Пэйринг и персонажи
Метки
Описание
Сломленная и потерявшая себя Джинкс погружена в безумие, вину и отчаяние. Её навещает Кейтлин — противоречивый образ света и долга, пытающийся пробиться к остатку человечности в девушке. История принимает неожиданный поворот с появлением Муравьишки — уличного мальчишки, который своей искренностью возвращает Джинкс чувство утраченной связи с миром.
Примечания
Доска с пинами: https://pin.it/1MRlB1lWd
Автор обложки: fairy cry
Приглашаю в телеграмм-канал, чтобы не пропустить обновления: https://t.me/annavein
Болезненный рывок
04 мая 2025, 11:43
***
Если долго сидеть в воде, то кожа становится волнистой, скукоженной, вся в бороздках, прямо как мозг. Кожа начинает мыслить, вдыхать и выдыхать, в кои-то веки не обвиняя на разные голоса накопитель внутри черепной коробки. Сотни разноцветных мячиков от пинг-понга перестают ударяться об испачканный кровью кафель и плывут, качаясь на воде, как тихие морские птички, и их можно не считать, ими можно любоваться. Несвободные голоса кричат постоянно и надрывно, просят сделать страшное и плохое, чтобы освободиться, но Джинкс знает, что они лгут — они не покинут её, как паразиты, поделившиеся на сотни дочерних клеток. Смотреть в глаза и думать, что они настоящие, — бред, но она смотрит: они черные, пурпурные и иногда совсем голубые, как васильки или зеркала. В них и она сама, только искаженная, ещё более угловатая, чем она есть на самом деле. Она ныряет в позе эмбриона глубоко-глубоко. Вода — временное спасение. Дофамин скачет прямо под потолок, и симптоматика проявляется с удвоенной силой: руки не Джинкс, ноги не её, сердце в груди — железяка без заряда, проводки искрятся-искрятся и никак не вспыхнут. Голоса слизали её имя с чужого языка, а потом зарычали, как дикие звери. Так монстр вспоминает, что кровь только тогда вкусная, когда ты сам её пускаешь. Рычащее и торчащее во все стороны искаженное и полубожественное колесо из тысячи разноцветных линий, пытающихся нанизать её, как бусины, на верёвки, перевязать, скрутить и повесить трепыхаться марионеткой. И Джинкс то податливо улыбается, то вполне осознано уворачивается от их трепыхания. — Не-е-е-т, — она чувствует, как хрипота, подобно рыбной кости, останавливается на полпути в горле и царапает слизистую. В лоб прилетает смоченный тряпкой. Хлипкий “чпок” раздается у самого уха, и по щекам, в нос и дальше, обогнув уголки губ, скатывается противная, прохладная вода по всему лицу. И жар отступает. Джинкс ощупывает пространство. Пальцы саднят, ими больно шевелить даже в воздухе. И когда это она только успела так обессилеть? С ужасом обнаруживает, что она не в воде, а в кровати, и шелк одеял удрученно впивается в лопатки. Голоса в голове деформируются в звуки шагов, ровных, однотонных, как стук по старым клавишам. Над ней склоняются, и Джинкс сжимается, как зародыш, готовая к бегству, потому что терпеть не может унизительное положение перед кем бы то ни было. Щек, шеи и плеч касается кончик кисти: он щекочет, вызывает порывы смеха, и рот её кривится в подобии выстраданной улыбки. На её коже рисуют узоры — она следует за чьей-то рукой. Огромные, то тонкие, то толстые линии обходят каждую венку, напрягшуюся в ожидании ужасного. Но она не связана — и это один из секретов по возбуждению у неё доверия. — Иногда я догадывалась, что мне придется тебя латать, — голос мутной жижей затекает в уши Джинкс, — но делать это вживую — всё равно что сдаться какой-то части себя... Ты должна знать, что это неприятно. Джинкс знает, кто это. Иногда совсем не обязательно различать голоса. А Джинкс их уже давно не различает. Разучилась как будто бы. — Тебя бы я латать не стала, — хрипит, несмотря на комок, перекрывший половину дыхательных путей. Его стыдом ещё называют, вспоминает Джинкс. Кисть сперва замирает на какую-то долю секунды, но лишь затем, чтобы в следующую — надавить чуть сильнее. — Как жаль, получается, что я не такая... Сука...***
Приходит она в себя по лоскутку за раз, как древнее мумифицированное существо. Впрочем, это даже нельзя назвать пробуждением. Это похоже на душевную агонию: Джинкс вскакивает, рвет ткань постельного белья, сбрасывает всё, что видит, с резных комодов, и склянки с лекарствами, мазями и какими-то порошками сыплются на пол, разбиваясь разноцветными осколками. Она ходит туда-сюда, наступая на них, и кровавая дорожка следует за ней по пятам. На стенах кое-где тоже остается кровь и грязь. Джинкс дергает ручку и осознает, что доверие к ней закончилось там же, где закончилась кровать, на которой она лежала. Сил кричать не было, а плечи и ноги сильно тряслись. Она опустилась посередине спальни, безвольно уронив руки по обеим сторонам от себя. Выпрыгнуть что ли в окно? Сделать себя ещё большей калекой, чтобы убили хотя бы из жалости. Свет в комнате был пронизывающе ярким, и глаза поднимать совершенно не хотелось, но она сделала этот невыносимо болезненный рывок. И встретилась с глазами напротив. Муравьишка, словно оправдывая своё имя, сидел на подоконнике неподвижно, будто статуя, и Джинкс в первую секунду спутала его образ с галлюцинацией. Мальчик испуганно посмотрел на неё. — Теперь понимаешь, почему меня в клетке держали? — смеется нервно, находя силы на несгорбленную позу. — Ты злишься? — Муравьишка опускает ноги, которые он прижимал к себе до этого. — Тебе здесь не нравится? Джинкс он напоминает один большой белый пузырек, стоит подойти поближе, и, наверное, можно его проткнуть. — За решеткой было больше воздуха... Она не помнит, как здесь оказалась. Может, её всё-таки чем-то опоили? Она рассматривает мерцающую пудру, рассыпанную по полу. Цвета переливаются на солнце. К Джинкс возвращаются головные боли. Мальчик теребит в руках косичку с заколкой и отодвигается в самый угол, между подоконником и стеной. Он тот ещё молчун, между голосами в голове думает Джинкс. Он, как на грех, ей сюда послан! Если Кирамман думает, что таким образом наказывает Джинкс, ковыряя вспоротое брюхо кончиком перышка, то зря. Её сейчас только к обрыву можно подтолкнуть. Глаза у Джинкс становятся дикими. Она чувствует мерцание под кожей, как толстую, разжиревшую змею. Подскакивает внезапно даже для самой себя, ничего ровным счетом не планируя, как будто на самоубийство можно решиться за секунду. Бежит через всю комнату, хватает с пола огромную расписную вазу и бросает её в витражное окно. Окно разлетается, попадая осколками и в саму Джинкс, и в Муравьишку, зажавшего руками белокурую голову. Джинкс дышит полной грудью, забывая, кажется, выдыхать. В груди что-то лопается, как мыльный пузырь, и она облокачивается руками о бортик подоконника, пока ветер обволакивает её всю. С губы стекает кровь. — Джинкс! — дверь отворяется, являя обезумевшую фигуру Миротворца. Джинкс даже не оборачивается, только поводит плечом, отмахиваясь от чего-то невидимого. Кейтлин преодолевает расстояние, с шипением отмечая, что весь пол в осколках и крови. На её обуви остаются мелкие острые стеклышки. Она не трогает Джинкс, не говорит с ней больше, только срывается тенью мимо неё, хватая ребенка на руки. Муравьишка весь трясется, вырываясь ужом из её рук, но Кейтлин смотрит на него строго, и запал у него пропадает. Она стоит на почтительном расстоянии, сжимая мальчишку, и ждет, пока Джинкс очнется от своего транса. Джинкс заставляет ждать совсем недолго. Скованное тело становится мягким, плечи опускаются, дыхание выравнивается. Весь подоконник заляпан кровью. Она поворачивается к ним. У Муравьишки всё плечо и шея в крови, за ухом торчит осколок, маленький, как заноза, но на солнце блестит, как самая яркая звезда. Его черные глаза, как у жука, смотрят на неё, полные слез. — Я... не хотела... — Джинкс кривит губы, готовая разрыдаться. — Это всё, что ты можешь сказать? Ты жестока! Я дала тебе комнату, даже охрану не приставила, а ты тут всё разрушила и едва не убила ребенка! Нет такой клетки, Джинкс, чтобы сдержать твоё сумасшествие! Джинкс перестает морщиться, и голос её становится на тон ниже. — Если зверя держат в клетке, значит, он для чего-то нужен. Иначе давно бы уже убили. Кейтлин сводит брови, подтягивая сползшего мальчика к груди. — Обычно бешенство не лечится, — взгляд Миротворца гаснет, она отворачивается от налитых пурпурных глаз, — я приведу врача. Кейтлин уходит, и стук её ботинок контрастирует с хрустом стекла под ногами. У дверей она останавливается. — И не стой у окна. И больше ничего не говорит. Уходит. Джинкс обводит взглядом помещение. Окно разбито, дверь не заперта. Ногами отшвыривает осколки, игнорируя боль во всем теле. Голоса в голове исчезают. — Хм... — подносит руку к губе, собирая еще не засохшую кровь.***
Зря к ней приставляют врача, потому что все его лекарства с толстым треском разбиваются о стены: стекает жидкость, липнет порошок, Джинкс хохочет так, будто пространство схлопнется, испугавшись заливистых нот. Кейтлин считает, что она уже проиграла во всех будущих битвах, раз не смогла собрать мозаику под названием «Джинкс». Джинкс убегает под вечер, когда красное солнце касается камней на мостовой. Голубые змеи волос вьются за ней атласными лентами, огибая причудливые коридоры, пару раз спотыкается, надеясь стащить у кого-нибудь ботинки. Ноги горят, как будто бежит она по углям. В конце концов, двери всегда открыты, а Миротворцы не реагируют на неё. Никто не обращает внимание на убегающую сумасшедшую, только смотрят удивленно вслед, чтобы тут же опустить взгляд и пойти своей дорогой. Солнце ударяет прямо в лицо. За воротами суматоха. Джинкс шарахается от своих полудвойников, но спрятаться не может и обхватывает себя руками. У стены, едва она покидает здание, Пилтовер обрушивается на неё калейдоскопом бренчащих звуков. Муравьишка врезается в неё бельмом на глазу. Стоит у угла одного из домов. Мимо несутся машины. — Так вот какая у меня стража... Джинкс останавливается, скрещивая руки на груди. — Не уходи, — на ногах у него синяки и грязь, — если это из-за меня, то я тогда даже ничего не почувствовал, правда. Джинкс рассматривает цивильно одетых граждан. Взгляды у всех потерянные, они оборачиваются на неё. — Я, кажется, заблудилась... — Джинкс подходит к Муравьишке, как побитая лисица. — Тут у вас легко потеряться. Проводишь? Муравьишка улыбается, хватая её за руку, и тянет за собой. Джинкс не знает, почему просто не может рвануть на все четыре стороны. Спрыгнуть, например, с моста... Она словно в какой-то стрелялке застряла между мишенями, и в неё никак не попадут. Кирамман еще эта... — То же мне стрелок, — бормочет она, пока её вновь уводят к воротам.***
Кейтлин не спится. Она выпрыгивает из кошмаров, как из мешка, перетянутого цепями. В одну такую ночь прогуливается к веранде, чтобы подышать ночными сумерками вперемешку с дождем и ветром. У колонн замирает. Витраж от окон падает на мраморную плитку синими и зелеными ромбами. Джинкс кружится в этом свете, как больная. Кейтлин усмехается. Почему, как? Заунка похожа на нищенку. На ней только простыня, волосы распущены, в черепной коробке наверняка играет вальс... Прямые мраморные руки расхлябанными колеями вскидываются, как крылья мотылька. Ромбики света падают звездами на неё. Представление для голосов и галлюцинаций в её голове. Здесь, в этом помещении, она неуместна. Эта другая Джинкс, не менее свихнутая, но всё равно другая. Из угрозы в ней только мерцание, но Кейтлин знает — она уже дошла до абсурда, раз позволяет себе стоять и смотреть на этот танец убийцы. Джинкс падает на колени, смеется, говорит с кем-то, и тихое эхо отскакивает от каменных стен. И с кем она решила вести беседу? С Джинкс? Джинкс даже себя не слышит... И как ей можно было доверить ребенка? Не говоря уже о спасении целого народа... Кейтлин разворачивается, бесшумной тенью ступая меж колонн. Но вдруг останавливается... Звук скрипки разносится, устремляясь ввысь, под потолок. Она оборачивается. Между пролетами двух несущих стен сидит мальчишка со скрипкой в руках и играет, играет, играет... Она замирает, думая, что сон настиг её там, где этому невозможно было случиться... — Громче! — Джинкс хохочет, и безумная улыбка играет на её изодранных в кровь губах. — Пусть все пилтошки проснуться! Громче, мелочь! Она явно не стремится попасть в чувство ритма. Выстукивает что-то босыми пятками. Кейтлин присматривается. Руки Джинкс на самом деле все исполосованы глубокими бороздами. В глазах своих подчиненных Кейтлин, наверное, отбитая дура. Внутри Кейтлин что-то взрывается. — Что вы здесь устроили! Где вы взяли инструмент? Муравьишка пугается, и скрип по струнам режет слух нечаянной нотой. — Ого, кого мы разбудили! Охранница бешеных псов к нам пожаловала! — Джинкс делает реверанс. Кейтлин не смотрит ни на неё, ни на её показные выделывания. — Пошли, — она обращается к Муравьишке. Тот встает, послушно отряхиваясь. Проходит мимо Джинкс, опасаясь её обезумевшего взгляда. Свет играет в её ненормально суженных зрачках. Мальчик отдает ей скрипку, шепчет что-то Кейтлин, но Джинкс не разбирает ни слова. Да и надо ли? — Никто не обязан тебя развлекать, если тебе не спится, — отрезает она по кусочку от Джинкс. — И дети — не игрушка. Джинкс сжимает руки. — Да пошла ты! И Кейтлин уходит. Муравьишка семенит своими маленькими ножками за её широким шагом.***
Джинкс воет ночами, как раненая собака. Ходит вдоль коридоров, как призрак. Кейтлин не оставляет ей Муравьишку на ночь. Джинкс сама себе вырезает из тканей в гардеробной новую одежду, перетягивает всё ремнями, побрекушками, яркими, вырвиглазными цветами. Кейтлин думает, что это ремиссия. Ошибается, когда в самую глубокую и темную ночь Пилтовера слышит умалишенный визг и глухой, но пронзительно пугающий лай своих псов. Она не раздумывает ни секунды, подрываясь с нагретой постели, в которой с таким трудом уснула. — Фу! — она резко останавливается, отшатываясь от увиденного. Джинкс сидит в полуобороте, зажимая шею её собаки двумя руками. Доберман хрипит, пока другой пес рвет плечо сумасшедшей. Псы скулят, распознавая крик Кейтлин. Джинкс разжимает мертвую хватку. Почти задушенный пес, скуля, подбегает к хозяйке. Язык высунут, из пасти капает слюна. — Что ты творишь? — Я? Они набросились на меня! Им повезло, что я без пушки! Кейтлин даже спросонья готова убить Джинкс на этом самом полу, на котором она сидит с окровавленным плечом. — Какого черта ты не спишь? Джинкс сжимается в клубок, морщась от боли. — Я хотела найти сестру... Кейтлин выдыхает, хлопая собак по упругим шеям. Доберманы виляют задом. — Они могут разорвать, тебе и правда повезло, — Кейтлин морщится, — как обычно... Она встает, подходя к Джинкс. Сонливость и усталость наваливаются на неё в эту минуту. Собаки следуют за ней. Мокрые носы обнюхивают свою недавнюю неприятельницу. — Сперва разорвать хотели, а теперь что? — Боятся бешенством заразиться. Кейтлин надавливает на рваную рану на плече. Джинкс дергается, уходя от прикосновения. — Ты слишком дерганая. Ты вообще умеешь расслабляться? — А ты? — парирует Джинкс. — С тобой даже мертвец не должен расслабляться... Джинкс опускает ладонь на узкую морду. — Как его зовут? Он напал на меня из темноты. — Морт. — А я думала, Конфетка или Лапулечка, — Джинкс выдавливает улыбку, зная, что Кейтлин она нахрен не сдалась. — Морт звучит солидно. Кейтлин выпрямляется. — А его зовут... — она треплет другого пса за ухом. — Да пофиг мне, — Джинкс встает и шатающейся походкой уходит прочь. — Я за тактику, а не грубую силу. Псы твои те еще уродцы! Доберманы садятся у ног Кейтлин, наблюдая за удаляющейся фигурой и голубыми косами. Кейтлин чувствует, что где-то сегодня изменила своим мыслям в голове.Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.