Кто виноват?

Эта история посвящается Джинкс Кирамман, которая преодолела собственное проклятие и стала Богиней Ветра.

***

Волосы — нескончаемые реки, незапятнанные кровью. Кейтлин знает, что это не так. Джинкс раскачивается в камере своего пока что временного прибывания, одинокого заточения, потому что ни одного стражника на сотню метров не видно. Кейтлин приходит бесшумно, но это, увы, не делает её невидимкой. Фиолетовый глаз, как больной в конвульсии, мечется-мечется из-под сложенных рук, пока не останавливается на ней и не замирает, чтобы прямо через секунду плавно изучать до бестолковых мелочей. Кейтлин видит, как непрямые лучи солнца из маленьких окон выдают безразличие девочки с голубыми, как у сказочной принцессы, волосами. Как будто Джинкс ждёт бессмертного рыцаря, который победит дракона внутри неё. Но никаких драконов, кроме её тающего безумия, нет. — Убей меня, — голос хриплый и умоляющий. В глазах океаны слёз. У Кейтлин стучит сердце, и она почему-то уверенна, что Джинкс слышит его неровный ритм. Джинкс потеряла мир. Она познала мир и потеряла его. — В этом нет твоей вины. Ребенок тебя защищал, — Кейтлин выдает это сухим голосом, будто нарочито пытаясь казаться спокойной. — Иша, — Джинкс, наконец, поворачивается к ней корпусом. — Её звали Иша... А меня звали Паудер. — Я знаю только Джинкс, — также сухо бросает Кейтлин, а потом уходит, растворяясь в темноте коридора.

***

Руки у неё грязные как в прямом, так и в переносном смысле. Лицо наверняка липкое от слёз. Она плачет постоянно. Первые пару часов после того, как попала в камеру, Джинкс металась диким зверем, билась о решетку и даже, кажется, теряла сознание несколько раз. Миротворцы, поначалу приставленные к ней, боялись даже дышать рядом с камерой. Кейтлин хмыкает под нос, посещая камеру уже в пятый раз. Джинкс полна сил, но червоточина внутри неё связала её по рукам и ногам. Зайди туда кто-нибудь с оружием, она выхватит его только с одной целью — пустить себе пулю в лоб. — Нравится то, что видишь, — Джинкс утыкается в колени чумазым лицом и едко добавляет, — Кексик? Она провокаторша, держит в уме Кейтлин. Джинкс до трусов разденется, если нужно кого-то извести. — Не очень, — Кейтлин приближается, как свет, который невозможно погасить надолго, — к чему это всё? Ты разве клоун? Джинкс откидывает голову назад, но не улыбается, как сделала бы раньше. — Пилигрим, — она выдыхает это слово дрожащей гортанью. — В заточении... Хуже для пилигрима не придумаешь, — Кейтлин скрещивает руки, выдыхает и садится на корточки у камеры. Джинкс, как райская птица, подбирает под себя ступни, скукоживается, но к Кейтлин поворачивается всем корпусом. Смотрит бездной фиолетовой. Губы потрескались. Капилляры в глазах полопались, а венки повздувались от напряжения. — Ты сожалеешь? Джинкс моргает, заторможенно открывая рот. — Да. Но что это изменит? — Девочка сейчас в лучшем месте, Джинкс. Кейтлин всегда утешает, даже если сильно кого-то ненавидит. Она должна нести свет, а не подавать тьме надежду. — Её звали Иша, — по слогам тянет Джинкс пустым безжизненным голосом, — а меня звали Паудер. Джинкс нет уже давно, она мертва! Кейтлин усмехается. — Как у убийц всё просто, — она встает, жалея, что опустилась до уровня заключенной, — достаточно убить своё альтер-эго и ты уже другой человек. Кейтлин уходит, разозленная больше, чем обычно.

***

У Джинкс угловатые плечи, тонкая талия, выступающие от голода позвонки. Она не ест ничего из того, что ей приносят. Она не собака, которая будет лакать из миски, сидя в большой клетке. Она и кусаться-то уже не может. По потолку в камере гуляют блики, гоняются друг за другом, играя в ловитки — это от стекол разбитой нечаянно бутылки. Джинкс касается своих ступней, пальцев ног, напевая какую-то песенку до маразма глупую. У девочки был свет, кометный яркий свет, У девочки был дом из бесполезных звёзд, Кейтлин в этот раз действительно остается незамеченной какое-то время, скатываясь по стене в самом темном углу. У девочки был сон из теплых нежных рук, У девочки был друг, у девочки был друг... — О чём ты жалеешь? — Джинкс вздрагивает, напуганная тем, что не заметила Кейтлин сразу. Плечи её опускаются медленно, как курок под пальцем неопытного мальчишки. — Что я сломанная, — хрипит Джинкс, — что люди, которых я люблю, умирают. Меня нельзя любить... Кейтлин уже слышала это. Она знает, что Джинкс не говорит всего. Она знает, что есть что-то еще. Джинкс двигается ближе к темному углу камеры, скрывая всё своё тело в холодной мгле. Но волосы, яркие, как океанская волна, остаются на свету. Протяни руку — прилив смоет с тебя всю грязь и боль. — Что из-за меня тебе пришлось лишиться мамы, как и мне Иши, — Джинкс ковыряет ногтем шершавый угол стены, и слышно, как сыплется бетон. Всё не то, думает Кейтлин. Сожаление слишком пустое. Всё в прошлом. Джинкс вздыхает глубоко, как умирающий синий кит. — Что я больше не чувствую к тебе ненависти, Кейтлин Кирамман. Чувствовать её было проще, чем ощущать тоску размером с канализацию Зауна. Кейтлин всё же выходит из тени на свет. — Тогда мы обе сожалеем об одном и том же, Джинкс. Джинкс не шевелится. Волосы змеями ласкают её худо тело. — Нет никакой Джинкс... Кейтлин уходит молча. С этой девчонкой беседы всё равно что диалог со стеной.

***

У Кейтлин до зуда под кожей желание убрать уже эти вездесущие волосы: спалить, отрезать, перевязать тряпками. Они мозолят глаза. Такие яркие, вырвигзлазные. Джинкс редко встает. Больше сидит, качаясь туда-сюда, как маятник. Иногда, если уж и поднимается, то бродит по камере на цыпочках пьяными зигзагами. И падает... Как сломанная кукла, у которой отрезали веревки, и лежит — головой к стене, ногами к решетке. — Ты совсем не собираешься есть? Ты собралась умереть? — Кейтлин тревожно, и нет никаких ориентиров. Джинкс задушенно хмыкает, и в этом звуке прослеживается такая глубокая ирония, что хочется выйти в окно, лишь бы не ощущать себя дурой. — В точку, — она поворачивает голову к Кейтлин и теперь глядит так просто, словно на близкого человека. Темные круги расползаются у неё под глазами грозовыми тучами. Облака-татуировки пыльными пятнами сосут тонкую кожу. Её хочется отряхнуть, но не потому, что жалко, а потому что человек, у которого был мир, не должен умирать так грязно и бесполезно. — Я позову врача, — но не двигается с места, продолжая считывать эмоции на безэмоциональном лице, — если не будешь есть, в тебя это будут вливать. Тебе еще перед судом отвечать, Джинкс! Джинкс бьет кулаками о грязный пол. — Джинкс больше нет! Кейтлин очень хочет схватить Джинкс за волосы и хорошенько встряхнуть. — Я не настолько доверчивая... И уж точно не настолько терпеливая, думает Кейтлин, покидая темные тюремные коридоры.

***

Когда она приходит в седьмой раз, камера открыта. Два человека суетливо что-то подают третьему, склоненному к самому полу. Кейтлин ускоряет шаг, преодолевая порог темницы. Врач судорожно бьет безвольно лежащую и хрипящую Джинкс по спине. Стук отлетает от стен тупым эхом. — Что случилось? — Кейтлин бросает взгляд на рассыпанные у ног Джинкс белые таблетки. — Что вы ей дали? — Хотели дать, но она выхватила их, — мужчина задыхается при ответе, точно бежал целую милю, — выхватила и... — И съела большую часть, — заканчивает врач, делая несколько коротких ударов, — нужно срочное промывание, но она подавилась и прямо сейчас задыхается. Не могли бы вы надавить ей на живот? Кейтлин морщится, но скорее по привычке. Сколько раз её передёргивало от вида этих выступающих позвонков и грязных голубых прядей? Не счесть... Она обхватывает Джинкс поперек живота, и тот испуганно дергается в её ладонях, как живой кролик. Нежный, ничем не защищённый и ужасно пустой... Она давит, желая то ли помочь, то ли причинить боль. Джинкс, наконец, кашляет. Несколько таблеток вместе со слюной вылетает на пол. Она шумно дышит носом. Врач мгновенно встает, тут же вспоминая, кого только что спасал. — Мой долг спасать, но некоторым лучше умереть, мисс Кирамман, — он отряхивает свой костюм, поправляет манжету, убирает мокрые пряди со лба. — Я сама решу. Спасибо, — Кейтлин провожает мужчин молча, не двигаясь, пока шаги совершенно не удаляются. Присаживается рядом с Джинкс. У той из носа течет кровь. — В чем он не прав? — спустя минуту хрипит девчонка. — Я везде виновата... Кейтлин обводит взглядом грязную и вонючую камеру. — Вину не смертью нужно искуплять, Джинкс. Джинкс впервые не отрицает своего имени.

***

В восьмой раз она приходит, чтобы действительно договориться, потому что Джинкс вот-вот да и отдаст душу неоновому богу. — Я тебя отпускаю, но ты идешь со мной и не пытаешь самоликвидироваться, — Кейтлин протягивает ладонь и сравнивает этот жест с протягиванием руки в клетку с диким зверем, — если, конечно, желаешь хоть какого-то искупления... Джинкс ковыряет ранку на коленке, дует на потекшую кровь и рисует остывшей краской узор в виде цветка. Так по-детски, думает Кейтлин. Но кто бы научил Джинкс вести себя адекватно? — Они всё ещё есть, — Джинкс стучит кулачком по черепушке, намекая на голоса, — я им не соперник. Кейтлин чертыхается: ну почему ей всегда достаются девчонки со сложным характером? У Джинкс под рёбрами заводы едва сдерживаемой боли и один маленький ящик бешеного сожаления. В её глазах нет больше безумия — абсолютный штиль, но такой, какой бывает после сильного цунами: обломки, тела, грязь и холод. Но щёки сухие, а значит, она не плакала. — Так сделай последнее усилие, — Кейтлин глотает слюну, которая встает поперек горла, — мы готовимся к войне, и нам впервые нужно твоё безумие в сочетании с гениальностью. Джинкс почти хрюкает от смеха, падая на пол и выставляя пятки к потолку. — Сосите... Хрип почти неслышный, но Кейтлин улавливает этот едкий голосок. Она одергивает руку. Уходит молча, даже не зная, что чувствует больше — злость, негодование или пустоту.

***

В девятый раз приходит не Кейтлин. Джинкс принюхивается. Пахнет замызганным детством... В глазах щиплет. От слез, конечно! Джинкс плачет, плачет, плачет, плачет... Неужели?! Теперь мелкая козявка будет приходить к ней крохотным образом, огромными глазами и этим запахом. Будет молчать, сколько не проси сказать хотя бы слово! Джинкс воет в пустой камере — стены плывут, омываемые слезами. Мир удваивается, утраивается и скачет живыми тенями вокруг камеры... По ощущениям проходит целая вечность. Она вздрагивает, когда закатный луч целует её в красное от истерики веко. Она вся дрожит, но глаза, ужасно опухшие, открывает. Луч такой тёплый, почти красный, впервые за всё её пребывания в этой камере. Джинкс ластится к нему котенком. Хочется его погладить... Она пугается, отрывая голову от пола. На неё смотрят черные глаза, как донья зауновских труб, такие большие и обрамленные по-девчачьи длинными ресницами. Вот от кого пахло замызганным детством! — Эй, мелочь! — Джинкс хрипит, сдерживая новый поток слёз. Эти слова так просто вырываются и так непривычно, как будто прошло много-много лет с тех пор, как она вот так же обращалась к Ише. Совершенно худой мальчик сидит поодаль от решётки, ковыряя палкой трещины в бетонном полу. Он смотрит на неё немного отрешенно, как буто обезьянка, которую принесли и посадили в соседнюю с тигром клетку. На нём майка и потертые штаны, на голове голубая повязка-платок, из под которой торчат в разные стороны белые пряди волос, но с левой стороны их почти нет, как если бы у него был выбрит висок. — У тебя есть имя? — Джинкс подбирается, подползая к самой решётке. — Меня зовут... Она запинается, но мальчик уже заинтересован. Он младше Иши, но явно ненамного, а, может, просто росточком не вышел. Встает он уверенно, прежде чем подойти поближе. — Джинкс... — всё же заканчивает она, понимая, что в который раз совершает глупость. — Муравьишка, — шепчет мальчик. Джинкс ухмыляется. — Говорящий, значит? — скорее утверждает, чем спрашивает. Мальчик протягивает ветку, касаясь острым концом голубой пряди Джинкс. — Почему ты их не заплетешь? — уже не шепчет Муравьишка. — Тебе удобно? Джинкс потупляет взор, будто впервые видя свои волосы. Вся камера сплошь океанический залив. Она сидит молча какое-то время, разглядывая голубых змей. — А-а-э, — она действительно впервые замечает, что волосы распущены, — хочу их обрезать... Смеётся, от чего стены дрожат страшным эхом. — Принесешь ножницы? — она не смотрит на мальчика, боится, что в её глазах ребенок увидит отчаяние и ложь. — А то самой мне никак... Муравьишка чешет грязную щеку. — Тебе не жалко их? Джинкс мотает головой. — Со временем устаешь жалеть... Муравьишка встает отряхиваясь, смотрит за поворот, будто видит кого-то, сжимает пальцы рук и переводит взгляд то вдаль, то на Джинкс. Ему отвечают недоумением. — Уходишь? — Джинкс облокачивается на решетку. — Ну... Если длинноногая особа снова тебя сюда подошлет, то пусть хоть ножницы передаст... Отряд циркачей... Мальчик шаркает голой ступней. Смотрит какое-то время, надеясь поймать малиновый взгляд, ласковый, как зимнее утро, но не ловит. Муравьишка уходит, кажется, всхлипывая.

***

На следующий день терапия повторяется. Джинкс хочется плеваться. Муравьишка тихо подходит к решётке и так же тихо садится возле неё. Дремлет какое-то время, уже потерявший хоть какую-то надежду, что Джинкс к нему повернется. Джинкс поворачивается. — Ножницы принёс? — Мне не дали, — обиженно бросает Муравьишка. — Ещё бы, олух, — она пинает воздух в камере, но к Муравьишке подходит. Джинкс жует губу, не зная, ни с чего начать, ни о чем говорить. — Я вот не пойму никак, это ты моя нянька или я твоя? — она протягивает руку, удивленная, что мальчик не отшатывается и даже не вздрагивает, и поправляет съехавшую набок повязку. — У тебя что, семьи нет? Муравьишка открывает и без того огромные в пол-лица глаза. Таращится на Джинкс, как на таракана. — Только сестра была. Джинкс хмурится. — Была? Муравьишка кивает, пожимая плечами, а в глазах стоят черные рубины слёз. — Убили, а потом всё взорвалось и я потерялся. Было много дыма и чужих стонов. Я бежал в карьеры. В груди всё болело от взрывов. Меня нашли Миротворцы, но я никому не нужен теперь совсем. Все заняты войной. У мальчика была хорошо поставленная речь, он не путался в событиях, как делало большинство детей его возраста, и он скорбел по близкому человеку, как взрослый, сдерживая слёзы и боль. Джинкс перед ним показалась самой себе маленькой девочкой. — Я тоже потеряла сестру, — она горько усмехнулась, — вечно с этими сестрами всё не так... У Муравьишки был понимающий взгляд. Это то, что нужно было ей. Он разделял её эмоции. Не пытался придумать утешающий финал. Знал, что его нет. — А тут зачем? — Джинкс не унималась, пытаясь пробиться сквозь пелену бреда. — Потому что тебе нужен мир, — тихо прошептал мальчик. Джинкс уставилась куда-то поверх макушки Муравьишки, пока не почувствовала маленькую детскую ладонь на своей щеке, которая собрала очередную порцию слёз. — Ты много плачешь, — Муравьишка нахмурился, — лицо раздуется и будет не-кра-си-вым... Джинкс впервые засмеялась сквозь слёзы. Слёзы боли засияли на свету.

***

Муравьишка теперь приходил по два, а то и по три раза за сутки. Рассказывал смешные истории про Миротворцев, говорил о том, как ему страшно, потому что все кругом постоянно шепчутся, а на улицах усиливается охрана. — Меня вчера побили мальчишки у городской стены, — Муравьишка демонстрирует синяк на правом плече, — я укусил одного и сумел сбежать. Чуть сердце в пятки не ушло... Джинкс слушает и не слушает, но дышится теперь легко, голосов нет... Она встает медленно, как переломанное во всех суставах существо, копошится в темном углу камеры, а потом выходит к Муравьишке на свет. — На, держи, — она протягивает ладонь с аккуратной металлической резинкой, на которой неровными буквами красуются буквы её имени, — заколи свои космы, чтобы не торчали. Ты молодец! Если есть зубы, нужно показать, что умеешь кусаться... Но только зубы! Никаких взрывчаток, бомб и ножей, усёк? А то я с тобой общаться перестану! — Тебя отсюда выпустят же? — Муравьишка смотри наивным ребенком, каким на самом деле и является. — Я свожу тебя в бар, где работала моя сестра. Там можно смешивать разные вкусы соков: есть фиолетовый — голубика и виноград, есть... — Эй тормози! — Джинкс машет на него рукой. — Я в камере, а не в отеле, мелочь! Боюсь, эта обезьянка, — она указывает на себя пальцем, — должна оставаться в клетке. Муравьишка печально оглядывается. Камера почти темная, лишь у решётки гуляет свет от маленького окна. Он крутит в ладошке металлическую заколку, подносит к белым прядкам, пытаясь их прилизать. — Подползи поближе, — шепчет Джинкс, — ты никогда не заплетался? Муравьишка с радостью преодолевает расстояние. — Сестра меня стригла, но они быстро отрастают, очень-очень быстро... Она обтирает грязные руки о такие же грязные штаны. Хватается за белые локоны, мнет их пальцами и отмечает, что они шелковистые, несмотря на то, что торчат иголками. Она ловко переплетает их в одну косичку, защелкивает заколку. Играется с кисточкой на конце, отдавая дань Ише, приглаживает макушку, поправляет повязку, и чувствует, как сердце сжимается, сокращается, скукоживается, наливаясь кровью. Это злость на всех и на себя за детскую боль и счастье, отнятое войной. Глаза наливаются розовым и гаснут, гаснут, гаснут... — Спасибо, — мальчик неловко забирает свою косичку из рук оцепеневшей Джинкс. — Больше всего я теперь боюсь терять то, к чему привыкаю, — Джинкс скручивается, — ты должен это знать... Ты должен беречь тех, кому дорог. Муравьишка крутит косичку в руках, разглядывая надпись на заколке. — Я никому не дорог. Джинкс молчит, сопя в сложенные руки. Она протягивает руку сквозь решётку — два пальца в немой просьбе предлагают что-то Муравьишке. Муравьишка распознает этот жест так легко, как только может ребенок. Он протягивает руку в ответ, сталкивая их пальцы в крутом жесте. Серый мир камеры не становится цветным, но черные глаза Муравьишки горят, как бусинки, в них играет, переливаясь, жизнь. Джинкс считает, что за жизнь, пока она еще есть, стоит побороться.