Дом, где не нужно улыбаться

Глава 1: Кухня на площади Гриммо, 12 В доме Блэков было холодно даже в июле. Гарри заметил это в первый же день, когда вернулся сюда после похорон. Не в Нору — не смог. Не в квартиру — не искал. Он просто открыл дверь старого дома, зажёг свечу в прихожей и понял, что воздух здесь не двигался много лет. Он стоял плотный, спрессованный, как вода на глубине. Запах был сложным: сырая штукатурка, пыль, которую не вытряхивали десятилетиями, старые обои с их сладковатой, чуть гнилостной нотой, и — где-то глубоко — пепел, въевшийся в щели между половицами. Никто не разжигал камин после битвы. Никто не открывал окна. Дом затаился, и Гарри чувствовал это каждой клеткой. Он не знал, зачем пришёл. Может быть, хотел проверить, осталось ли здесь что-то от Сириуса. Может быть, надеялся, что стены помнят его смех. Но в гостиной было пусто, портреты молчали, а Кикимер, если и бродил где-то, не показывался. Гарри поднялся на второй этаж, снял куртку, лёг на кровать в комнате, которую когда-то занимал Рон. В чужой постели. В чужом доме. С чужой жизнью, которую он не выбирал. Он не плакал. Он просто лежал и смотрел в потолок, пока за окном смеркалось, а потом стало темно. Он не заметил, когда уснул. Проснулся от собственного крика. Гарри сел резко, хватая ртом воздух, и несколько секунд не мог понять, где находится. Сердце колотилось так сильно, что он чувствовал его в горле, в висках, в кончиках пальцев. Простыня была мокрой. Он провёл ладонью по лицу — влажно. В комнате пахло страхом. Его страхом. Он не помнил лица. Только звук (синестезия) — зелёный, пронзительный, оставляющий после себя пустоту. Словно кто-то вырвал из него кусок и забыл зашить. Гарри сидел так долго, пока дыхание не выровнялось. Потом встал, натянул старые джинсы и спустился на кухню. Он не хотел спать. Он не хотел оставаться один в темноте. На кухне горел свет. Он не сразу заметил свечу — на столе, у самого края, стоял короткий огарок в блюдце. Рядом лежала раскрытая книга — та самая, по защитным чарам, которую Гермиона таскала с собой ещё в палатке. Гарри узнал её по потёртому корешку. Она сидела за столом, поджав ноги на скамье. На ней был огромный серый свитер — явно не её, рукава свисали ниже пальцев, а горловина съехала на одно плечо. В руках она держала кружку, но не пила — просто согревала ладони о керамику. Её волосы были спутаны. Под глазами залегли тени — глубокие, почти синюшные. Она смотрела в окно, и в отражении стекла Гарри видел её лицо: бледное, напряжённое, с плотно сжатыми губами. — Опять? — спросил он. Она вздрогнула. Не от страха — она узнала его шаги, но всё равно вздрогнула, выныривая из своего мира, где звуки не достигали сознания. Она повернула голову, посмотрела на него пустыми глазами, и только через секунду в них появилось узнавание. — Опять, — ответила она. Гарри подошёл к столу. Сел не напротив, а рядом — на той же скамье, близко, чтобы плечом касаться её плеча. За последние месяцы они привыкли к этой близости. Не к объятиям — к присутствию. К тому, чтобы быть достаточно рядом, чтобы чувствовать чужое тепло, когда собственное тело казалось ледяным. — Что снилось? — спросил он. Она помолчала. Её пальцы сжали кружку сильнее. — Беллатриса, — сказала она ровно. — Не сама она. Пол. Я помню каждую трещину на том полу. Я лежала и смотрела в потолок, и думала: если я умру прямо сейчас, последнее, что я запомню, — это рисунок трещин в гостиной Малфоев. Как будто это имело значение. Как будто кто-то найдёт этот потолок и скажет: «Здесь она умерла, смотрите, она запомнила каждую трещину». Она не плакала. Её голос был сухим, почти равнодушным. Гарри сидел неподвижно. Он не говорил «всё будет хорошо». Не говорил «это просто сон». Он знал, что это не помогает. Он просто сидел рядом и чувствовал, как её плечо дрожит под его плечом — мелко, почти незаметно. — Рон вчера говорил через камин, — сказала она через минуту. — Спрашивал, когда я приеду в Нору. Миссис Уизли испекла яблочный пирог. — И что ты ответила? — Что я помогаю тебе с библиотекой. Что у меня много работы. Гарри повернул голову, чтобы видеть её лицо. Она смотрела на кружку, на остывший чай внутри, на свою руку, которая чуть заметно подрагивала. — Ты там не была? — спросил он. Она покачала головой. — Не могу, — сказала она тихо. — Я знаю, что должна. Знаю, что они ждут. Но каждый раз, когда я думаю о Норе, я вижу пустую тарелку Фреда. Молли плачет, когда никто не видит. Джордж улыбается слишком ярко. А Рон… Рон хочет, чтобы я обняла его, и всё стало как раньше. Будто можно просто обняться и забыть, что мы видели, как люди умирают. Она перевела дыхание. Гарри видел, как её челюсть сжалась, как побелели костяшки. — Я не могу забыть, — сказала она. — И мне стыдно. Стыдно, что я не могу быть там. Что я не могу быть той Гермионой, которая всё знает и всех спасает. Я устала быть сильной. Гарри ничего не ответил. Он протянул руку и положил её на стол — ладонью вверх, открытой. Не касаясь. Просто рядом. Она смотрела на его пальцы. Потом, медленно, перевернула свою ладонь и положила её на стол рядом — так, чтобы их мизинцы почти соприкасались. Почти. Не совсем. — Единственное место, где мне не нужно притворяться, — сказал он, глядя вперёд, на стену, на которой висели старые тарелки с гербом Блэков, — это здесь. С тобой. Она не ответила. Но её мизинец дрогнул и на миллиметр подвинулся ближе. Они сидели так долго. За окном шёл дождь — глухой, лондонский, тот, который идёт часами и не собирается заканчиваться. Капли сбегали по стеклу мутными потоками, и в комнате было тихо, только свеча потрескивала, догорая. — Гарри? — позвала она через полчаса. Голос её был сонным. — Мм? — Я хочу остаться здесь. Не возвращаться. — Оставайся. — Ты не уйдёшь? Он повернул голову и посмотрел на неё. Она уже почти спала, щекой прижавшись к сгибу локтя. Её веки опустились, дыхание стало глубже, но она всё ещё ждала ответа. — Нет, — сказал он тихо. — Я никуда не уйду. Она выдохнула и расслабилась. Гарри смотрел на её лицо — на тени под глазами, на спутанные волосы, на тёмный свитер, который сполз с плеча. Он видел тонкую голубую жилку на её виске, биение пульса — ровное, живое, настоящее. Он пошевелил пальцами. Его мизинец коснулся её мизинца — легко, почти невесомо. Она не проснулась, но её рука чуть дрогнула, и в ответ, во сне, её палец слегка сжал его. Гарри не убирал руку. Так они сидели до рассвета. Она спала, положив голову на сложенные руки. Он сидел неподвижно, глядя в окно, где серый лондонский дождь постепенно светлел, и чувствовал, как внутри него, где-то глубоко, ледяная глыба, которую он носил в груди со дня битвы, начала по краям таять. Он не знал, что это было — надежда или просто усталость. Но он знал, что впервые за долгие месяцы не хотел умереть. Глава 2: Признания Прошло три недели. Они не говорили о той ночи на кухне. Гарри не спрашивал, почему она теперь каждое утро, просыпаясь, искала взглядом его силуэт в дверях, прежде чем перевести дыхание. Гермиона не спрашивала, почему он ставил на стол свежий чай, заваренный так, как любила она, — с молоком и без сахара В доме Блэков установился новый порядок, который никто не формулировал вслух. Они завтракали вместе. Читали в одной гостиной — он, в старом кресле у камина, она, на подоконнике с подушкой под спину. Иногда они молчали часами, и это молчание не было неловким. Оно было тёплым, как одеяло, которым они накрывались, когда вечерами становилось холодно. Гарри заметил, что начал замечать вещи, которых раньше не видел. Как она кусает губу, когда читает что-то сложное. Как она бессознательно накручивает прядь волос на палец, когда задумывается. Как она смеётся — тихо, почти про себя, когда находит в книге что-то забавное. Этого смеха было мало, слишком мало, и Гарри ловил каждый его звук, как скупой собирает монеты. Она тоже замечала. Как он стискивает челюсть, когда за окном слишком громко проезжает машина. Как его рука тянется к карману джинсов, где когда-то лежала палочка. Как он замирает на секунду, когда слышит чей-то смех, слишком похожий на смех Рона. Они научились читать друг друга без слов — не потому, что хотели, а потому, что это было единственным способом выжить. Язык был слишком грубым инструментом для того, что им нужно было сказать. Тело, взгляд, движение руки — вот что осталось. Вечером, когда дождь снова начал стучать в окна, Гермиона спустилась на кухню с книгой в руках. Гарри сидел за столом, пытаясь починить старый буфет, который разваливался ровно так же, как и всё в этом доме. Отвёртка скользила по дереву, и он почти не видел, что делал. Она остановилась у двери. Не вошла. — Гарри. Он поднял голову. В голосе её было что-то новое — напряжённое, как струна перед тем, как лопнуть. Он отложил инструмент и выпрямился. — Что случилось? Она сделала шаг внутрь. Потом ещё один. Она не села за стол, а подошла к подоконнику, встала спиной к нему и посмотрела на мокрые улицы Лондона. Свет из коридора падал на её лицо, делая его бледным, почти бесплотным. — Я должна тебе кое-что сказать, — начала она тихо. — И я прошу тебя: не перебивай. Дослушай до конца. А потом можешь уйти. Можешь ничего не говорить. Я просто… я не могу больше молчать. Гарри подошёл ближе. Остановился в шаге от неё. Сердце забилось быстрее, хотя он не знал, чего боялся — её слов или их отсутствия. Она повернулась. Её глаза были сухими, но на скулах горел лихорадочный румянец. — Я люблю Рона, — сказала она. — Я всегда буду его любить. Он мой друг. Он был рядом, когда это было важно. Он храбрый, добрый, смешной, и я хочу, чтобы он был счастлив. Но я не люблю его так, как он хочет. Она перевела дыхание. — Я пыталась. Правда пыталась. Я думала, что после войны всё станет проще. Что если мы просто будем рядом, если я позволю себе быть с ним, чувства придут. Но когда он целует меня, я чувствую только, что это неправильно. Что я не там. Не с тем. Я чувствую себя предательницей — не перед ним, а перед собой. Потому что мой разум говорит «он хороший, он тебя любит», а моё тело кричит «это не твой человек». Она сжала руки в кулаки, но не отвела взгляд. — И каждый раз, когда я пытаюсь быть с ним, я ловлю себя на том, что думаю о тебе. О том, как ты смотришь на меня. О том, как ты ставишь мне чай по утрам. О том, как ты сидишь рядом, когда я не сплю, и ничего не говоришь, потому что знаешь — мне не нужны слова. Мне нужно, чтобы кто-то был рядом. И этот кто-то — ты. Гарри замер. Она шагнула к нему. Теперь между ними было меньше шага. Она подняла руку и коснулась его груди — ладонью, выше сердца. Через ткань рубашки он чувствовал её пальцы, прохладные и чуть дрожащие. — Я не говорю тебе, что мы должны быть вместе, — сказала она шёпотом. — Может быть, ты любишь Джинни. Может быть, я тебе вообще не нужна. Может быть, я просто устала и путаю дружбу с чем-то большим. Но я хочу, чтобы ты знал правду. Потому что я больше не могу врать. Ему. Тебе. Себе. Она замолчала. Её рука на его груди дрожала, и Гарри чувствовал каждый толчок её пульса. Он медленно поднял свою руку и накрыл её ладонь. — Гермиона, — сказал он хрипло. — Я знаю. Она моргнула. — Я знаю уже давно, — продолжил он. — Просто боялся себе в этом признаться. Потому что если бы я признался, мне пришлось бы что-то делать. А я не знал, что делать. Я не умею быть нормальным человеком. Я умею только сражаться и умирать. Он сжал её пальцы. — Но я не люблю Джинни. Я уважаю её. Она сильная, смелая. Она была моим первым поцелуем, и я думал, что это любовь. А это была просто благодарность. Желание быть частью чего-то нормального. Семьи. Тепла. А она заслуживает большего, чем просто быть частью чужой реабилитации. Гермиона смотрела на него, не дыша. — Я влюблён в тебя, — сказал Гарри. Слова вышли простыми, почти будничными, и от этого они звучали ещё более весомо. — Я понял это в палатке. Когда ты ночевала на страже и я смотрел на твою спину, я понял: если ты умрёшь, я тоже умру. Не героически. Просто перестану дышать. Когда тебя порезали в Малфой-маноре, я хотел убить Беллатрису голыми руками. Не ради мести — ради того, чтобы никто никогда больше не прикасался к тебе. Он отпустил её руку и коснулся её лица — кончиками пальцев, осторожно, почти боязливо. Она закрыла глаза на мгновение, прижимаясь щекой к его ладони. — Ты — мой дом, Гермиона, — сказал он. — Не Гриммо. Не Нора. Не Хогвартс. Ты. Она открыла глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала — она улыбалась. Грустно, робко, впервые за много недель. — Ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее. — Но Рон, — прошептала она. — И Джинни. Мы не можем просто… — Мы сделаем это правильно, — сказал он. — Завтра я еду к Джинни. Скажу ей правду. Всю. Она кивнула. Её пальцы запутались в его волосах, и она шагнула вперёд, сокращая расстояние до нуля. Их лбы соприкоснулись. — Гарри, — прошептала она. — Можно я тебя поцелую? Он не ответил словами. Он наклонился и поцеловал её — медленно, мягко, как будто она была из стекла, как будто одно резкое движение могло разбить этот момент на осколки. Её губы были тёплыми, чуть солёными от слёз, которые она всё-таки не сдержала. Она выдохнула в поцелуй — тихо, сдавленно, будто отпуская что-то, что держала внутри годами. Гарри чувствовал, как она дрожит. Как её руки скользят по его плечам, как она прижимается к нему всем телом, как её дыхание сбивается, становится частым, почти испуганным. Он обнял её крепче. — Я здесь, — прошептал он в её волосы. — Я никуда не уйду. Она прижалась лицом к его груди и стояла так, слушая биение его сердца. За окном дождь стихал. Где-то в доме скрипнула половица, но никто не обратил внимания. Они стояли на кухне в доме, который пах сыростью и пеплом, и впервые за долгое время им было тепло. На следующий день Гарри встретился с Джинни в Хогсмиде. Она пришла в джинсах и тёплой куртке, рыжие волосы были собраны в небрежный хвост. Она улыбнулась, когда увидела его, — той улыбкой, которая когда-то заставляла его сердце биться быстрее. Но теперь он видел её иначе. Он видел усталость в её глазах. Он видел, как она пытается быть сильной — не для него, для себя. — Гарри, — сказала она, садясь напротив. — Ты хорошо выглядишь. Я рада. Он помолчал. Собрался с мыслями. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Она замерла. Меню опустилось на стол. Её пальцы сжались на бумаге. — Я знаю, — сказала она вдруг. Голос её был ровным, слишком ровным. — Ты не любишь меня, правда? Гарри поднял глаза. Он хотел возразить — сказать, что она неправа, что он любит её, но не так, как нужно. И она смотрела на него так, будто уже знала ответ. — Я не слепая, Гарри. Я видела, как ты смотришь на неё. Всегда видела. Просто думала, что это пройдёт. Что я могу быть достаточно хорошей, чтобы ты забыл. Она горько улыбнулась. — После войны я думала, что у нас получится. Что ты останешься. Но когда мы целовались, ты закрывал глаза. И я знала: ты не со мной. Ты с ней. Гарри почувствовал, как в груди разрастается горечь. — Джинни, я никогда не хотел делать тебе больно. — Знаю, — сказала она. — Ты не умеешь делать больно специально. Ты вообще не умеешь быть эгоистом. Ты вечно пытаешься сделать всех счастливыми, забывая себя. И это убивает тебя. Она встала. Он поднялся следом, но она остановила его жестом. — Я не злюсь, Гарри. Я устала. Мы все устали. И я хочу найти человека, для которого я буду единственной. Не той, на ком женятся из чувства долга. Ты мне этого не дашь. И я перестала ждать. Она улыбнулась — грустно, но искренне. — Будь с ней. По-настоящему. Не притворяйся, что я могу её заменить. Потому что я не могу. Она развернулась и вышла из паба, оставив его одного с остывшим чаем. Гарри смотрел ей вслед. Ему было больно — не потому, что он её потерял, а потому, что понял: он никогда не давал ей того, чего она заслуживала. Он использовал её как якорь, как способ чувствовать себя нормальным. Он достал телефон и написал Гермионе два слова: «Я сказал». Через минуту пришёл ответ: «Я тоже. Он плакал. Мне очень больно. Но я чувствую свободу. Ты понимаешь?» Гарри улыбнулся. «Понимаю. Я скоро буду.» «Я жду.» Он вышел из паба. Дождь начинался снова. Но Гарри чувствовал, что его плечи впервые за много лет распрямились. Глава 3: Живое Прошло ещё две недели. Они больше не спали в разных комнатах. Не сразу, не по плану. Сначала это случилось случайно — она заснула в гостиной на диване, и он не стал её будить, просто накрыл пледом и сел рядом. Потом она проснулась, посмотрела на него полусонным взглядом и сказала: «Останься». Он остался. Они сидели в кресле вдвоём, и это было тесно, и неудобно, и совершенно правильно. Через три дня она постучала в его дверь в два часа ночи. — Мне снился Малфой-манор, — сказала она. Её голос был тихим, почти безжизненным. — Я не хочу быть одна. Он отодвинул одеяло. Она легла рядом — одетая, поверх одеяла, спиной к нему. Он не прикасался к ней. Просто лежал и слушал её дыхание, пока оно не стало ровным. Так повторялось каждую ночь. Иногда она приходила к нему, иногда он к ней. Они засыпали в одной постели, всегда на расстоянии, всегда одетые. Но каждую ночь это расстояние становилось всё меньше. Сначала — сантиметр. Потом — полруки. Потом — её ладонь, случайно коснувшаяся его ладони во сне. Они не говорили об этом. Им не нужно было. Сегодня Гарри встретился с Роном. Это было коротко и мучительно. Они сидели в пустом магазине Джорджа, пока тот возился на втором этаже. Рон смотрел на Гарри так, будто видел его впервые — с одной стороны, всё тот же друг, с другой — чужой человек. — Я люблю её, — сказал Гарри. — Это не случилось вчера. Я любил её задолго до того, как понял. Я не хотел делать тебе больно. Но я не могу врать. Ни себе, ни тебе. Рон молчал долго. Его пальцы сжали кружку с чаем, побелели костяшки. — Я знал, — сказал он наконец. Голос его был хриплым. — Я просто надеялся, что она выберет меня. Он поднял глаза. В них стояли слёзы, но он не плакал — он был слишком зол, чтобы плакать. — Если ты сделаешь ей больно, — сказал он, — я тебя убью. Даже если ты Избранный. Гарри кивнул. — Договорились. Он вышел из магазина с чувством, что его выпотрошили и зашили наспех. Гермиона ждала его на Гриммо. Она стояла в прихожей, когда он вошёл, и по одному взгляду поняла всё. — Он знал, — сказал Гарри. — Он знал, — повторила она. Она шагнула к нему и взяла его руки в свои. Её пальцы были тёплыми. — Он сказал, что убьёт меня, если я сделаю тебя несчастной. Она тихо рассмеялась — сухо, почти беззвучно. — Это на него похоже. Она не отпускала его рук. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах Гарри видел что-то новое — что-то, чего не было раньше. Не страх, не боль, не усталость. Спокойствие. — Гарри, — сказала она тихо. — Я хочу сегодня быть с тобой. По-настоящему. Я больше не хочу ждать. Он сглотнул. — Ты уверена? — Я никогда не была увереннее. Она потянула его за собой наверх, по скрипучим ступеням, мимо портретов, которые давно научились молчать. В его спальню. В комнату, где пахло старым деревом и её духами — слабыми, едва уловимыми. Дверь закрылась за ними. Гермиона остановилась у кровати. Гарри стоял в шаге от неё, не зная, с чего начать. Она решила за него. Она подошла сама — медленно, будто боялась спугнуть что-то хрупкое. Подняла руки и коснулась его лица. Кончиками пальцев провела по лбу, по шраму в виде молнии, по скуле, по губе. Она изучала его — будто видела впервые, будто позволяла себе то, что запрещала годами. — Я так долго не позволяла себе этого, — прошептала она. — Смотреть на тебя. Потому что знала: если начну, уже не смогу остановиться. Гарри закрыл глаза. Её пальцы были прохладными, но каждое прикосновение оставляло на коже след, как искра. — Я не знаю, что я делаю, — сказал он. — Я никогда не делал этого по-настоящему. — Я тоже, — ответила она. — Но я знаю, что хочу. И я знаю, кому доверяю. Она опустила руки на его грудь и начала расстёгивать пуговицы рубашки. Медленно. Одна за другой. Её пальцы дрожали, и он чувствовал эту дрожь через ткань. Когда последняя пуговица была расстёгнута, она отвела ткань в стороны, обнажая его плечи, грудь, живот. И замерла. На его груди, чуть выше сердца, белел шрам от Авады Кедавры. Она провела по нему пальцами — от центра вниз, до самого края. — Я помню этот день, — сказала она шёпотом. — Как держала тебя в руках. Я думала, что ты мёртв. И я хотела умереть вместе с тобой. Он открыл глаза. В них стояла влага. — Я жив, — сказал он. — Я здесь. С тобой. Она кивнула. Её пальцы скользнули ниже, по животу, по рёбрам, по шрамам. Их было много. — Каждая твоя рана — часть тебя, — сказала она. — И я хочу знать каждую. Он поднял руку, накрыл её пальцы своей, поднёс к губам и поцеловал. Медленно. Благоговейно. — Теперь моя очередь. Он осторожно развернул её и нашёл застёжку платья. Пальцы дрожали сильнее, чем её. Ему казалось, что он касается чего-то слишком драгоценного. Но она не отстранялась — стояла неподвижно, доверяя ему. Когда платье упало, Гарри замер. Она стояла перед ним в простом белье, и в тусклом свете свечи он видел шрам на её левом боку — под рёбрами. От ножа Беллатрисы. Он опустился на колени перед ней. Коснулся шрама губами — легко, почти невесомо. Поцеловал кожу, которая помнила боль. И почувствовал, как она вздрогнула — мелко, всем телом. Её рука легла на его голову, пальцы запутались в его волосах. — Гарри… — Я помню этот день, — сказал он, не поднимая головы. — Я помню твой крик. И я поклялся себе: если ты выживешь, я никогда не сделаю тебе больно. Никогда. Он целовал её шрамы — один за другим, поднимаясь выше, к рёбрам, к ключицам, к шее. Его руки скользили по её бёдрам, по спине, изучая каждую впадину, каждый изгиб. Она плакала. Тихо, беззвучно. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Он встал. Взял её лицо в ладони, убрал слёзы большими пальцами и поцеловал — мягко, снова и снова, как будто они были в начале долгого пути. — Я люблю тебя, — сказал он, уткнувшись лбом в её лоб. — Не как герой. Не как Избранный. Как человек, который без тебя пуст. Она всхлипнула. — Покажи мне, Гарри. Я хочу чувствовать. Он потянул её за собой на кровать. Они легли друг напротив друга. Кожа к коже. Дыхание к дыханию. Он снял с неё бюстгальтер, она стянула с него джинсы. Между ними осталось только бельё, и Гарри впервые видел её обнажённой — всю, целиком. — Ты красивая, — сказал он. — Я знал это. Просто не знал, что это будет так… правильно. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Ты всегда говорил больше, чем думал. — А ты всегда думала больше, чем говорила. Она поцеловала его — на этот раз глубже, требовательнее. Её язык скользнул по его губам, и он застонал — тихо, гортанно. Его рука скользнула по её спине, задержалась на пояснице, спустилась ниже. Она выгнулась навстречу, вжимаясь в него бёдрами. Он снял с неё последнюю одежду. Она потянулась к его белью. Они освободили друг друга от всего, что их разделяло. Теперь они лежали обнажённые — и Гарри смотрел на неё с благоговением. На её грудь, на её живот, на тёмный треугольник между бёдрами, на её глаза — влажные, широкие, полные доверия. Он провёл пальцами по её ключице, опустился к груди. Она была напряжена. Когда он сжал сосок между пальцами, Гермиона выдохнула: — Да… Он наклонился и взял его в рот. Она застонала — громче, чем ожидала, её пальцы вцепились в его волосы. Он водил языком кругами, посасывая, покусывая, меняя ритм, и слышал, как её дыхание становится прерывистым, влажным. Его левая рука скользнула ниже — по животу, по изгибу бедра. Коснулась клитора двумя пальцами — легонько, через влагу. Она вскрикнула, прикусив губу. — Я не знаю, сколько выдержу, — прошептала она. — Не терпи, — сказал он, поднимая голову. — Я хочу видеть тебя. Он опустил руку и медленно, пальцами, проник в неё — сначала один, потом два. Она была горячей, мокрой, сжимала его пальцы так, что он чуть не задохнулся. — Ты чувствуешь, как я дрожу? — прошептала она. — Это от тебя. Он двигал пальцами внутри неё, плавно, глубоко, а большим пальцем надавливал на клитор. Она начала двигаться навстречу его руке, подчиняясь ритму, древнему и бессознательному. Она кончила с тихим сорванным криком, вцепившись в его плечи. Её тело сжалось вокруг его пальцев, пульсируя, дыша. — Боже, — выдохнула она. — Это было… — Только начало. Он навис над ней, раздвигая бёдра. Она подняла колени. Когда он коснулся кончиком члена её входа, они оба замерли. — Смотри на меня, — сказал он тихо. — Не закрывай глаза. Она не отвела взгляд. Он вошёл медленно, на дюйм за дюймом. Чувствовал, как её тело раскрывается для него, как принимает его, жаркая и тесная. Она ахнула, прикусив губу. Её руки скользнули по его спине, впились в лопатки. Он остановился, когда вошёл полностью. Они лежали неподвижно, соединённые. — Ты внутри меня, — прошептала она. — По-настоящему. — Мы есть друг у друга, — ответил он. Он начал двигаться — медленно, глубоко. Каждое движение было неторопливым, почти созерцательным. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как её бёдра поднимаются навстречу, как её пальцы гладят его спину, ягодицы, шею. — Не останавливайся, — прошептала она. — Мне нужно чувствовать тебя. Он ускорился. Каждый толчок был точным, полным. Влажные звуки их тел наполняли комнату. Она стонала уже не сдерживаясь — громко, хрипло, её тело выгибалось под ним. — Я сейчас, — выдохнула она. — Иди со мной. Она кончила снова — дольше, сильнее. Её мышцы сжимались вокруг него волнами. Он вошёл последний раз, глубоко, до самого основания, и кончил сам, сдавленно застонав в её шею. Он упал на неё, но сразу перекатился, боясь раздавить. Они лежали друг напротив друга, липкие, сбитые, тяжело дышащие. — Ты в порядке? — спросил он хрипло. — Я впервые в жизни в порядке, — прошептала она в его грудь. Он обнял её, прижал к себе, накрыл одеялом. Она дрожала — крупной, неровной дрожью. Он гладил её по спине, по плечам, по волосам. — Я здесь, — повторял он снова и снова. Она засыпала у него на руке. Её пальцы всё ещё сжимали его ладонь, даже во сне. За окном шёл дождь. В доме было темно и тихо. И Гарри чувствовал, как внутри него, там, где долгие годы жила пустота, наконец поселился свет. Он поцеловал её в макушку и закрыл глаза. Впервые за много месяцев он заснул без кошмаров. Конец первой части.