Дом, где не нужно улыбаться

Гарри проснулся от света. Он не сразу понял, что это — не зелёный, не серый, не тот пронзительный белый, который бывает в кошмарах, когда падаешь в пустоту. Это был просто свет. Серый, лондонский, утренний, сочившийся сквозь занавески, которые они забыли задёрнуть. Он моргнул. Потолок был старым, с трещинами, которые он знал наизусть — он разглядывал их в бессонные ночи. Но сейчас они выглядели иначе. Почему? Он не понял сначала. А потом он почувствовал тепло. Оно было живым, тяжёлым, тёплым, на его груди. Он опустил глаза и увидел макушку, покрытую спутанными каштановыми кудрями. Её дыхание было ровным, глубоким, и каждый выдох щекотал его кожу через тонкую ткань простыни, которая сползла с её плеча. Гермиона спала. На нём. Её рука лежала у него на груди, прямо над шрамом от Авады, и Гарри чувствовал биение её пульса — ровное, спокойное, живое. Он не двигался. Он боялся даже дышать громче, чтобы не разбудить её. Он смотрел на её спутанные волосы, на бледное плечо, на тонкую линию шеи, где билась голубая жилка. Он видел край шрама на её боку — тот самый, от ножа Беллатрисы, и его пальцы сами собой потянулись к нему, но он остановился в миллиметре, не решаясь коснуться. Она была так красива, что у него перехватило дыхание. Не той глянцевой красотой, которой блестят ведьмы на страницах журналов. А красотой настоящей, уставшей, живой. С тёмными кругами под глазами, с бледной кожей, с шрамами, которые он целовал прошлой ночью, как святыни. Он вспомнил прошлую ночь, и внутри что-то дрогнуло — тёплое, сладкое, почти болезненное. Он вспомнил её слёзы. Её дрожь. Её шёпот: «Ты внутри меня». И то, как она заснула, уткнувшись носом ему в грудь, и как он гладил её по спине, пока она не перестала вздрагивать во сне. Он смотрел на неё и не верил, что это происходит с ним. Что это — его жизнь. Что эта женщина — его. Она пошевелилась во сне, что-то пробормотала неразборчиво, и её рука скользнула выше, к его шее, обвилась вокруг неё, притягивая ближе. Она прижалась щекой к его груди и вздохнула — глубоко, удовлетворённо, как котёнок, нашедший тёплое место. Гарри улыбнулся. Он улыбнулся впервые за долгие месяцы не потому, что нужно было кого-то утешить или сделать вид, что всё хорошо. Он улыбнулся просто потому, что ему было хорошо. — Я чувствую, что ты улыбаешься, — раздался сонный, хриплый голос. — Это жутко смущает. Он вздрогнул. Она не поднимала головы, но её глаза были открыты — она смотрела куда-то в сторону, на его ключицу, и на её губах играла лёгкая, сонная улыбка. — Я думал, ты спишь, — сказал он. — Я и спала. Но ты слишком громко улыбался. (Я чувствую тебя так глубоко, что даже твои эмоции имеют для меня звук). Она подняла голову и посмотрела на него. Её глаза были заспанными, тёплыми, карими, и в них не было ни страха, ни боли. Только — он. Гарри увидел своё отражение в её зрачках и почувствовал, как что-то сжимается в груди. Но не от боли — от переполненности. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе утро, — ответила она. Она потянулась к нему — медленно, как кошка, и поцеловала. Целовать её было странно и правильно. Странно — потому что он никогда не целовал её по утрам, сонную, с несвежим дыханием и спутанными волосами. Правильно — потому что это было честно. Настояще. — У тебя глаза слипаются, — заметила она, отстраняясь. — У тебя волосы торчат во все стороны. — Это придаёт мне шарм. — Это придаёт тебе сходство с совой, которую ударило током. Она фыркнула. И он рассмеялся. Коротко, удивлённо, будто не узнавая собственный смех. — Мы смеёмся, — сказала она. — Похоже на то. — Это... странно. — Да, — согласился он. — Но, кажется, приятно. Она кивнула и опустила голову обратно ему на грудь. Он обнял её, прижимая к себе, и они лежали так долго, пока серый утренний свет не стал белее, а где-то внизу, на кухне, не начал капать кран. — Нам нужно вставать, — сказала она. — Нужно, — согласился он. Никто не пошевелился. Они встали через час. Потому что она начала чихать (волосы залезли в нос), и он, пытаясь помочь, свалился с кровати, запутавшись в простыне. Она смеялась так, что у неё потекли слёзы, а он сидел на полу, обмотанный тканью, и чувствовал, что это — лучший момент в его жизни. На кухне они решили приготовить завтрак. Это была катастрофа. Гермиона взялась за яйца. Гарри — за хлеб. Через пять минут яйца подгорели, хлеб превратился в угли, а дым стоял такой, что пришлось открыть все окна. — Ты умеешь готовить? — спросил Гарри, пытаясь отскрести пригоревшую яичницу от сковороды. — Я умею читать книги, — ответила она с достоинством. — В книгах сказано: «Варить яйца три минуты». Я варила их три минуты. — Это были три минуты на сильном огне? — Огонь не имеет значения! — Ещё как имеет! Она засмеялась и запустила в него кусочком хлеба. Он поймал его ртом, и она захлопала в ладоши, как маленькая. — Ты похож на голодного дракона. — Я похож на человека, который пытается позавтракать и не отравиться. Они доели то, что не сгорело. Этого было мало, но вкусно. Потому что она сидела напротив него в его рубашке (слишком большой, сползающей с плеча), а он смотрел на неё и чувствовал, что внутри — не пустота, а свет. После завтрака они решили выйти. Это было их первым решением за долгое время — не «что есть», не «как пережить ночь», а «мы выйдем из дома, потому что нам этого хочется». Они оделись в то, что нашли. Ей пришлось надеть его старую куртку, потому что свою она не взяла. Она выглядела смешно — утопала в ней, рукава свисали, и она напоминала маленького воробья, который нацепил на себя пальто слона. — Ты прекрасна, — сказал он. — Я похожа на пугало. — Самое красивое пугало в мире. Она толкнула его в плечо, но улыбнулась. Лондон встретил их дождём. Это был тот самый лондонский дождь — мелкий, моросящий, серый. Гарри замер на пороге, вглядываясь в мокрые улицы, в серое небо, в редких прохожих с зонтами. Он ждал страха. Того самого, ледяного, который поднимался из груди, когда он видел дождь — потому что в последний раз, когда он чувствовал дождь на лице, он нёс тело Седрика. В прошлый раз, когда он стоял под дождём, умирал Дамблдор. Он сделал шаг вперёд. Капли упали на лицо, на очки, и он зажмурился. — Гарри? — голос Гермионы был тихим, осторожным. — Всё в порядке? Он открыл глаза. И понял, что всё в порядке. Дождь был просто дождём. Он не приносил смерть, не был зеленым, не был пронзительным. Он был просто водой с неба. — Да, — сказал он, обернувшись к ней. — Всё хорошо. Правда. Она улыбнулась и взяла его за руку. Просто так, на улице, при людях. Её пальцы переплелись с его, и он сжал их, чувствуя, как её кольцо на безымянном пальце (простое, серебряное, ещё от родителей) касается его кожи. Они пошли к магловскому рынку. Купили продукты. Она спорила с продавцом о свежести помидоров, а он стоял рядом и улыбался как дурак. Он никогда не был так счастлив. Никогда. Даже в самые лучшие моменты его жизни — чемпионство, победа над Волан-де-Мортом — он не чувствовал этого. Этого простого, тёплого, уютного счастья. Она взяла его за руку, когда они проходили мимо старой церкви. И вдруг остановилась. — Гарри, — сказала она тихо. — Смотри. Он посмотрел. На ступенях церкви сидела пожилая женщина — худая, в старой одежде, с протянутой рукой. Она просила милостыню. Её глаза были пустыми, тёмными, и Гарри вдруг понял: он видел этот взгляд. Он смотрел в такие глаза, когда смотрел в зеркало. Он замер. Его пальцы разжались. — Гарри? — Гермиона снова взяла его за руку, но он не чувствовал её прикосновения. Он видел только эту женщину. Её руки — тонкие, морщинистые, с синими венами. Он думал, что война закончилась, что всё позади, но она сидела здесь, в сером Лондоне, и её глаза говорили: «Я тоже была на войне. Я тоже потеряла всех». Он не мог дышать. — Гарри! — Гермиона встала перед ним, закрывая собой женщину, заслоняя её. Её руки легли на его щёки, и она заставила его смотреть на неё. — Ты здесь. Ты со мной. Смотри на меня. Только на меня. Он смотрел. На её тёплые глаза, на её спутанные волосы, на шрам на её скуле — маленький, от осколка, который она получила в битве. Он смотрел на неё, дышал её дыханием, и постепенно ледяная хватка отпускала его горло. — Я... я в порядке, — выдохнул он. — Ты не в порядке, — сказала она твёрдо. — Но ты справишься. Мы справимся. Я с тобой. Она обняла его — прямо на улице, при людях, под мелким дождём. И он прижался к ней, чувствуя, как её руки гладят его по спине, как она шепчет: «Я здесь, я здесь, я никуда не уйду». Они стояли так долго, пока он не перестал дрожать. Они решили поехать в Нору. Не потому, что были готовы. А потому, что нужно было. Гарри позвонил Рону (да, он купил магловский мобильник, потому что Гермиона настояла) и сказал: «Мы можем приехать?». Рон помолчал, потом ответил: «Жду». В Норе было тесно и тепло. Миссис Уизли плакала, когда увидела их — но не от горя, а от облегчения. Она обняла Гарри так крепко, что он почти задохнулся, а потом повернулась к Гермионе и, не говоря ни слова, прижала её к себе и держала, пока та не перестала всхлипывать. Джинни стояла у двери, скрестив руки на груди. Она смотрела на них — на Гарри и Гермиону, которые держались за руки, — и в её глазах было что-то сложное. Грусть. Облегчение. И, кажется, свобода. — Я рада за вас, — сказала она, когда они подошли к ней. — Правда. Я уже говорила, но... правда. — Джинни, — начал Гарри, но она покачала головой. — Не надо. Правда. Ты сделал правильный выбор. Она заслуживает счастья. И ты — тоже. Она посмотрела на Гермиону. — Ты... ты была для меня больше чем подругой, — сказала она тихо. — Ты была мне как сестра. Я не хочу тебя терять. Гермиона кивнула, и по её щекам снова потекли слёзы. — Ты меня не потеряешь, — сказала она. — Никогда. Они обнялись. Джинни плакала в плечо Гермионы, а Гермиона гладила её по спине, и Гарри стоял рядом, чувствуя, как внутри него срастается что-то, что было разбито. Рон подошёл к нему позже. Они стояли в саду, глядя на закат, который пробивался сквозь тучи. — Я злился, — сказал Рон. — Долго злился. Думал: она выбрала тебя, а я остался ни с чем. Но потом я понял: она не выбирала. Она просто любила. И я не могу на неё злиться за это. Гарри посмотрел на друга. На его красные глаза, на его сжатые кулаки. — Рон, я... — Не надо, — сказал Рон. — Я знаю. Ты не хотел сделать мне больно. Ты просто... любишь её. Так же сильно, как я люблю. А она любит тебя. И я должен это принять. Он повернулся к Гарри и ударил его кулаком в плечо — несильно, скорее символически. — Но если ты сделаешь ей больно, я убью тебя. Даже если ты Избранный. Гарри улыбнулся. — Повторяешься. Они стояли в саду, глядя на закат, и Гарри чувствовал, что в его груди больше нет льда. Только тёплая, пульсирующая жизнь. Ночью, когда они вернулись на Гриммо и легли в кровать, Гарри обнял Гермиону сзади, прижимаясь к ней всем телом, и прошептал в её волосы: — Спасибо, что не ушла. Спасибо, что осталась. Спасибо, что ты есть. Она повернулась к нему, провела пальцами по его щеке, по шраму. — Ты — моя жизнь, Гарри, — сказала она просто. — И я никуда не уйду. Он поцеловал её. И заснул, чувствуя, как её дыхание смешивается с его дыханием, как их сердца бьются в унисон. Конец четвертой главы