Пэйринг и персонажи
Метки
Описание
Сломленная и потерявшая себя Джинкс погружена в безумие, вину и отчаяние. Её навещает Кейтлин — противоречивый образ света и долга, пытающийся пробиться к остатку человечности в девушке. История принимает неожиданный поворот с появлением Муравьишки — уличного мальчишки, который своей искренностью возвращает Джинкс чувство утраченной связи с миром.
Примечания
Доска с пинами: https://pin.it/1MRlB1lWd
Автор обложки: fairy cry
Приглашаю в телеграмм-канал, чтобы не пропустить обновления: https://t.me/annavein
Как ворон глазами одурманенного голубя.
07 августа 2025, 03:06
Вставки из будущего.
***
Муравьишка находит портняжный метр, заворачивая Джинкс в клубок ленты. Она шатается на табурете, не умея ни стоять ровно, ни молчать, пока он пытается снимать с неё мерки. Свет из окон играет то в его белоснежных вьющихся волосах, то на красных от смеха щеках Джинкс. — Потуже, потуже, я хочу, чтобы в этом корсете можно было только смеяться или падать в обморок, — Джинкс щелкает пальцем по лбу Муравьишки, и тот смотрит своими темными глазами-пропастями несколько недовольно. — Ты бы не дергалась! Я все пальцы себе уже исколол! — он облизывает мизинец, на котором тут же, в подтверждение его слов, проступают капли крови. — Я стараюсь, Муравьишка... Он бегает вокруг неё, как комета: обхватывает талию, щелкает измерениями, чертит что-то в книжечке с чайным пятном. Джинкс расставляет руки в стороны, крутится, как юла, и ткань кусает её за щиколотки невидимым предвкушением. Платье спускается с плеч на манекен, как язык мертвого огня: густой, почти карминовый атлас, тонко переплетаясь с мятой индиговой тканью,мерцает в складках, отливая золотом по краям. Материал слегка меняет оттенок в движениях, будто по нему течет кровь артерий. Корсет глубокого винного, почти черного оттенка обнимает фигуру Джинкс, сшитый из сотен чуть рельефных панелей, украшенных металлической вышивкой в форме крошечных шестеренок — он держит спину как доспех, но позволяет двигаться, как будто тело соткано из дыма. Её талия, казалось, не могла быть еще стройнее, и юбка с многослойными оборками из сетчатой ткани цвета сбитого крема раскрывала при каждом движении цепочки и шнуры, сплетенные в символы. Джинкс улыбается в зеркало, как командир перед последним парадом. — Ну и где мой бал? — морщится она в отражение. Кейтлин появляется в дверях незаметно, застегивая манжеты на верхнем подкладе костюма. На поясе болтается карта. На глазу повязка. Джинкс бы пошутила, сказала бы что-нибудь стремное... Но язык не поворачивается почему-то, задушенной жабой застревая в глотке. — Ты и правда идешь в этом? — в её голосе звучит растерянность. — Мне кажется, тебе бы больше подошел синий... Муравьишка скрещивает руки на груди, сдувая невидимый пот со лба. — Будем как два синяка, Кейт-Кейт. Как будто Кейтлин собиралась идти в синем. Как будто Кейтлин вообще собиралась идти. Она не уверена, что знает, какой именно порыв заставляет её пройти в ярко-освещенную комнатку и присесть на небольшой диванчик ненадолго. Может, неостывший чай на консольном столике, до верху укрытым тканями. Чудо, что чай еще теплый и не в ниточных обмотках. Джинкс не смотрела на неё, стоя спиной, поскольку Муравьишка то и дело командовал процессом снятия мерок и примерки фасонов. И, несмотря на яркое солнце, кожа её под тонкой тканью показалась лунным светом на металлических прутьях. Кейтлин прикрыла глаза. Голова кружилась, хотя она сидела в тени и Джинкс на какое-то мгновение даже умолкла, но как раз из-за этого она и становилась ещё более невыносимой для восприятия — красота, изломанная как грозовой фронт на карте фронтов. Если бы Джинкс хотя бы единожды замерла вот так же, как сейчас, в их далеком прошлом, Кейтлин поймала бы её уже очень давно. — Ты в порядке? — вдруг тихо спрашивает Джинкс, не поворачиваясь. Тон её был легким, почти рассеянным, но что-то в нём цеплялось за нервы. Муравьишка хихикнул у ног Джинкс, на ходу вырезая что-то из плотного картона. — Я уезжаю сегодня, — Кейтлин опускает взгляд, потому что Джинкс все еще в какой-то тонкой и прозрачной ткани на бедрах и ниже. — В полдень буду в Шуриме. Испытания начнутся через день на рассвете. Джинкс спрыгивает с табурета, теряя преимущество роста, и подходит к ней, собирая пока еще торчащую во все стороны ткань. — Пески. Воины... Ты там точно найдешь кого-нибудь, кто будет терпеть твои инструкции без комментариев, — у Джинкс улыбка кривая на пол-лица. — Не читай им только лекции о линии удара. Уснут прямо на поле боя. Она стоит напротив, поправляя ткань на себе — и в этом движении что-то тревожное проступает прожилками наружу: чуть сколотый лак на ногтях тянет нити из сетчатой ткани. Джинкс вся полуобнаженная, как русло реки после дождя: складки ткани цепляются за её бедра, ключица сверкает, припудренная тенями Муравьишки, как обломок звезды, до которой Кейтлин однажды долетела, едва не умерев... У Джинкс тонкая линия шеи и на плечах красуются татуировки. У Джинкс в глазах прозрачное небо и дыхание моря, и, когда розовый оттенок наполняется по краям радужки грозовым и закатным небесным дном, она насильно моргает, возвращая кристально голубой. У Джинкс больше нет пугающих венок под глазами и на руках, хоть те иногда и проступают по ночам, когда она спит, как крохотные тени прошлого. Днем их практически не видно. Куда они делись? Куда делось её настораживающее безумие? У Джинкс теперь руки нежные, пусть даже и движения всё ещё резкие и импульсивные... Ткань шуршит. За спиной Муравьишка бурчит что-то о стежках, но звук отдален, как из другой жизни. — Это древнее искусство, — отзывается Кейтлин спокойно. — Я многому могу там научиться: как держаться в одиночку, как не теряться в пустыне, управлять своим телом. Ещё, насколько я слышала, в Шуриме добывают металлы, и, может, я найду там что-то, что пригодится нам для замены проволочного рычага в двигателе корабля— хочу сделать его прочнее. От Севики пока нет новостей, а значит — у них там всё хорошо, и я могу расслабиться, посветив время себе. Мне бы хотелось встретиться с ожидаемой опасностью...Наверное... — Звучит, как обычная неделя со мной, — Джинкс усмехается, и в свете дня её глаза становятся почти дымного цвета. Она прямо перед ней — слишком близко, слишком просто, и в этом “просто” — весь ужас. Она поднимается осторожно, зная, что резкость может или напугать, или разозлить и без того напряженную Джинкс. Кейтлин приближается, сокращая расстояние до того самого ужасающего минимума, и чуть трогает край её рукава. Смотрит перед этим в глаза, едва ли спрашивая дозволение. Если бы кто-нибудь сказал ей в прошлом, что настанет день, когда она, пусть и молча, будет о таком спрашивать зауновскую террористку — она бы мыла уши с мылом несколько дней. Но жизнь — такая изворотливая змея... — Это ненадолго. Муравьишка роняет обмотки ткани, и рулоны с характерным постукиванием катятся по полу. С головы у него падает катушка ниток. — Ты не пойдешь на бал? — Могу не успеть. Турниры там обыкновенно затяжные. Джинкс смотрит мимо, потом — чуть вверх, в потолок, где нет пронзительного глаза Кейтлин. Слова для Джинкс всегда были оружием, и она бросала их, как ножи, даже если они летели обратно в неё. Всё равно замечает, как Кейтлин слегка морщится. Она чувствует вдруг всю тяжесть ткани, как будто вместо оборок — капканы. — За Мику не переживай. Пока комиссия отпишется, пройдут недели — но почтовый ящик можно начать проверять уже на третьи сутки. Кейтлин отступает до комода, прилегающего к дверному косяку, и сгребает перчатки. Снова поворачивается к Джинкс. Та застыла и не шевелится. — Ты будешь в порядке? — Кейтлин важно это знать — ей вдруг становится нестерпимо больно видеть растерянную Джинкс посреди комнаты. — Постарайся вернуться, пока я не женюсь на Люкс из мести, — по глазам Джинкс видно, что та долго обдумывала ответ, жуя до крови тонкую линию губ. Саффи рычит, спрятанная за занавеской в углу, и Джинкс кивает самой себе за удачную формулировку. Муравьишка возится с тканью, но как будто медленнее: в его молчании вдруг появляется ритуальность — словно он чувствует, как всё в этой комнате сейчас может сломаться. Джинкс на секунду кажется старше — время на мгновение сжимается. Солнце скрывается за облако. Джинкс опускается обратно на табурет. Её пальцы дрожат, когда она цепляется за стежок на нижнем корсете, как будто это не ткань — а сухожилия, которые вот-вот порвутся. — Джинкс, прошу, давай без драмы. Это всего лишь бал. И я не хочу там быть. — Кейт-Кейт. — Что? — Кейтлин замирает у самой двери, уже готовая уйти. — Если в Шуриме найдешь фейерверки, привезёшь один? Вместе запустим... Что ж, думает Кейтлин, это компромисс. Она выходит, не закрывая двери — растворяется, оставляя комнату в тишине, от которой звенит в ушах. Муравьишка смотрит на Джинкс впервые с момента примерки тугого корсета. Он знает, что ему нужно срочно что-то сделать. Например, проводить Кейтлин, пообещать ей, что дом не разнесется по кирпичу до её возвращения, но он только и может, что наблюдать за поцокиванием когтей Саффи, ушедшей прощаться с Кейтлин за них обоих. — Может, проводишь её? — зачем-то ляпает он, вытирая тень с щеки Джинкс еще более перепачканным пальцем, и краска расползается, как будто та плакала. — Кейтлин вся какая-то напряженная. Я давно её такой не видел. Она как будто сдерживается сильно от чего-то... Джинкс зыркает на него исподлобья. Муравьишке двенадцать, но он и в пять лет уже был невероятно проницательным. — Сдерживается, чтобы не прибить меня. Я вижу, как её вывела из себя вся эта тема с балом. Муравьишка вздергивает бровь. — Кейтлин такие пустяки, как балы и приемы, никогда из себя не выводят. — О, замечательно! — всплескивает руками Джинкс. — Её раздражаю я, значит! Как всегда, впрочем... Муравьишка скрещивает руки на груди, и портняжный метр падает к его ногам. — Сейчас разозлюсь я, — он смотрит на неё, пронзая пропастью глаз не хуже тюремного надзирателя, — иди и проводи её. Я ненавижу, когда вы так расстаетесь! Что поделать, когда он такой настырный и взбешенный? Он имеет на это полное право, ведь это их негласное правило — попробовать ужиться. Или нет? Они это не обсуждали... Всё само как-то получилось. И если Джинкс двигало сперва исключительное веселье, то... Ох, Вай бы не простила ей все эти подколы и издевательства над её бесценной пилтоверской офицершей... Но теперь. Кейтлин такая заноза! Что ею движет? Определенно, не веселье... Да, Джинкс спасла её, вытащив из лап межгалактической смерти. Но что с того? Безумные поступки — это не то, что могло бы привлечь Кейтлин. Остается только он. Муравьишка. Сейчас он так походит на обиженного ребенка, что и у Джинкс сердце не выдерживает: она обхватывает его руками, прижимая к себе, треплет, как пса, по взлохмаченным волосам и целует несколько раз в висок. Муравьишка не сопротивляется. Кейтлин его практически никогда так не тискает. — Ладно, наш примиритель, я провожу... Джинкс встает с каким-то вселенским скрипом. — Только убери эти иголки с моей спины. Колются жутко...***
Пыльная тропа от дозорной башни к черте Каменного леса пролегает через старое поле с сухими травами — ветер воет, заползая за шиворот. Солнце зависло в полусне над горизонтом, решая замедлиться, утопив себя в размазанных по небу облаках. Кейтлин идет, не оборачиваясь. Ветер прижимает полы её дорожного плаща к телу, и, по тому, как напрягаются её плечи, можно догадаться — она услышала бег тяжелых ботинок прямо за своей спиной. Кейтлин не собирается ускоряться. У Джинкс за плечами всё ещё висит край неснятой ленты от корсета — он тянется за ней, как ленивый след от росчерка туманного шлейфа. Воздух жжет кожу: слишком много огня в груди, и некуда его деть. Она нагоняет её у самой черты — у серых валунов, покрытых мхом, и высоких гигантов, упирающихся кроной в небо. — Догнала, — спокойно выдыхает Кейтлин, разворачиваясь к ней. У Джинкс грудь вздымает — видно, как та не любит бегать. — Ну ты шла очень медленно, почти ползла, Кейт-Кейт, — у Джинкс язык заплетается, пока она пытается выравнять дыхание. Щека её в размазанных тенях. Она шагает ближе — камни под ногами сухо щелкают. Тропа вдруг кажется слишком короткой — ещё один шаг, и она уже в упоре. — Что ты хочешь? — Мы не простились нормально. Меня это будет гложить, — честно выдает Джинкс, и её голос, обычно раскатистый и дерзкий, кажется почти беззвучным. Пальцы цепляются за край корсета, и то ли от жары после бега, то ли от чего-то другого, но у неё будто лопаются под кожей тонкие пузырьки воздуха. И сердце — как улей. Губы у неё чуть пересохли, и в голосе всё то, чего она себе с некоторых пор перестала прощать: неуверенность и заискивающая дерзость. Кейтлин не знает, что ей делать с этим ответом, и всё, что она делает — это медленно убирает прядь волос, сползшую на повязку. Её лицо становиться острым, как лезвие — слишком красивое, чтобы быть спокойным. — Ты в этом всерьез пойдешь? — снова спрашивает она, потому что больше нечего сказать, а чувство внутри — как волна, набухающая до взрыва. — Корсет... Ты, кажется, не можешь даже дышать. Джинкс рассматривает себя, пожимая плечами. — Тут это модно... Да и талию подчеркивает... О какой моде говорит вечно разодетая в не пойми что Джинкс, Кейтлин, как ни старается, понять не может. Может быть, им с Муравьишкой на пару виднее. Эйм, выращенный по всем правилам её дома, на наряды Джинкс реагирует снисходительно. Но и он, и Кейтлин знают — Джинкс до безобразия прекрасна настолько же, насколько ей удалось собрать в себе свою уникальность по крупицам. Это стиль Паудер — оттенки голубого, фиолетового и черного. Как ворон глазами одурманенного голубя. Кейтлин сама не понимает как, но у неё вдруг вырывается целая анатомия незапланированных слов. — Твою талию и мешок подчеркнет, Джинкс. — Потому что... — вдруг резко начинает оправдываться Джинкс, но вдруг стихает. — Что? Джинкс вглядывается в чуть расширенный зрачок Кейтлин, как будто там можно найти откровенную ложь. Но с чего бы Кейтлин лгать? Слова пропадают — плотно и насмерть. И в этой тишине, звенящей между ними, её голос звучит особенно неуклюже. — Я подумала, если уж мы... ну, в смысле... — все мысли, которые Джинкс формулировала до того, как догнать Кейтлин, перемешались в тягучую патоку, а после слов последней и вовсе пообрывались, как тонкие нити. — Я же не просто кто-то там... Это как бы... Кейтлин клянется всем богам и несгибаемым войнам прогресса, что сдержанность её напряжена, как тетива. А Джинкс специально отводит взгляд, ковыряясь носком ботинка в тупорылой гальке. И что самое ужасное: Кейтлин знает, почему она так себя ведет. Джинкс боится, переживает, испытывает почти осязаемый страх за жизнь Кейтлин, и для неё это несвойственно — Джинкс не привыкла, что кто-то может переживать за неё, Джинкс ненавидит переживать за кого-то, кто старше пятнадцати лет. Где-то за этой чертой — теряется уязвимость и начинается несгибаемая воля к жизни или к саморазрушению. А признаться в этом Кейтлин— сплошная головомойка. И когда Кейтлин спокойно спрашивает: “Ты будешь в порядке?” Джинкс не может спокойно ответить: “А ты?”. Потому что однажды уже доставала её из места, в котором любой крик о помощи глохнет под давлением пространства и скорости. Кейтлин подходит ближе, чуть хмурясь. Она за этой утро обзаведется парой тройкой новеньких морщин. Джинкс тянет шею вверх, на миллиметр — как будто ждет, что ей плюнут в лицо, не иначе. Лет семь назад, может быть, так и было бы. Но не сейчас. — Я не дёргаюсь. Давай. И Кейтлин получает разрешение. Но бить или плевать она не собирается. Она прорывается через собственное сопротивление, и от этого момента исходит ощущение внутренней борьбы. Кейтлин прижимает Джинкс к себе — и Джинкс на мгновение будто теряет опору: руки у неё зависают в воздухе. Грудь вжимается в корсет, и тот скрипит металлом, натянутым до предела. Джинкс сдавленно хихикает — от неожиданности, боли и странного, непривычного счастья, как будто она приземлилась всем корпусом в бинты. — Эй-эй-эй осторожнее! Он рассчитан на пафос, а не на физический контакт! — Джинкс пищит, но не вырывается. — Хрустнет — и я лопну, как гребанный шарик с сюрпризом. Кейтлин не отпускает, но хватку ощутимо ослабляет. Щека её касается плеча Джинкс, и вздох звучит в самое ухо. — Хорошо. Время складывается, как носовой платок, и кладется глубоко в карман. В далеке звучит лай Саффи, выпущенной Муравьишкой. Кейтлин хочет запомнить тепло под лопатками, как то, что она помнила в полубреду в капсуле корабля. — Не ревнуй к ней, — шепчет Джинкс, видимо, извиняясь за неуместную фразу с Люкс. У Джинкс смешинки в глазах. Джинкс больше не ребенок, за которым нужно бегать. Она больше не убегает. И кажется... Почему-то Кейтлин кажется, что и не убегала она никогда. Она всегда была с Зауном, с Кейтлин, и еще раньше — с Вай. Всегда находила, когда чувствовала, что нужна и без неё никак не справиться. Наивность на прощение могла только временами раздражать и откровенно злить. Но в остальном. Джинкс теперь в праве выбирать эту жизнь. И Кейтлин не может сказать: “Ты не заслужила”. Оно всё осталось в прошлом, как разбитый калейдоскоп перевернутых стеклышек. И на каких-то из осколков можно даже увидеть Вай... На секунду. Но этого достаточно. Кейтлин отступает, и на губах её играет легкая тень, потому что повязкой она зацепилась за заколку Джинкс, и та чуть съехала наверх. — Еще бы чуть-чуть, — снова шутит Джинкс, — и мои ребра вошли бы в моду отдельно от платья... Птичий визг пронзает тишину. Ничего уже не хочется отвечать, лишь бы не продлевать это странное чувство. Кейтлин качает головой, прежде чем уйти в лес, помахав Муравьишке где-то далеко за спиной Джинкс. Джинкс садиться на валун, обнимая колени. Довольная Саффи, обнюхивая каждую травинку, по-собачьи щурится на неё, прежде чем присесть в многозначительной позе прямо на то место, где только что стояла Кейтлин. Джинкс дергает носом, недовольно уставившись в исчезающую за деревьями тень. — Веришь, Саффи, нет, но я тоже хотела ей в душу нассать, — Джинкс прячет лицо в руках и коленях, — но не смогла... Кейтлин окончательно скрывается за каменными выступами, ведущими в порт. Саффи взрывает лапами землю. Поглядывает на Джинкс, бегая вокруг собственной лужи. Ветер поднимает атлас ленты, как воздушного змея. И прощание кажется Джинкс невыносимым. — В пустыне же безопасно, да? Джинкс постарается об этом больше не думать.Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.