Дом, где не нужно улыбаться

Джинни Уизли ненавидела понедельники. Особенно такие — дождливые, серые, когда небо давит на плечи, а ветер сдирает кожу с лица. Она стояла на краю тренировочного поля в Хогсмиде, сжимая метлу в руке, и смотрела, как её новая команда — «Холихедские Гарпии» — разминается в воздухе. Она была их капитаном уже полгода. Команда, которая когда-то была чисто женской, теперь принимала мужчин — после долгих судебных тяжб и скандалов. И Джинни, вопреки ожиданиям, оказалась капитаном. Ей нравилось. Нравилось командовать, нравилось видеть, как игроки слушаются её, нравилось чувствовать ветер в волосах и скорость, от которой захватывало дух. Это было единственное место, где она не думала о Фреде. О войне. О Гарри. Она думала о Гарри реже, чем раньше. Но иногда, особенно по утрам, когда она просыпалась одна в холодной постели, в груди что-то сжималось. Она не жалела о своём решении. Она знала, что оно правильное. Но быть правильным — это не значит быть лёгким. Она выдохнула, встряхнула головой и взлетела. Тренировка шла хорошо, пока она не заметила на краю поля высокую фигуру. Мужчина. Широкоплечий. С суровым лицом. Он стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за игроками с таким пристальным вниманием, что Джинни почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она не узнала его. Сначала — нет. Слишком далеко, слишком темно, слишком ветрено. Она приземлилась рядом с ним, собираясь спросить, кто он и что ему здесь нужно. — Тренировка закончена? — спросил он. Его голос — низкий, с акцентом — ударил по ней, как молния. Джинни замерла. Она знала этот голос. Она слышала его в четырнадцать лет, на чемпионате мира, когда он поймал снитч за секунду до того, как Ирландия проиграла. Она слышала его на четвёртом курсе, когда он пригласил её на бал — и она отказалась, потому что была влюблена в другого. Она слышала его в новостях, когда он стал лучшим ловцом десятилетия. Она подняла голову. Виктор Крам смотрел на неё сверху вниз. Его лицо было старше, чем она помнила, — резче, жёстче, с морщинами у глаз, которых раньше не было. Его волосы были короче, а борода — гуще. Но глаза были те же. Тёмные, внимательные, цепкие. — Крам? — выдохнула она. — Мисс Уизли, — сказал он. — Я ваш новый тренер. Джинни моргнула. Она открыла рот, но не смогла выдавить ни слова. Её новый тренер? Виктор Крам? Тот самый, который... который был её первой влюблённостью? Которая не случилась? — Э-э... что? — выдавила она. — Владельцы клуба наняли меня консультантом. На время сезона. — он говорил коротко, отрывисто, как будто она была не женщиной, а партнёром по переговорам. — У вас хорошая команда, но есть проблемы с тактикой. Особенно в обороне. Я здесь, чтобы помочь. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри закипает что-то странное. Смесь раздражения, удивления и... смущения? — Вы нас даже не видели, — сказала она. — Я смотрел записи матчей. Ваших матчей. — он сделал паузу, и его взгляд скользнул по её лицу, задержался на рыжих волосах, которые выбились из хвоста. — Вы хорошо летаете. Но вы слишком агрессивны. Вы рискуете, когда не надо. Это делает вас непредсказуемой, но и уязвимой. Джинни почувствовала, как кровь бросилась в лицо. — Я играю так, как умею. И у меня получается. — Получается, — согласился он. — Но будет лучше. Он развернулся и пошёл к раздевалке, не оглядываясь. Джинни стояла на поле, сжимая метлу, и чувствовала, как внутри закипает злость. Чёртов Крам. Чёртов акцент. Чёртова борода. Чёртовы глаза, которые смотрели на неё так, будто она была не человеком, а проблемой, которую надо решить. Она взлетела и пронеслась над полем так быстро, как только могла. Она хотела лететь. Хотела забыть. Хотела, чтобы ветер выдул из головы его голос. Но он звучал снова и снова. «Вы хорошо летаете. Но вы слишком агрессивны.» Она стиснула зубы и рванула вперёд. Следующие три недели были адом. Виктор Крам оказался самым требовательным тренером, которого Джинни когда-либо знала. Он заставлял их отрабатывать манёвры до тех пор, пока у игроков не начинали дрожать руки. Он садился с ними и разбирал каждый матч, каждое движение, каждую ошибку. И он всегда, всегда заканчивал с Джинни. — Мисс Уизли, вы снова вылетели из защитного строя. — Мисс Уизли, вы должны доверять своим нападающим, а не пытаться сделать всё сами. — Мисс Уизли, ваша агрессия хороша, но она не должна быть хаотичной. Она ненавидела его. Ненавидела его голос, его акцент, его спокойствие. Она ненавидела, что он был прав. Она действительно была слишком агрессивной. Она действительно не доверяла другим. Она пыталась сделать всё сама, потому что... потому что она боялась. Боялась, что кто-то упадёт. Боялась, что кто-то умрёт. Как Фред. Она не говорила ему этого. Но он смотрел на неё так, будто знал. Однажды, после тренировки, когда все ушли, он окликнул её. — Мисс Уизли. Она остановилась у ворот, не оборачиваясь. — Я хочу, чтобы вы остались. Мы поговорим. — Нет настроения говорить, — сказала она. — Я не спрашиваю о вашем настроении. Она развернулась. Он стоял на краю поля, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с тем же пристальным вниманием, что и в первый день. Она подошла ближе, чувствуя, как внутри закипает гнев. — Что вам от меня нужно, Крам? — спросила она резко. — Вы пришли сюда не для того, чтобы быть просто тренером. Я знаю. Вы не занимаетесь тактикой — вы занимаетесь мной. Каждый день. Я вижу это. Зачем? Он не отвел взгляда. Он смотрел на неё, и его лицо было спокойным, почти равнодушным. — Вы знаете, что я когда-то приглашал вас на бал? — спросил он. Она замерла. — Что? — На бал. В Хогвартсе. Вы помните? Она помнила. Конечно, помнила. Он пригласил её — лучший ловец мира, знаменитый, красивый, — а она отказалась. Потому что ждала, что Гарри пригласит её. И Гарри пригласил — спустя месяц, как друга. — Зачем вы напоминаете мне об этом? — спросила она тихо. — Потому что тогда я был влюблён в вас, — сказал он просто. — Или думал, что влюблён. Вы были красивой, храброй, независимой. Я хотел узнать вас. Но вы отказались, потому что любили другого. Джинни почувствовала, как сердце пропустило удар. — А теперь, — продолжил он, делая шаг ближе, — я не влюблён в вас. Я уважаю вас. Вы стали сильнее. Жёстче. Вы потеряли брата, потеряли любовь, вы прошли через войну. И вы всё ещё здесь, летаете, сжимаете метлу так, будто от этого зависит ваша жизнь. — Потому что это так, — сказала она. — Я знаю. — он сделал ещё шаг. Они стояли в метре друг от друга. — Поэтому я смотрю на вас. Не как мужчина на женщину. Как тренер на игрока, в котором видит потенциал. Но если бы я смотрел на вас как мужчина... Он замолчал. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри всё дрожит. — Что? — спросила она шёпотом. — Тогда я бы сказал, что вы всё ещё красивая. Что вы всё ещё храбрая. Что я хочу узнать вас. На этот раз — без войны. Без дуэлей. Без боли. Джинни не знала, что сказать. Она стояла и смотрела на его тёмные глаза, на его бороду, на его руки, которые он спрятал в карманы куртки, чтобы, наверное, не коснуться её. — Зачем вы говорите мне это? — спросила она. — Потому что я не умею врать, — сказал он. — И потому что я хочу, чтобы вы знали: вы не должны быть сильной всё время. Иногда можно позволить кому-то держать вас. Он развернулся и ушёл, оставив её на поле. Джинни стояла, глядя в пустоту, и чувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. Через две недели он пригласил её в ресторан. Она сказала «да» — и удивилась сама себе. Она не знала, чего хотела. Может быть, она хотела почувствовать себя живой. Может, хотела забыть Гарри. Может, хотела просто побыть женщиной, а не капитаном и не сестрой погибшего брата. Ресторан был маленьким, тёплым, магловским. За окнами шёл дождь, а внутри пахло деревом и пряностями. — Ты изменился, — сказала она, когда они заказали еду. — Я стал старше, — ответил он. — И мудрее. — Но всё так же любишь квиддич. — А вы всё так же не любите проигрывать. Она улыбнулась. — Я не проигрываю, — сказала она. — Я просто даю другим шанс. Он засмеялся — тихо, хрипло. Джинни поняла, что впервые слышит его смех. И он понравился ей. Они говорили о многом. О квиддиче, о путешествиях, о потерях. Она рассказала ему о Фреде — и не заплакала. Он рассказал о своих родителях, которые остались в Болгарии, о тоске по дому, о том, как трудно быть знаменитым, когда просто хочешь, чтобы тебя любили. — Я никогда не была знаменитой, — сказала она. — Вы были известны, — поправил он. — Как рыжая девушка, которая танцевала с Гарри Поттером. Но вы вышли из его тени. Вы стали собой. Это редкость. Она смотрела на него через стол и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то, которым горел Гарри. Другое, новое, спокойное. — Виктор, — сказала она. — Я хочу... я хочу попробовать. С тобой. Он не улыбнулся. Он просто смотрел на неё своими тёмными глазами и кивал, медленно, серьёзно. — Я тоже хочу, — сказал он. — Но я не хочу торопить. Ты заслуживаешь, чтобы тебя ждали. Параллельно с этим, в их новой квартире, Гарри и Гермиона пытались жить. Это было трудно. Они оба не умели быть счастливыми. — Ты не закрыл крышку зубной пасты, — сказала она утром, заходя в ванную. — Я закрыл, — ответил он из спальни. — Ты не закрыл. — Гермиона, я закрыл. — Я вижу, что она открыта. Он вошёл в ванную, посмотрел на тюбик, который стоял на раковине. Его крышка была рядом, но не на месте. — Я забыл, — сказал он. — Ты всегда забываешь, — сказала она. — Ты забываешь, где ключи, ты забываешь записаться к врачу, ты забываешь, что я люблю чёрный чай, а не зелёный... — Я помню! — Ты купил зелёный чай вчера! — Потому что он закончился! — А чёрный? — спросила она. — Я люблю чёрный, Гарри. Ты опять про него забыл. — Я не забыл! Я просто... не подумал. — В этом и проблема, — сказала она. — Ты не подумал. Не обо мне. Не о нас. О том, как мы живём. Гарри стоял посреди ванной и чувствовал, как внутри закипает раздражение. — Ты придираешься к мелочам, — сказал он. — Это не мелочи, Гарри. Это жизнь. Каждый день. Ты не можешь просто игнорировать её, потому что ты Избранный! — Я не Избранный! — крикнул он. — Я просто человек! Обычный человек, который устал! Я устал, что каждый день напоминает мне о том, что я всё ещё жив, хотя многие умерли! Я устал, что ты проверяешь меня, как будто я ребёнок! Она смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. — Я не проверяю тебя, — сказала она тихо. — Я пытаюсь сделать так, чтобы мы жили нормальной жизнью. Потому что я не знаю, как иначе. Она отвернулась и ушла в спальню, оставив его стоять в ванной, с открытым тюбиком зубной пасты в руке. Он сидел на краю ванны, положив голову на руки, и чувствовал, как внутри него всё рушится. Они ссорились из-за таких мелочей. Из-за зубной пасты. Из-за чая. Из-за того, кто оставил мокрое полотенце на полу. Он не знал, как быть нормальным. Он не знал, как любить без войны. Как жить, когда не нужно никого спасать. Он вошёл в спальню. Она лежала на кровати, отвернувшись к стене, и её плечи вздрагивали. Он лёг рядом, накрыл её своей рукой, притянул к себе. — Прости, — сказал он шёпотом. — Я дурак. — Ты не дурак, — сказала она. — Ты просто не умеешь быть обычным. — Я учусь, — сказал он. — Ты помогаешь мне учиться. Даже когда ты кричишь на меня из-за зубной пасты. Она всхлипнула, повернулась к нему и уткнулась лицом в его грудь. — Я боюсь, — сказала она. — Боюсь, что это не будет долго длиться. Боюсь, что однажды ты проснёшься и поймёшь: я тебе не нужна. — Никогда, — сказал он. — Ты мне нужна. Ты — моя жизнь. Даже когда ты злишься на меня. — Я не злюсь на тебя, — сказала она. — Я злюсь на мир. На то, что мы не умеем быть счастливыми. — Мы учимся, — сказал он. — Мы учимся вместе. Она подняла голову и посмотрела на него. Её глаза были красными, но в них было столько любви, что у него перехватило дыхание. — Я люблю тебя, Гарри, — сказала она. — Я тоже тебя люблю, — ответил он. Они лежали, обнимаясь, и смотрели, как за окном начинается новый дождь. А в другом конце Лондона, в ресторане, где пахло деревом и пряностями, Виктор Крам взял руку Джинни Уизли в свою и сказал: — Я буду ждать столько, сколько нужно. Потому что ты стоишь того. Джинни улыбнулась — впервые за долгие месяцы по-настоящему. — Может быть, мы уже достаточно ждали, — сказала она. Он наклонился и поцеловал её — мягко, как будто боялся спугнуть. Конец главы 5.