Кто виноват?

Спустя полгода после основных событий.

***

Покои Люксанны Краунгард находились в восточном крыле королевского дворца Сильвермира. Феодальная монархия позволяла девушке иметь практически всё, чего та ни пожелает, из-за своей принадлежности к Короне. Высокие окна выходили в сад, где днем звенели птицы, а ночью цвели люминесцентные цветы, подаренные, как говорила сама Люкс, магами из Ионии: единственный подарок, который приняла от них Демасия, поскольку те и правда неплохо украшали сады. Потолок в её покоях был расписан руническими контурами старых защитных заклинаний, а мебель была отделана слоновой костью и позолотой. В углу горела лампа: в центре её сиял крошечный светящийся кристалл, трепещущий от прикосновения магии. Джинкс уселась на край мраморной скамьи, покачивая ногой, и уставилась на открытую перед собой книгу. — “Собрание магических рун первого рода. Об истоках внутреннего импульса...” — она прищурилась. — Кто вообще пишет такие заголовки. Нельзя просто — “Магия для чайников”? Люкс рассмеялась и села рядом, заглянув ей через плечо. По истечении полугода она сильно сблизилась с шутливой манерой Джинкс и уже не воспринимала её, как угрозу. Её мягкие локоны коснулись оголенного плеча подруги. — Это трактат жреца Элестона. Считается, что он первым связал понятие рун с эмоциональным состоянием человека. — Ага, понятно, — Джинкс ткнула пальцем в символ, похожий на змею, свернувшуюся кольцом, — вот тут написано, что руна активируется при “пульсирующем внутреннем свете”. И что, мне надо быть... счастливой? Или взбешенной? У гранаты больше магии, чем у меня, Светилка...  Штаны Джинкс уходили разноцветными заклепками к комбинезону, из карманов которого торчали платки, висюльки непонятного свойства и всегда высовывающийся острым концом к зрителю перочинный ножик. Под плотной тканью прятался замасленный топ, и отрастающие волосы держались на нескольких заколках сразу — подпаленный конец самой длинной пряди говорил о многом.  — Скорее... Настроенной на правильную частоту, — Люкс выдохнула, и в её ладони вспыхнул мягкий золотой свет. Он не жег и не слепил, а просто наполнял всё вокруг ощущением тепла и тишины, как в полдень перед грозой.  — Ого, все время удивляюсь, — Джинкс вытянула шею, будто и внутренности у Люкс должны были светиться. — Ты что, держишь лампу под кожей?  — Это просто магия света, — Люкс улыбнулась, почти коснувшись своей щекой скулы Джинкс, — у каждой магии — свой источник. Свет исходит из желания защитить, исцелить, озарить... Он исходит от веры. Джинкс щелкнула языком. Покои Люкс показались ей храмом со своим куполообразным потолком и стойким запахом лаванды. — Фу, — она скривилась, — ну конечно. Вера. Кому будем молиться? —Джинкс... Люкс сдула упавшую на глаза прядь, поправив ободок, едва удерживающий тяжесть её волос. — Ладно-ладно, не обижайся, — Джинкс раскрыла другую книгу, чуть потрепанную, с выцветшей обложкой. — “Слияние первичных потоков и роль дыхания в руноплетении”... Серьезно? Джинкс упиралась всегда: будь то — самое начало, когда еще три месяца назад Люкс затащила её в королевскую библиотеку, или сейчас, когда стражница скармливала ей любое упоминание о практической магии. Она с подозрением косилась на книги, которые по закону уже давно должны были бы сжечь. Неужели у демасийского престола есть какая-то, хоть и тайная, но капля уважения к рукописному труду?  — Это полезно. Давай попробуем. Книга выводит витиеватыми буквами: “... пусть дыхание станет стеной. Ветер не сражается — он отводит. Пропусти ярость сквозь себя, и она тебя поразит. Ветер не блокирует удар — он уводит меч. Там, где один человек кричит, другой может вдохнуть — и исчезнуть...” Возможно, глубоко внутри Джинкс прячется не свет вовсе, а ветер, и та заглушает его собственным протестом, как и душу.  — Я скорее буря, Люксик, — печально отзывается Джинкс. — Иногда лучший бой — тот, что не состоялся. Поверь. Меньше потерь... Взгляд её становится до того пустым, что у Люкс холодеют руки. Она представить себе не может, что за эту жизнь пришлось потерять Джинкс, и какую часть себя она не позволяет узнать. — Смотри, — Люкс знает, что должна пробиться через плотную ткань недоверия к живой памяти, и чертит в воздухе полукруг — тонкую линию, золотую, дрожащую, как струна,  — это простая руна, но она очищает воздух. Джинкс расплывается в улыбке, смешно принюхиваясь. — Зря ты это, Люкс, никто не пукал...  Джинкс была неисправима. Ей бы рясу шутовскую и на площадь, как в старые добрые времена, чтобы публику тешить. Люкс нахмурилась, схватив руки гримасничающей Джинкс, и заставила её отзеркалить показанное ранее движение. В глазах у той что-то вспыхнуло малиновыми угольками, отчего нельзя было не засмущаться.  Никакого эффекта, кроме собственных покрасневших щек, данная процедура не возымела. Люкс вымученно вздохнула. — Ну эффект есть, конечно. И он прямо на лицо, — Джинкс щелкает её по носу, слабо и беззлобно хохоча. — Не отчаивайся, Куколка.  Люкс уперлась взглядом в трактат.  Строчки расплывались, как густое масло, а бессилие давило на виски, как будто не Джинкс вовсе, а она сама не могла исторгнуть из себя магию. — Я не понимаю... Я чувствую её в тебе. Магию! Ты просто не веришь, что можешь! Джинкс укладывается лопатками на пол: она устала от книг, магической морали и четырех стен. Ей хочется поскорее на свободу: в порт, на рынок, к музыке, играм, верстаку с железками. Месяц назад Люкс даже комнату ей выделила во дворце: Джинкс навела там шороха, и теперь всякий раз, как туда заходит служанка, криков не оберешься. Эта мысль приносит ей хотя бы какое-то удовлетворение.  Молчание заполнило комнату, как вечерний туман. За окнами зашевелились светляки в полузакрытых бутонах цветов, и их мерцание отразилось в хрустальных подвесках на люстре. Джинкс смотрела на них, представляя далекую звезду, которую невозможно поймать. — Признайся, Люксик, ты просто втюхалась в меня сразу, как только увидела... Люкс с грохотом закрывает книгу. Джинкс вздрагивает — та и так еле дышит потертым корешком. Мать Люкс, Агата, навещавшая её в прошлом месяце, возвела глаза к великому небу, моля всех Защитников избавить дочь от якоря на шее в виде “бездомной зараженной”, и Люкс, конечно, от неё отмахнулась. Сложнее всего было с Гареном — брат был воином Бесстрашного авангарда, а в общем — относился к тем же Защитникам, что чтилось, учитывая многолетнюю и кровопролитную историю Демасии и рода Краунгардов, защищавших королей от магов испокон веков. При чем здесь была Джинкс? Она по всем параметрам подходила на роль “безбашенного мага”, от которого только и жди, что беды. Брат был неумолим. Люкс приходилось прятать Джинкс от его бдительного надзора. Что до Совета... Джинкс числилась в порту, чинила маяки. Большего Демасии пока и не нужно было от неё.  Джинкс прослыла местной сумасшедшей, и только Гарен видел в ней потенциальную угрозу.  Люкс же видела в ней — истинное воплощение чудилы. — Мы продолжим завтра. Джинкс реагирует на это заявление без какой-либо эмоции.  — Как скажешь, Королевская Искорка.  Никто бы не стал терпеть выходки Джинкс. А Люкс не просто не терпела — она наслаждалась ими в какой-то мере, пока те не начинали переходить уж слишком личную грань.  Люкс встала, гремя частью доспехов — она очень не любила с ними расставаться, сложила пальцы особым образом и прошептала — Lux et Odro. Свет под её ногами вспыхнул — золотой, густой, пульсирующий — и пополз по полу, огибая колонны, наполняя каждый изгиб узора светящейся симметрией. В комнате стало светло, как днем. Джинкс присвистнула. — Если такая хрень вспыхнет и пройдет сквозь меня, клянусь, Светлячок, что ты не выживешь... Люкс улыбнулась, не совсем уверенная, что нужно потакать “черному юмору” Джинкс. В конце концов, что-то мешало Джинкс проявить свою магию. Люкс сперва подозревала её неестественного цвета глаза, сеть вен, рассыпавшихся по всей коже, а потом дело дошло и до абсурда, например, она винила во всем неумение держать язык за зубами.  — Не попробуешь — не узнаешь.  Джинкс похлопала себя по карманам, но ничего путного не нашла, расстроилась и ухватилась за запястье Люкс, как за спасательный плот. Она выглядела такой домашней, и пахло от неё то ли корицей, то ли какой-то другой, неизвестной Люкс пряностью. Наверное, было в этом аромате что-то яблочное... Люкс так соскучилась по дому, по своему поместью, в котором раньше ощущала себя лишней — она боготворила Гарена, хотела быть воином, как и он, а не блюстительницей хозяйства. И вот — доспехи, рост и стать при ней, а внутри — дыра, ничем не заполненная с тех пор, как Кахина похлопала её по плечу, известив бедную девушку, что всему-то она уже её и научила. В Совете приходилось иногда сидеть вместо Гарена, а кучка влиятельных мужчин в мундирах и доспехах не относилась к женщинам иначе, чем к тем же магам. А она — женщина-маг. Что могло быть хуже? Чем бы она повлияла на законы?  Джинкс казалась ей такой свободной в своих желаниях и возможностях.  Люкс любила в последнее время представлять...  Джинкс дергает её за руку, призывая вернуться с небес на землю.  — Ладно, наколдовались...Ты со своей магией скоро совсем и меня, и себя изведешь, Золотая мышца! Пошли к детям, а? Сейчас самое время для “Мышеловки”! Глаза при этом у Джинкс сияют, как закат, предвещающий бурю. Люкс фыркает разочарованно, но дает себя увести. 

***

Вечерние сумерки плавали меж скромных по демасийским меркам зданий. Камни, выложенные плиткой на площади, образовывали круг, в центре которого стоял сухой фонтан с трещинами по мрамору. По краям громоздились деревянные лавки, грубые тенты, натянутые на колья, и повсюду шустро бегали дети. Они сновали, как пчелы в улье, крича, смеясь и гоняя пустой глиняный горшок вместо мяча. Нико сидел у самого подножия фонтана — в свои пятнадцать он был жутко худым, и его вечно взлохмаченные светло-каштановые волосы торчали во все стороны. Он боязливо держал гитару, потому что инструмент уже был поцарапан, но кусочки ткани, обмотанные вокруг грифа, не мешали струнам звенеть чисто, а пальцам двигаться уверенно.  — Нико! — окликнул его кто-то из трущоб. — Нико, приветики! — Джинкс зарылась всей пятерней в его шевелюру.  Он посмотрел на неё исподлобья, как недовольный жук.  Она, не сказав ни слова, опустилась на широкие ступени у входа в храмовую арку и подперла подбородок рукой. Вокруг сразу закружились дети, летящие на неё, как мотыльки на свет от пламени: шумные, босые, облепившие её с обеих сторон. Люкс устроилась чуть выше, на возвышении у ящиков с тканями и смятыми корзинами. Она наблюдала за всем из-под светлого капюшона. Нико её, по правде говоря, боялся: от неё исходил чистый свет, и даже волосы её блестели, несмотря на позднее время.  На Джинкс было смотреть безопаснее. Та со своими приколами оказалась в центре пестрого мира. Трущобы Демасии никогда, казалось, не знали такого буйства красок. К ней, смеясь, подбежала девочка — лет четырех, с копной медовых кудрей, но в неоднократно перешитом и перештопанном платье. Джинкс поймала её, усадив к себе на колени, и приподняла бровь.  Малышка едва не захрюкала от удовольствия.  — Эй! Ты что, самая бесстрашная? — Джинкс коснулась своим носом детского, больше напоминающего пуговицу.  — Меня зовут Талия. А это что? — девочка свела бровки и коснулась вен под глазами Джинкс — лиловых ободков, резких, словно нарисованных мелком. Талия скрестила руки на груди, как взрослая, требующая немедленного ответа. То ли эта девочка впервые видела Джинкс, то ли за всё это время её впервые пробрало любопытство. Люкс на возвышении фыркнула, предчувствуя очередную “сказочку”. Нико вытянул шею, потому что в свои пятнадцать всё еще был очень любопытным: не наедается пищей, так хоть историями наестся. — О, — Джинкс притворно задумалась. — Это, любопытная Талия, знаешь, что? Это следы ночных цветов — они растут только в порту и на крышах разбитых башен, то есть очень высоко, понимаешь? Я сорвала их, когда летала на метле, а они... Напали на меня! — она вцепилась в ребра девочки, отчего та взвизгнула. — О, как я страдала: у меня изо рта текла страшная и вонючая пена, голоса жужжали над головой, легкие горели от боли, и в груди что-то сжималось, ноги и руки не слушались, меня сковало намертво! Я пыталась вырваться! Но... — тик-так, тик-так... Некому было меня спасти... — Иша! Джинкс виновато ухнула, бросив мимолетный взгляд на Люкс. — В общем, любопытная Талия, вывод какой? — Не срывать цветы? — напугано пискнула девочка.  — Да. Пусть цветочки растут.  Девочка широко раскрыла глаза, вцепившись в её руку. — Тебе и сейчас больно? Джинкс запоздала помотала головой, заправив непослушную прядь волос девочки за ухо. Чья-то мать уже гоняла Джинкс взашей на прошлой неделе, и сейчас наверняка не стоило повторять свои ошибки, наводя на детей задумчивый ужас. Да и сама она вдруг вспомнила это ненавистное “мерцание”... Джинкс лежала там, на грязной металлической кушетке, изломанная, истекающая, и разум ускользал от неё, сколько бы она ни предпринимала попыток поднять свое тощее тело. Она была вся синяя от ожогов и взрывной волны. А когда фиолетовая жидкость пошла по венам...  Шиммер не лечил — он переплавлял её тело, выжигая всё слабое, и клетки начали регенерировать со скоростью, несопоставимой с нормальной биологией. Минус был — каждый орган внутри неё горел.  Вторую дозу вкололи прямо в грудную артерию. Давление взлетело, сердце ударило с такой силой...  Тогда-то её разум и начал рушиться. Психоз, вызванный шиммером, развивался быстро: цвета вокруг стали невыносимо яркими, она видела, как стены дышат, и казалось, всё тянулось к ней: столы, лампы, инструменты, её собственная тень. Она хрипела, царапая воздух, пока не онемели пальцы. — Иша, ну ты чего? —  короткостриженый мальчишка подергал её за край комбинезона. Джинкс очнулась, как от пощечины, с трудом заставив себя разжать руки на талии маленькой девочки.  — Я уже не боюсь! — гордо пробурчала Талия.  Нико знал, что нужно было сделать, и пальцы его прошлись по струнам, один, два — прерывистый ритм, похожий на цоканье каблуков по мостовой, заполнил округу. — Мышеловка! — закричал кто-то из детей, и вся детвора подхватила этот окрик, как волну, и понесла по площади. Мышеловка. Мышеловка. Мышеловка. — Игра началась! — Джинкс завизжала громче всех, едва не свалившись со ступеней храма.  Дети обожали этот наполовину танец, наполовину ловитки. Они, споря, выбирали, кто на этот раз будет “Мышеловкой”. Детская игра с элементами паники очень нравилась Джинкс.  Люкс прилегла на сваленную кучу коробок. Вечер становился гуще. — Спой нам, спой нам, Иша, — дети задергали её за руки, — песню для Мышеловки!  — Хорошо, хорошо, — Джинкс обвела толпу глазами, стряхнув с себя пыль, и Талия повисла у неё в руках — она была маленькая и в игре боялась участвовать. — Нико! Задай темп. Сейчас будем мышей гонять! Нико дернул струну, и хриплый голос Джинкс потонул в общем визге. Чтобы мышке убежать, Надо шерстку поменять, А не то без мышеловки Будет ей несдобровать... Выбираюсь понемножку На другую, на дорожку, И меняю я одежку: Мышка превратилась в кошку, Раз, два, три, четыре, двадцать — Все теперь меня боятся, Раз, два, три, четыре, пять — Время кошке проиграть! Смех, визг и беготня закружили площадь. Дети носились вокруг фонтана, будто в хороводе, и, когда Нико резко обрывал аккорды, все замирали, затаив дыхание — шевелиться было нельзя. Иногда и Джинкс подскакивала, ловя кого-нибудь за рубашку и тут же отпуская. Она была дикой, быстрой, как танец ветра. Талия бегала за ней, едва не падая от смеха.  Были и другие дети: они сидели или лежали. Кто-то не мог ходить, кто-то отставал в развитии, а кто-то просто боялся шума игры, но большая их часть подпевала Джинкс, особенно когда та принималась считать. Слепая девочка захохотала, и её испещренное шрамами лицо расплылось в радостной улыбке. Джинкс пробежала мимо, зацепив и её, чтобы ей было не обидно в своей неловкости. Один глаз у девочки был обмотан тканью, и Джинкс невольно вспомнила Кейтлин. Как сейчас там Заун? Хотела ли она знать подробностей? Всё это казалось уже таким далеким и страшным. Быть собою очень сложно, А возможно — невозможно В окружении белых мышек Даже кошка здесь заложник... Кошки-мышки, шашки-пешки, Инь и янь, орел и решка, Кнут и пряник, чёт и нечет, Кто пустышка, а кто вечен, На неведомых дорожках, Где гуляют кошки-мышки, Мы с тобой так непохожи, Словно Бог играет в фишки! Солнце спряталось за зубчатый край крыши, воздух стал прохладным. Сначала зажглись лампы в окнах, потом — огоньки в подвешенных фонарях. Над головой начали появляться звезды, и свет от них был так чист, ярок... Они играли долго, пока у Джинкс не сбилось дыхание. Дети не знали устали. Они были как вечный двигатель. — Ещё-ё-ё! — детвора посыпалась по ступеням, споря на разные голоса. Джинкс плюхнулась на возвышении рядом с Люкс, как будто та могла её защитить от несметной оравы, и смахнула влажную прядь с лица. — Всё мышата. Отвалите...  Она посмотрела вверх, облокачиваясь на плечо задремавшей Люкс, и сердце её кольнуло какой-то вечерней тоской. Оставшиеся дети, не созванные родителями, продолжали играть в жмурки.  Иша бы бегала тут, как заяц... — Ты умеешь быть другой, — тихо проворчала Люкс, с трудом разлепив веки.  Джинкс покачала головой. Она видела в детях незащищенную уязвимость, как в своей собственной душе, до того, как всё стало настолько израненным и иссечённым, что невозможно было восстановить изначальный баланс. Детей нельзя было ломать... Она стерегла их, как опасная кошка, в надежде, что убережет их от своей участи. Своим выбором она утратила возможность быть невинной, но дети хватают её за руки, ведут в эту гребанную надежду, и сил сопротивляться у неё нет. Вместо того, чтобы принимать мир таким, какой он есть — полным насилия, боли и разрушений — дети предлагают ей другой взгляд. — Шум детей успокаивает противные голоса.  Она не врала.  Голосов и правда не было. С Люкс было безопасно. Эта девушка, казалось, могла сделать всё возможное, чтобы сохранить мир. Вечно навостренный посох светился не огнем, а светом. Никто не шел по следу Джинкс, никто не хотел её смерти. Её и звали-то теперь иначе, как будто сама Иша стерла с неё клеймо, поделившись своей наивностью. Люкс погладила Джинкс по спине. В вечерних сумерках Нико продолжал тихо бренчать на гитаре.

Спустя год после основных событий.

***

Севика сидела в углу бара, растирая уставшие за день глаза. Мутную жидкость то и дело подливал в стакан Плич. Рука его беспокойно скользила по столу. Глядя на него, она чувствовала, как в груди нарастает напряжение.  — Поставка не пришла сегодня, — её разочарованное лицо плескалось на дне стакана, — Пилтовер всё контролирует, даже цвет моих трусов... Как отчищать воздух, не понятно. Эти решили, будто он и так чистый.  Плич усмехнулся, налив еще на глаз пару капель. Он всегда был оптимистом, хотя и скептически настроенным. Силко он знал только по слухам, в баре тогда работал его отец, погибший в битве за Пилтовер. Зато неплохо знал Джинкс, когда та еще была подростком... Она частенько шаталась по Зауну, “ковыряя мозг” всем, кто под руку попадется. Противная девчонка... — Неужели ты еще веришь в эту бюрократию? Они просто нас замедляют. Они заставляют нас бороться с кучей дерьма и дают лопатку и тазик, мол, гребите отходы в десять рук. Тем временем верхушка замораживает ресурсы наших людей. Зато с шиммером у них все “под ключ”... Севика поморщилась, но не возразила. В Зауне борьба с незаконным производством шиммера уже была на пике, хоть и оставалась тенью на бизнесе в некоторых районах. — Согласна. Но это не делает мои проблемы меньше. И вообще, я так и не могу связаться с Джинкс. Сколько уже писем отправила... Как вообще можно выловить её, если она не отвечает? Хоть бы пару слов написала, гадкая соплячка! Плич пожал плечами и снова улыбнулся. — А может, она того, — он высунул язык, шуточно прохрипев.  — Мозги пропил, что ли? А технику нам кто поставляет? Богиня Ветра, по-твоему? В голосе Севики звучала тоска. Она уже давно перестала ждать Джинкс. С отрубленной рукой, казалось, было проще свыкнуться, чем с отсутствием вечного хаоса. Но Севика никогда не могла просто так оставить всё, даже если это казалось бессмысленным. Ей нужно было подумать, какие пути у неё еще оставались... По стеклам бара затарабанил дождь, и она вдруг вспомнила, что оставила Муравьишку у себя.  Мальчишка снова шатался полдня по Зауну без какого-либо сопровождения. Нужно было вернуть его домой.  Да только погода явно была настроена против.

***

Узкие пустые улицы Лейнса — одного из районов Зауна, пестрели мигающими вывесками. Она свернула за угол, в подворотни. Старый кирпичный фасад был таким же простым, как и её жизнь здесь.  Муравьишка, всё еще сбившийся с ног после насыщенного дня, застал её дома уже в полудреме.  — Эй, ты что-то сдался совсем, — пробормотала Севика, плюхнувшись на диван. Достала сигарету.  Створки окна были открыты настежь, впуская в комнату влажный запах усилившегося ливня. Дым от сигареты быстро закрутился в воздухе. Дождь барабанил по подоконнику, капли стекали по стеклу, и Заун в такие моменты был особенно унылым, как будто — Силко всё еще был жив, Джинкс бродила по верхам, и над всем этим висела какая-то неясная угроза.  — Ты что, совсем загрустил? — она взглянула на Муравьишку, сидящего в углу.  Он был сосредоточен на чем-то своем. — Просто... Кейтлин, — тихо, совсем неразборчиво прошлепал мальчик своими детскими губами. — Ей так плохо... Севика поджала губы. Она знала, что у Кейтлин были свои проблемы, особенно с этой её вечной борьбой за идеалы — вот только стрелка её компаса сместилась в сторону “кочерыжки с хексетком внутри”. Никто не мог утешить эту женщину... Разве что, кто-нибудь подарил бы ей этот дурацкий двигатель, чтобы она уже успокоилась и перестала заниматься эскапизмом. Чего она не ожидала от Кейтлин, так это благородного саморазрушения. И на амбразуру Кирамман кинулась с чертежами этого полоумного Виктора...  — Еще эта Ли Юн из Ионии... — Что это еще за кличка? Кто она? — Севика уложила уставшие за день ноги на табурет.  — Я знаю? Она помогает ей с чертежами!  Севика хмыкнула. Ну Кейтлин была не из робкого десятка, как Джинкс. Скорее — как Вайолет. Джинкс шутила развязно, и иногда даже слишком, но за фасадом скрывалась уязвимость: подойди — и попрощайся с жизнью. Это была реакция на небезопасность. Когда ты ребенок и ты один в сточной яме с кучей крыс, волей-неволей научишься шипеть, как бешеная кошка. Севике ли не знать... — Ну и не волнуйся, мелочь! Ионийцы же против использования оружия, философия у них передается из поколения в поколение. Может, тебя эта Ли Юн и научит чему-нибудь... — Ты прикалываешься, Севика? Мне учителей хватает... — Нет, человек-муравей, не шучу...  Ионийцы очень спокойные, но, насколько я знаю, в Ионии множество различных сект, а секты... Это такие организации, в которых зачастую следуют противоречивым идеалам. Не знаю, стоит ли твоей крохотной башке расслабляться… Но думаю, что твоя строгая во всех отношениях мать не подпустит к себе плохого человека. Выше нос, Эйм Кирамман! Муравьишка гордо выпятил свою грудь вперед. Ему нравилось, что Севика пусть и в шутку, но называла Кейтлин его мамой. Свою родную маму он не помнил. — Если она философ — значит, она скучная. Я всегда сплю на занятиях по философии. Севика, — Муравьишка перешел на шепот, — Кейтлин выпивает... И плачет, постоянно плачет. Ей снятся кошмары. Дедушка Тобиас боится, что она может заболеть от горя. Так он говорит.  Севика вздыхает. Ни черта лучше не стало, хоть обкурись... — Напишем письмо, — она вдруг вспыхивает вся, и сигарета едва не валится у неё изо рта, когда Севика тянется к стопке смятых листков, — есть у меня один благодетель, до которого не достучаться никак... Муравьишка слегка подскочил на месте, не веря своим ушам.  — Ты хочешь, чтобы я написал? Написал Джинкс? И она ответит? Севика улыбнулась, небрежно расправляя листы. Муравьишка закашлял от дыма, попавшего в глаза.  —Если заинтересуешь её... Пусть ей будет интересно. Эта дура, — она пожевала кончик фильтра меж зубов, хваля себя за то, что не назвала Джинкс более грубым словом,  — только и ждет, что с ней в игры играть будут... Пусть она знает, что Кейтлин в опасности. Напишем так, чтобы она точно прочитала...  Муравьишка поерзал на диване от нетерпения и затих. Он не был уверен, что письмо дойдет до Джинкс, но по какой-то причине надялся, что если Севика на что-то настроена, то все обязательно получится. И почему Кейтлин и её состояние должны были заинтересовать Джинкс— тоже было не понятно. Не проще было бы ему написать, что он, Муравьишка, очень скучает и умирает от тоски? Можно было бы сказать тогда и про Кейтлин, что Кейтлин тоже умирает от тоски... Она бы точно загрустила на другом конце континента... Она не любила, когда-то кто-то грустил...  В его детской голове образ Джинкс едва ли соответствовал действительности. Она была для него сплошной магией в оболочке живого человека. В его воображении Джинкс могла все: и летать, и ходить по воде, и воскрешать мертвых, и решать любую проблему. Неужели Джинкс не справится с каким-то там двигателем? Когда письмо общими усилиями было дописано, Муравьишка выудил из кармана своих широких штанов заколку. Бронзовый металл тут же вернул Севику назад в прошлое, когда у Джинкс еще были жуткие голубые косы. Она поморщилась, встала и прошла к комоду. Горький кофеин обжег горло.  — Откуда эта дрянь у тебя? Муравьишка обижено засопел. — Сама ты такая, Севика! Это мне Джинкс подарила, когда...  Он смолк, почти баюкая бездушную заколку. Муравьишку кормили будь здоров, но вся его пухлость уходила в щеки, и напоминал он Севике детеныша какого-то мелкого грызуна. Он был страшно миленький, но её это не забавляло  — ей хватило Джинкс, её нытья, то хочу, это не хочу, и едва у грызунов отрастают зубы, она знала — крови не избежать. А чьей? Севика, конечно, всегда думала на себя.  — Оно не опасное, надеюсь? Муравьишка злобно зыркнул. Севика с ужасом подумала: “Вдруг вырастит чудовище? А я сижу с ним тут и сюсюкаюсь...”  Снова вспомнила Джинкс, и немного отпустило. Да, они пролили немало крови друг друга, но девчонка была показушницей по большей части.  Вай это тоже, кажется, понимала.  — Это заколка! Я вложу её в письмо! Она сразу тогда прочитает его! Севика усмехнулась. — Шустрый какой детеныш... Тогда нам нужна коробочка какая-нибудь... Муравьишка радостно запрыгал по небольшой комнате, подбежал к окну, едва доставая подбородком до рамы, и вытянул ладонь вперед — дождь тут же наполнил теплую выемку прохладной влагой. И как это обыкновенно бывает, сильный запах сырости, перемешанный с табачным дымом, окутал их атмосферой почти что таинственной. — Я смотрю, тебе одной безумной матери мало. Тебе обеих подавай, — тихо проворчала Севика, выискивая в куче хлама подходящую коробку.

Спустя полгода после основных событий.

***

Они лежали прямо на траве в саду дворца, и над ними в полумраке покачивались на стеблях ионийские цветы, едва подсвечивая темно-зеленые листья мягкими, дыхательными импульсами света. Цветы эти как будто могли хранить в себе вспышки закатов. — Это место, — начала вдруг Люкс, повернувшись на бок, — тут раньше был тренировочный двор. Старый. А потом, когда Дюран отказался от поста и взял обет молчания, здесь разбили сад. В честь мира. Забавно, да? Джинкс прослушала всё, что касалось некоего Дюрана. Мысль её убегала после игр с детьми. Щека Люкс касалась травы, а пальцы девушки задевали её запястье.  — Ты мне скажи, Люксик, где у вас тут прячутся маги, которых вы не казните? Вот что забавно, никак не встречу ни одного... — Джинкс сглотнула, но взгляда от темного неба не оторвала.  — Их больше, чем ты думаешь. Просто Демасия делает вид, что магии не существует, пока она не выходит из-под контроля. Маги не будут просто так о себе распространяться.  Джинкс хмыкнула. Она не любила говорить о политике. О прошлом тоже... Обо всем, что “выходит из-под контроля”... Говорить, однако, нужно было. Она это прекрасно осознавала. Люкс выдохнула и прищурилась. Её взгляд скользнул по профилю Джинкс — угловатому и острому, как лезвие. Волосы её, выгоревшие от солнца, ложились в разных направлениях, как будто ветер лепил из них что-то своё. Глаза её иногда сверкали, как два неуёмных маяка. Джинкс не была красивой в общепринятом смысле. А у Демасии он был, этот смысл. В Джинкс было что-то необъяснимое — энергия, трепет, живость, неотшлифованная яркость, от которой у Люкс перехватывало дыхание. И откуда прилетела эта диковинная птица? Неужели там, откуда она родом, все вот такие... — Ты... — начала Люкс почти шёпотом. — Ты когда смеешься, у тебя морщинки вот здесь, — она провела пальцем по уголку её глаза. — Это невообразимо интересно наблюдать каждый раз... Джинкс приподняла бровь. — Что, Светлячок? Решила меня подкатом ошарашить?  Нет! — Люкс не знала, как подобрать слова. — Просто... Я думаю, что ты удивительная. В твоей уникальности — твоя сила. Джинкс фыркнула, но не стала говорить, что слова Люкс напомнили ей о Вай. В какой-то момент, совсем ненадолго, но страх исчез. Ветер шелестел меж пальцев и зарывался устало в траву. Она не была наивна: высокая блондинка с кучкой отменных мышц явно пускала слюни на неё. Да, в Люкс была и другая сторона — сдержанность, воинская выправка, статус и богиня еще знает, что... Джинкс же выросла в Зауне...  Севика знает, что Джинкс шаталась по нижнему городу без особого дела лет до пятнадцати, а потом её затянуло в водоворот кошмаров и убийств. Силко берег её, как реликвию, и держал подальше от “мерцания”, но Джинкс... Паудер была уязвима. Бордели были на виду у половины Зауна. Джинкс видела многое. Джинкс многого не помнила. Джинкс ненавидела случайные касания и дурацкие комплименты.  Она хотела, чтобы Вай нашла её и сделала что-нибудь... То, что не мог, к примеру, сделать Силко: уберечь её от грязи. Но грязь налипла на неё толстыми комьями.  Джинкс помнит только одну свою связь: она тогда сильно много выпила, и девушка не сопротивлялась. В борделе мало кто сопротивляется — нельзя. Джинкс трясет головой, прогоняя наваждение прошлого. Девушке тогда под конец досталось. Найти бы её... Боже, извиниться... О чем она вообще? Как это стереть... Она была пятнадцатилетней соплей... Хочется рассмеяться. Кто вообще будет извиняться за её прошлое? Севика тогда отодрала её за ухо.   Джинкс вздрагивает, когда её губ касаются прохладные губы Люкс, и блондинистые волосы накрывают её, как рыбу, прочной сетью. Напряжение пробегает по телу, как разряд, и она резко выползает из-под навалившейся девушки. Паника накрывает её с головой. Никто, никто, никто, никто не смеет касаться её без прямого на то согласия! —Эй... — голос Люкс дрожит, и она садится, быстро, как будто кто-то за ними обеими гонится. — Ты чего... Прости, я не хотела тебя напугать.  Люкс почувствовала, как горячий ком подкатил к горлу.  — Ты... — голос Джинкс становится неестественно бодрым. — Ты просто немного не рассчитала угол атаки. Чуть выше и мы бы сейчас лбами треснулись — вот было бы зрелище! Джинкс не хотела грубить Люкс. Просто не могла. Она поднялась на ноги и, стряхивая травинки со штанов, старалась не смотреть в глаза напротив. Ей бы сейчас хлопушку или бомбу с цветным дымом...  — Я пойду. У меня там шестеренки, — Джинкс путается в собственных зиперах, — мусор... Кто-то же должен за ним смотреть? — Ты про порт сейчас? Ночь же уже... Джинкс наконец смотрит Люкс в глаза. Ночь? Что за чушь. Это ночь должна бояться Джинкс, а не наоборот. Теперь она злится. Она не любит быть уязвимой. Она не маленькая, бедная девочка, которую нужно спасти. Она преступница, она убивала — да, это... Это был её выбор.  Люкс ей правда нравилась. Но у этой блондинки была черта, которую Джинкс ненавидела всеми фибрами души — Люкс считала, что знает, как будет лучше для Джинкс. Этого и сама Джинкс не всегда знала.  Она хочет в Заун. Она хочет почувствовать что-то родное… Чтобы успокоиться, чтобы прийти в себя. Уткнуться в плащ Силко, говорить всякий бред без остановки, и чувствовать неприязнь Севики. О, она скучает по запаху табака… Увидеть Кейтлин, увидеть Вай… Кейтлин бы ружье из трусов сразу достала, прочертив её кишочки. Было бы славно. Она хочет спрятаться в таких далеких глазах так сильно, что и не мыслит, будто они принадлежат одному человеку. Мягкий голосок Иши мычит у ее уха, как стрекот кузнечиков. — Я вспомнила, маяки! Они же ночью светить должны, а-а-а-а... Сегодня корабли... Баржи... Суда, туда-сюда... Нужно их проверить! Потом поговорим, Люксик! Люкс выдохнула, наблюдая за неловко сбегающей фигурой.  Джинкс была похожа на игривого зверька. Но чуть дотронься, кусается или рассыпается в пыль.  Трава теперь под ней колет. Цветы источают неприятный аромат. Люкс со стоном поднимается и сама. И куда, спрашивается, она торопилась? 

Промежуточные события.

***

К югу от побережья — зыбкое, песчаное молчание. Земля дышит не воздухом, а жаром, пылью и ветрами. Подлинная Шурима — не в руинах городов и не в выжженных караванных путях, а в том, что под ними. Судно высаживает груз в старой гавани, где обломки колонн возвышаются, как гнилые зубы. Дальше — вглубь, по каньонам, пустыня. Корин уже бывал здесь... С тех пор пески сместились, и вход почти сравнялся с поверхностью. Глубже осталась только живая геометрия древних Вознесённых.  Капсулу тащить уже не так тяжело — он выкупил в Верхней Сонге платформу для перевозки. Она была похожа на те, что использовали в Секторе Ваив, между капсульными лабораториями еще до взрыва резервуара с химтуманом. Хекстек-сердцевина поддерживает пульс внутри капсулы — камни срослись с телом. Извлечь их будет не просто — осколков много...  — Ты выдержишь, — бормочет он больше себе, чем ей. Когда-то Древние для передачи памяти пользовались кристаллическими ядрами. Найти бы их сейчас, если это не сказки.  Капсула останавливается посередине храма и Корин вместе с ней. — Здесь ты пробудишься иначе, — голос храма отвечает ему гулом на его же слова. — Совершенное существо...