случая к случаю. Ему везло на слишком воодушевленных просителей, конечно, но Лави давно уже ожидал, что в один прекрасный день раскрытие его настигнет. Почему бы не сегодня?       — Я не проситель, господин, я посланник, — донёсся из-за двери голос, похожий на гудение в бочке после удара по ней. — Меня зовут Ланс Парел. Я вестник его королевского величества Элина Астры Сельры. Думаю, не нужно объяснять дальше?       Лави мог бы притвориться идиотом и попросить ещё пообъяснять очевидное. Но вместо этого сел, хмуро глянув на дверь. Пальцы сами собой зарылись в белые пряди, растрепывая и дёргая их.       Что королю Атрели нужно было от него? У правителя одной из крупнейших стран материка не было других дел, кроме как общаться с Вороном-неудачником? Лави сомневался, что о втором пункте в этом титуле король знал. Это не делало попытки понять проще. Даже воспоминание о первом и последнем посещении королевского дворца с учителем шесть лет назад — нет. Лави тогда было двенадцать, он хвостом таскался за учителем и казался скорее его тенью, чем новым Вороном. Маленькой такой, завёрнутой в плащ и лупоглазящей на короля, сидевшего на троне.       Лави смутно помнил, что тогда Элин Астра Сельра попытался проявить вежливость и спросил Кларесса, не привел ли он с собой сына. Ещё хуже помнил, посмеялся тот или разозлился — наверное, первое, он всегда шутливо подмечал их с Лави схожий цвет волос и глаз, говорил, что судьба, кажется, на самом деле решила подбросить ему мелкого нервоеда.       Что Лави помнил точно, так это то, что тогда он спросил самого наследника древнего рода Сельра, шестнадцатого короля Атрели, почему тот был таким маленьким. Не то чтобы не имел на это права, Элин Астра Сельра и в самом деле казался слишком молодым для короля — тогда ему, кажется, было девятнадцать и он уже год как пытался сидеть на троне после каких-то событий, из-за которых старшие дети короля во власть вступить не смогли, Кларесс Лави никогда подробностей не рассказывал, а он сам не узнавал — но спрашивать такое мелкой козявке явно было так себе решением.       Что, король эту обиду запомнил? Лави удивился бы. Даже если до сих пор помнил, как скривилось лицо Элина, враз став ещё острее в чертах. Хищный взгляд серых глаз и морщинку, прорезавшую лоб между редких темных бровей, Лави запомнил на всю жизнь. Сейчас, отточив мастерство чтения эмоций, понимал — юный король выглядел скорее затравленно. Тогда… Ну, тогда Лави получил подзатыльник от Кларесса и приказ молчать, пока дельные мысли в голове не появятся. Что для двенадцатилетнего мальчишки значило «пока не вернёмся домой».       Да и вряд ли король целой страны шесть лет вынашивал бы план мести за неосторожное словцо какого-то шкета. Но если не обиделся, то что? Как он вообще его, такого невзрачного для ученика Кларесса, запомнил? И зачем решил вспомнить сейчас?       Лави сомневался, что хотел это знать. Но все равно бросил посланнику:       — Я не имею права отказаться, да?       — Королям не отказывают, — ответили ему ровно то, что Лави и так ожидал.       Не то чтобы он собирался говорить нет. Королям, так получается, не отказывают вовсе. Лави это усвоил ещё в детстве, когда сам Кларесс нет-нет, а согласился приехать на разговор с Элином Астрой Сельрой. Он был одним из лучших Воронов. А Лави кем был? Так, мелкой сошкой. За чем бы король его ни вызвал, какую бы роль он соринке ни отвел, та должна была принять приглашение.       Да и… Аудиенция у короля могла оказаться выгодной. Не работой и разговор, так славой, которую пустят по Ларсуте. Не каждый день сюда королевские посланники ездили. И не каждый день Ворона забирали. А там, глядишь, и новые просители пойдут… Еще более доверчивые, чем эти, потому что королевский посланник неспроста увозил Лави в столицу.       В положении Лави выгода и слухи были главной ценностью. Только они могли поднять его над собственной слабостью, сделав чем-то большим. Поэтому… Что бы Элину Астре Сельре ни требовалось и почему бы он ни позвал именно Лави вместо сотни других Воронов его в разы сильнее…       — Дайте собраться только, — вздохнул юноша, начав подниматься с пола. — Мне быстро. Можете пока посидеть где-нибудь, тоже отдохнуть.       Может, он об этом пожалеет. Но потом будет потом. В конце концов, Лави ведь и не знал, каким это «потом» будет. В отличии от всех остальных Воронов.       Он посмеялся. Будет королю сюрприз — слепой к магии Ворон. Может, он тоже посмеется?