Кто виноват?

Две недели и два дня после основных событий.

***

Её ноги всё еще горели от жары, плечи ныли, но шум города давно остался где-то наверху: со всех сторон нависал обтесанный камень, и теплый свет от светляков в нишах плескался — эхо вздыхало. Она лежала на меховой подстилке — старой и вытертой тысячами тел. В голове перемешивались шумные возгласы, но они скорее походили на хлопки от петард, зажженных где-то очень далеко — хлопок, еще хлопок, и чьи-то крики — потом тишина.  Сперва Джинкс увидела силуэт Вай — лицо сестры пульсировало, как будто находилось под водой или в кривом зеркале.  Джинкс стояла в воде по колено, а сестра что-то кричала, но слова её были скручены, как неисправный мотор, и руки её тянулись к ней. Джинкс помнила лишь отчаяние и гнев, и ей так хотелось пойти на дно, чтобы Вай её, наконец, задушила. Жаль только, что попытки нырнуть не принесли успеха — собственное тело казалось парализованным.  Потом ей чудилось, что она видит Ишу. Девочка смотрела на неё огромными янтарными глазами. Волосы слипались, как у утонувшей, и изо рта капала... Это был порох. Он шипел, падая в воду с обратной стороны, и девочка улыбалась сквозь зубы. Джинкс с ужасом узнала в Ише саму себя... Силко приходит без криков и огромных глаз. Его взгляд почти нормальный. Оба глаза — целые и кристально-голубые, как река, не знавшая человеческих отходов. И он говорит, что она его девочка, его лучшее создание и что она не должна забывать, кому он вверил мир, когда всё вокруг рухнуло.  Джинкс пытается вскрикнуть, но горло сухое и непослушное, как старый пистолет. Голоса внутри неё спорят друг с другом, спорят о ней. О её теле. О её месте. О её цели...  Мир качается. Джинкс слышит гул.  Для неё, всё еще запертой в своем сне, этот гул появляется из ниоткуда — он низкий и похож на выдох великана, спрятанного в недрах земли. Звук оседает на коже, проникает в кости, вибрирует на зубах — зубная эмаль от него зудит и веки подёргиваются. Горечь поднимается склизкой гусеницей по пищеводу к гортани и замирает на перепутье, запрещая глубокие вдохи, нейтрализуя спокойствие, собранное под коркой головного мозга. Умирать во сне оказывается страшнее смерти наяву. Джинкс резко садится. Панически ощупывает себя занемевшими пальцами рук, как это обычно бывает после дневного и глубокого сна, когда мир кажется ватой, а собственное тело — тлеющим костром.  Кожа, прилипшая к шерстяному одеялу, зачесалась. В гроте никого не было — только светляки от лампы, которую она нечаянно сбила резким пробуждением, медленно плавали под куполом. Лампы мигнули и погасли. Она прижала ладони к вискам.  “Ты не слышишь это... ты не... это внутри тебя...”  Казалось важным убедить себя в твердости скамьи, на которой она уснула. Скамья в возбужденном сознании накренилась под неестественным углом, и Джинкс не смогла заставить себя не смотреть на тоннель, ведущий в самый низ разноуровневого убежища.  Люкс советовала не соваться туда.  Джинкс встала на ноги. Оперлась на стену.  Звук шел прямо по позвоночнику. Он раскалывал мысли. Камень под ступнями оказался ледяным, несмотря на жару, царившую в трущобах и во всей Демасии. Волосы, неприятно прилипшие к шее, стекали по коже к плечу.  Лампы снова мигнули. Все разом.  Из тоннеля, где-то внизу, раздался щелчок. Джинкс замерла.  Светляки в лампах, наконец, зашевелились, и свет вновь озарил каменное убежище.  — Нужно будет смастерить им масляные лампы, — прошептала Джинкс, когда зрение перестало пугать её движущимися галлюцинациями, — живут тут как Первые Люди...

***

Вечерняя прохлада упала на камень, накаленный за день, и тот теперь медленно остывал, оставляя на собственных стенах длинные синие тени. Ветры гуляли по аркам Высокого Сильвермира — храма знаний, суда и власти. У Джинкс дух перехватило от колонн и статуй, упирающихся макушками почти что в небеса —  здесь, под сводами белого мрамора, собирался Совет Демасии. Люкс вчера весь вечер напоминала Джинкс о заседании, не желая, судя по всему, на нём присутствовать. Выговориться ей было наверняка некому, и Джинкс удрученно глотала всё, что та ей скармливала.  — Чтоб их всех, — прошептала она себе под нос, затаившись под мраморной аркой, — кто строит такие высокие здания? Её пальцы цеплялись за крошечные выступы, и подошва сандалии оставляла полосы на отполированной лепнине. Она косилась на статуи в нишах, как будто они смогли бы помочь ей не полететь кубарем вниз — святые защитники взирали на город с головокружительной высоты, и выражения их лиц были столь суровы, что даже местные голуби предпочитали сидеть на отбитых кусках колонн, а не на плечах этих мраморных и мирных по своей сути гигантов.  Джинкс зацепилась за вертикальный водосток, перебросила ногу через узкий край соседнего выступа и поползла по неровной стене — ввысь. Камень оказался не таким скользким, как ожидалось: десятилетиями отполированный дождями и ветром, он сохранил цепкость — особенно для таких, как она, привыкших карабкаться по всему, что выше двух метров и не шевелится.  Ухватившись за эфес каменного меча, выступающего из стены, Джинкс перепрыгнула на портик. Она шлепнула ладонью по рельефному торсу воина, как по плечу старого знакомого.  — Не подведи, каменный истукан... По рукам и голове она забралась на резные балки, напоминающие корни дерева: каждая из них была украшена завитками, надписями на древнем языке и мелкими статуэтками ангелоподобных фигур. Кейтлин любила выдуриваться акцентами разных территориальных границ, вспомнила отчего-то Джинкс, ненавидя себя за безграмотность в отношении всего, что было выдолблено на стенах этого огромного комплекса.  Сверху открывался вид на весь Сильвермир: крыши во всех оттенках мрамора, многоярусные сады и фонтаны, отбрасывающие тонкие радуги на широкие улицы и площади. А прямо перед ней — располагалось огромное витражное окно, ведущее в коридор.  — Ну вот и ты, блестящая рыбка, — Джинкс уткнулась носом в стекло. В здание она всё-таки проникла, скользнув через выломанную фрагму витража. За витражом оказался балкончик на втором уровне одного из залов Совета. Ниже громоздился овальный стол, за которым уже шло заседание. Голоса удушающе гремели. Джинкс почти влепилась пальцами в приоткрытые двери балкона.  У всех внизу присутствующих в одеждах с синими и белыми вставками были строгие, залитые потом лица. Золотые нашивки были только у двух членов Совета — у Люкс и у старика, напоминающего курагу. Принадлежность к Короне.  — ... и вы все прекрасно знаете, что это было не единичное проявление! — мужчина ударил ладонью по столу, как будто находился в баре. — Пиромантия в храме Хорден!  Женщина, лечившая ребенка руками — магия в городе, Леди Краунгард! — Мы не можем карать за попытку спасти жизнь, лорд Андервелл, — Люкс, восседающая прямо под гербом Демасии, отвечала спокойно, — даже если она нарушает запреты. И мужчинам, к вашему сведению, не хватает холенной ими же сдержанности! Джинкс улыбнулась. У Светляшки были острые клыки...  Лорд Андервелл брезгливо пожал плечами. — Запрет не “временный”, а священный! — прикрикнул мужчина.  Люкс была единственной, у кого в волосах отражался солнечный свет, чего нельзя было сказать о глазах — в них мелькала тень беспокойства. Сколько раз Джинкс вот так же, притаившись где-то высоко-высоко, наблюдала за перепалкой химбаронов во главе с Силко — не счесть. Единственное, чем отличалось это мероприятие — помпезность и ордена под предлогом благих намерений. Вот же и посмеялся бы её венцесносный родитель... — Магия — это нестабильная сила, и мы помним, чем обернулся Кошмар Сильвермира... — седобородый старик, тяжело дыша, с трудом облокотился на посох. — Сотни погибших, вся площадь превратилась в красную реку...  Его глаза отливали ярким оранжевым цветом, так что Джинкс даже издалека рассмотрела его не абсолютно человеческую физиономию — в нем было что-то от рыси или лисы...  Люкс опирается на щеку, отворачиваясь от старика.  — Но не вся магия разрушительна, — мягко вставляет юный советник, один из немногих, кто ловит ответную улыбку Люкс, — некоторые используют её во благо, например, для лечения... Защиты... Была ли Люкс единственно женщиной в Совете, или другие просто-напросто решили не прийти, чтобы избежать участи, когда с десяток агрессивных глаз направлены прямо на тебя? — А если сегодня она лечит, а завтра начнет вырывать у вас сердце голыми руками и этим его “светом”, а, Армин? — лорд Андервелл орет, и лицо его покрывается красными пятнами. — Все они однажды не выдерживают. Это в их природе! Люкс опускает взгляд. По ней видно, что она не хочет быть угрозой, но сама едва ли не сияет праведным гневом. — Может, нам стоит ввести перепроверку всех подданых в пригородах, где фиксировались магические всплески, — резко предлагает Армин, с сожалением глядя на Люкс. — Специальная инспекция, аресты, дознание... очищение. Стражница сжимает что-то под столом — посох, догадывается Джинкс. Скулы её заостряются, взгляд становиться холодным. — Нет, — перебивает его Люкс, и её голос твердеет, — Мы уже проходили путь чисток. Мы не вправе судить всех по страху перед немногими.  Это она говорит, конечно, о себе.  На секунду в зале становиться тихо. Советники устремляют головы вверх — сдавленный смешок отлетает от стен, как будто кто-то старается не заржать в голос. Плечи у Люкс напрягаются, она кашляет, призывая общее внимание. Джинкс усаживается поудобнее, чтобы скоротать часик другой. Когда же в зале вновь активно начинают шуршать бумагами, она свешивается с перил. — Что ж, — старик жует губу, пробуя шероховатость стола кончиками пальцев, — постановление принято: провести наблюдения, но без “превентивных арестов”. Знает, конечно, Джинкс, что такое превентивные меры — с них всё начинается: домыслы и подозрения. И почему этот старикашка всё за всех решает? Он же без пяти минут покойник... Тонкие нити терпимости начали рваться, и Люкс чувствует это кожей. Когда все покидают зал, уставшие, немного вспотевшие и недовольные, она остается сидеть последней. Армин, сияя металлическим плечом, пытается заговорить с ней, но Люкс с небрежным жестом руки и тихим “извини, не сегодня” отгораживается от него многотонной броней собственного недоверия к этому черствому Совету, состоящему, не считая её саму, из одних только мужчин. Армин покидает зал, стуча каблуками. Люкс со стоном, как будто на неё взвалили кучу домашней работы, ударяется лбом о стол, и эхо этого стона чуть подлетает ввысь.  — За что мне это...  На шорох у себя над головой она не обращает внимания, и Джинкс делает вещь, которую любила больше всего на свете — пугает. — Бу! — она сваливается прямо перед её носом, и Люкс вскрикивает, едва не падая со стула. Локоны пружинят, рассыпаясь каскадом по спине и плечам.  — Святые защитники! — кончик её посоха упирается Джинкс в живот. — Ты... следила за заседанием?  Джинкс виновато стучит концами сандалий друг о дружку. — Ты могла погибнуть! Это здание охраняется! Что, если бы тебя поймали?  — Скажи, Люксик, этот ваш Совет, — Джинкс игнорирует её причитания, спрыгивая со стола, — это клуб благородных доспехов, который пытается победить страх, закопав его поглубже? И что они обсуждают? Как не обосраться от собственного прошлого? Поверь, Люксик, я побывала в такой заднице, и вот тебе мой совет — хочешь что-то остановить — придется чем-то жертвовать. Они готовы чем-то жертвовать?  — Они обсуждают безопасность государства, — Люкс смотрит сердито, но посох опускает. Она не хочет, чтобы какая-то девчонка совала нос в дела демасийских магов, но Джинкс вся светилась небывалой внутренней уверенностью в правоте всего, о чем она говорила. Говорила ли она всерьез — вот что было загадкой. У неё на щеках были царапины, только начинающие заживать, под льняной тканью перекатывались мышцы, и было абсолютно точно ясно — эта девушка могла приподнять стол Совета и опрокинуть его на недоумков. Недоумками, впрочем, Люкс и сама их за эти несколько часов преуспела назвать. — О, да. Сначала запретят магов, потом книги про магию, потом, хм, цветные ткани, к примеру, а потом — тебя, Куколка. Я была на таких собраниях. Обычно их называют “восстание”. Люкс подходит к ней совсем близко, и Джинкс сглатывает — никто не подходит к ней так — нельзя, опасно, разрушительно. Люкс давит своим ростом и слепящей внешностью, наклоняется, выуживая из прядей Джинкс кусок отколотой лепнины.  — Ты должна думать о своей безопасности, а не о стране, в которой ты от силы два дня, — Люкс отводит взгляд. Джинкс не могла не скрутить два-пальца у себя над головой. Она всегда отмахивалась, когда чувствовала себя неловко. Куда ей до выправки Люкс, способной, судя по её бесстрашию, врезать Джинкс, чтобы та, наконец, перестала нести “значимость” с приправой из “чепухи”. — Ага. “Сумасшедшая с синими волосами” из донесений тебя услышала, — Джинкс щелкнула языком. — Не бойся. Мне просто стало скучно. Решила посмотреть, как ты работаешь. Ты, кстати, выглядела внушительно. Как настоящая леди... И что таить, Джинкс умела льстить в моменты, когда её саму начинали воспринимать как угрозу едва сформированного порядка. — Я и есть настоящая леди, — Люкс улыбается, тронутая комплиментом.  — Ну-ну. Леди-секретный маг, которая тусуется с преступницей и прячет её в рунических тоннелях. Где твоя корона, Принцесса Парадоксов? Улыбка исчезает с уст стражницы, и Люкс отстегивает часть доспеха, решая, что с жарой бороться проще, чем с Джинкс. В конце концов умен всегда тот, кто способен иногда примиряться с чужой точкой зрения. — У тебя язык, Иша, как помело, — Люкс вздыхает и, неожиданно для самой себя, усмехается, — пошли. Я всё равно хотела показать тебе твою новую “настоящую работу”.  — Подрывная, надеюсь? — Джинкс хохочет, но тут же смолкает, понимая, что у шуток вес начал немного зашкаливать даже для неё.  — Инженерная... Ты же говорила, что неплохо разбираешься в технике? Джинкс посмотрела на свои руки, зудящие от ссадин. Размяла плечо и раненую руку: работать с чем-то тяжелым ей сейчас очень не хотелось. Что ей могла предложить блондинка в сияющих доспехах, она могла только предполагать... Стоило вспомнить всё, чему Джинкс когда-либо училась сама путем проб и ошибок.  — Уже не уверена... — она спряталась за спиной Люкс, надеясь, что та сможет провести её, не ставя в известность многочисленную стражу. —Ладно, веди меня, Светлая Звезда. Так и быть...

Спустя год после основных событий.

***

Муравьишка, поджав ноги, сидел на полу у защитной перегородки лаборатории: там, где гравитационные шестеренки медленно вращались в металлическом обрамлении, источая мягкий голубоватый свет. Пол в такие минуты пульсировал, как кожа живого существа. Он поежился, вновь утыкаясь в бумагу.  Домашнее задание: вычислить, сколько энергии нужно, чтобы поднять шарообразный объект весом в 300 футов на десять секторов вверх. — Еще бы знать, сколько это — сектор... — он чешет нос от досады, бросая взгляд через плечо.  В центре лаборатории кипит работа: на массивной платформе стоит основной прототип двигателя: цилиндр, обвитый трубками с живой вязью рун, и по его корпусу скачут силовые каналы — толстые, как жгуты, с пульсирующим ядром в основании. Ядро-обломок идеально ограненного хекстек-кристалла, подвешенный и закрепленный на трех магнитных держателях, дрожит, словно нервничает.  Катушку никак не удается стабилизировать, и она вращается с воем, приводя внутренние кольца в резонанс до тех пор, пока через три оборота всё вновь не срывается. Магнитный захват не справляется. Вибрация бьет по полу. Стены начинают гудеть. Кто-то ругается. Кейтлин наклоняется над рычагом и сжимает губы. Муравьишке сложно разглядеть её за свечением на дальнем расстоянии, но пальцы её в перчатке касаются регулятора энергии. Щелчок. Всё заново. — Еще один сбой, — кричит один из инженеров, смахивая с манжетов тонкий слой кристаллической пыли. — Внутренний замыкатель не успевает перераспределять поток. Мы теряем напряжение на 12-й секунде. — Потому что вы цепляете его к дуге с неправильной инерцией, — раздается спокойный голос. Муравьишка разочарованно вздыхает. Металлические клепки мерцают на фартуке. Ли Юн — девушка с ярко-красными волосами, встегивает в жилет с закрепленными инструментами то ли отвертку, то ли ключ какой-то, и ему приходится подтянуться к перегородке, чтобы рассмотреть всё как следует — традиционно ионийская одежда перекрывает частично её татуировку на шее, похожую на цветок и кость.  — Поток нужно сжать, а не рассеивать. Вы гоните энергию как пар, а не как ток. Попробуйте обратную резонансную ловушку.  — Мы пробовали, — Кейтлин поворачивается, и лицо её немного смягчается. — Ты говорила, что не успеешь сегодня. Ли Юн щурится, как лиса, и её и без того узкие глаза становятся по-змеиному опасными.  — Я всегда успеваю, если ты зовешь. Муравьишка дергается, как будто не через катушку, а через него пропускают иглы безбашенной энергии. Ли Юн приближается, опираясь на край консоли, и встает вплотную к Кейтлин, так близко, что любой другой бы уже отлетел на пару метров без каких-либо объяснений. Её рука почти касается Кейтлин. И та не отстраняется.  Муравьишка напрягается, читая по губам, потому что Кейтлин вновь дергает за рычаг, и лаборатория продолжает гудеть. — Видела вчерашний отчет?  Ли Юн берет один из графитных маркеров. — Нет. Но могу угадать, что ты всё еще думаешь о линейных решениях. Ты не инженер, Кейтлин. Смотри. Ионийка чертит на стеклянной панели круговую форму, вводя символы, плавные и округлые, как волны. Они сливаются с обозначениями ядра.  Кейтлин наблюдает за движениями руки Ли Юн. Муравьишка щурится. Та ненавидела инженеров, и всегда обращалась с ними показательно сухо — то ли они все ей напоминали Джинкс, о которой нельзя было упоминать даже за закрытыми дверьми, то ли те не тешили её самолюбия. Муравьишка выучил это слово, и теперь вставлял его при всяком удобном случае. У Кейтлин было много поклонниц, но в последнее время её так увлекала эта работа над “космическим кораблем”, что и думать не стоило, чтобы она приняла от кого-нибудь пусть даже и завуалированный комплимент. У Ли Юн была длинная и ровная спина и крутецкие мышцы. Севика сказала бы: “Еще одна дылда”. Муравьишка кивнул этим словам в собственной голове. Не было в этой Ли Юн ничего красивого. Умела ли она готовить вкусные кексы, любила ли собак, разбиралась ли в оттенках красок и заплетала ли косы? Вот, что было важно... Муравьишка считал, что поладить с ней он смог бы только на таких основаниях. А то, что она копается в железках — это каждый может.   Он представил, как сбегает с Ли Юн в Заун, чтобы выпить коктейль другой, поиграть в “Бегунов”, преодолевая пролеты с молниеносной скоростью, а затем — они спустятся к реке Пилт, насобирают открытых раковин, измельчат их, добавят слизневой эмульсии, наведут краску и разрисуют те стены, которые еще остались нетронутыми, и, может, даже смогут нарисовать прикорнувшей Севике парочку неоново-розовых усов. Конечно же, она попросит его притащить много-много заколок и ножницы, чтобы он сделал из её ярко-красной косы прикольные дреды... А потом они будут пугать вечерний караул под мостом: стражники там такие нежные, что трясутся от каждого шороха. Представил — и тут же замотал головой. Ли Юн не казалась той, кто все это смог бы сделать.  Глаза её были узкие и хитрые. Таким Муравьишка не доверял.  “Фу, — думает он мрачно, — и она не против. Здорово. А я тут — как мебель”.   Он нарочно громко роняет стержень, но никто не оборачивается.  — Энергия должна быть не прямая, а пульсирующая, с ритмом, — продолжает Ли Юн, — смотри: вот здесь ты можешь задать периодичность через кольцо под манифольдом.  — Мы бы всё равно взорвались, если дать ей максимум, — осторожно отвечает Кейтлин, облокачиваясь на консоль, — но... Может, мы сможем использовать твой метод, чтобы сбалансировать перегрев на нижнем уровне... Они улыбаются друг другу, склоняясь над чертежами, и их реплики до того тихие, что Муравьишка, как ни пытается, не в силах уже что-либо разобрать. Но ему и не нужно. Он всё уже понял. Он падает на пол, вновь подминая под себя ноги. Задача смотрит на него извивающимся и нерешающимся монстром. Муравьишка вытирает грязные от грифеля руки о рубашку, представляя, как Кейтлин будет его отчитывать. Ему не нравилась эта девушка с огненными волосами и змеиным взглядом. — Пусть тогда улетает с ней прямо в космос, — ворчит, но склоняется над бумагой. Снова берет грифель и начинает чертить схему.  Через несколько мгновений всё равно бросает взгляд через плечо. Кейтлин смеется. Смеется! Ему не нравилась вечно загруженная и печальная её версия, но что-то в этом смехе было натянутым, как проволока под густым фитилем, и ему захотелось расчесать свой нос до крови от досады, которую он ощущал каким-то внутренним чутьем. — Я всё расскажу Севике...

***

— Дурацкий двигатель... — голос Кейтлин срывается на шепот. Она прижимает ладони к лицу в попытке стереть из памяти последние часы — формулы, ссоры, пыль от круглосуточно вертящихся механизмов. Хекстек не поддавался. Ей собственная форма была измята.  — Ты похоже снова забыла поесть... Ты очень бледная... Она поднимает глаза. Напуганная, дезориентированная. Сердце пропускает удар, и любой голос в эту минуту слился бы для неё в один единственный — голос Вай. Тобиас Кирамман, в серой накидке и с проседью в волосах, стоял в коридоре, держа лампу в руках. Она неосознанно вжимается в саму себя, становясь, наконец, на мгновение ребенком. Он не осудит. — Не нужно, пап, — Кейтлин отворачивается, наблюдая за тенями от лампы, — я не в настроении. Хочу отдохнуть. Тобиас не уходит. Настырный, как и её мать. — Ты делаешь всё, что можешь, Кейт. — Недостаточно, — выплевывает Кейтлин, как будто её отец — один из инженеров-тупиц, — мы топчемся на месте. Технология нестабильна, инженеры — или тупы, или просто трусливы… — Севика заходила ко мне, — тихо говорит Тобиас, и его фраза заставляет Кейтлин вздрогнуть. — Та, что с ручищами в половину нашего стобой роста... Попросила... повлиять на тебя... У них там проблемы с поставками, насколько я понял, но, если честно, не совсем. Так ей и сказал.  Ох, Кейтлин, сейчас готова стену пробить, чтобы скрыться в камне, как в детской колыбельке. Она и не думала, что Севика окажется такой дотошной в том, за что она ратует, и Кейтлин правда ею гордится, но сейчас... Ей хочется щелкнуть затвором и пойти по её душу... Она решает игнорировать собственного отца. — Я знаю, что тебе нелегко. И твоя мама гордилась бы тобой, — о, её отец знал, какие рычаги тянуть на себя, — ты же ведь всегда стоишь там, где другие падают. Вот они и идут к тебе — ты их опора. Кейтлин считает, что люди глупы в том, что порой считают своей опорой. Взять, к примеру, Джинкс — сколько спорщиков полегло, прежде чем в безумной голове появились полочки и убеждения? Сотни. Опора должна стоять на чем-то, а когда из-под ног уходит земля — ветер опорой этим безумцам... Кейтлин моргает резко, как будто что-то попало в глаз. — Не говори о маме, пожалуйста. — Ты не должна быть одинока, Кейтлин! Кейтлин не знает, какую цену она платит за эту сдержанность в полутемном коридоре. — Я не одна.  Тобиас хмурится. — Да. У тебя есть давление, обязательства, гипотезы и чертежи, все эти дамы, которые обивают пороги твоего дома... Нашего дома... А есть еще Эйм, я и... Эта однорукая... Севика. Мне кажется, она ответственная, хоть и немного грубоватая. О них ты стала забывать. — Знаю, — злость куда-то уходит, — но они не понимают. Я не хочу, чтобы мы снова начали воевать за крошки энергии, вместо того, чтобы открыть новые миры. Все посбегали, а главным образом — Джинкс, Экко, который хоть как-то взаимодействовал с Джейсом. Он не будет ей помогать, даже если она кинется искать его. Почему? По той же причине, по которой никто не хочет новых приключений, никто не ждет новых изобретений — раны еще не затянулись. Одна Кейтлин, со шрамом от потери себя и других, перевязывает каждое утро зудящее веко.  Жаль, здесь нет Джейса. Он бы сказал что-нибудь путное… Тобиас кивает, долго смотрит на неё, и подходит ближе, осторожно прикасаясь рукой к её плечу. — Мне почему-то кажется, что они тоже этого хотят. Мы всегда шли в темноту первыми, но никто не шел туда один. Кейтлин не знает, говорит ли он об отчаянии или о далеких мирах, к которым её так тянет. Она смертельно устала.  И не хочет ничего решать. Сегодня ночью, по крайней мере. 

***

Муравьишка знал, что Кейтлин вернется домой поздно: снова засядет в лаборатории, пока красные от усталости глаза не полезут из орбит, до которых она так мечтает долететь. Он укладывается на подоконнике, наблюдая за фонарями во дворе, и убаюканный за закрытой занавеской сонно моргает, касаясь носом прохладного стекла.  Если представить, что он не здесь, а в каюте корабля, то можно услышать легкий шепот волн. Темное звездное небо падает на него куполом, а оконное стекло превращается в иллюминатор. Когда он был совсем крошечным, сестра подкладывала под него кучу тряпок, чтобы дырявые крыши их чердака в Зауне были к нему ближе — он любил рассматривать звезды. Он хотел, чтобы они спустились к нему и остались жить у них. Дверь в комнату открылась тихо, но, несмотря на это, Муравьишка почувствовал шуршание и вскочил. Кейтлин вошла, и её силуэт в свете ламп скользнул, как тень, лишенная четкости. Она сняла с плеча плащ, осторожно сбросив его на комод, и замерла на секунду, опершись на стену. Её движения были медленными, и пальцы по привычке поцеловали бок чашки с холодным чаем, принесенным её отцом часом раннее. Муравьишка притих, скрученный за занавеской. Кейтлин прошла к резному шкафу, доставая бутылку с вином, посмотрела на неё и фыркнула чему-то в своей голове. Раздался тихий звук от стеклянного флакона. Вино ушло лежать нетронутым на стол, а бутыль, покрытая ржавым пятном и отпечатками чьих-то рук, перекочевала в её руки, как будто она была фокусником. Муравьишка едва не вскрикнул от удивления. Это было что-то из подвалов Зауна — это точно не годилось для питья. Ему не нужно было разбираться в подобном — Севика иногда хлестала гадкую бурду и всякий раз жаловалась на головную боль. Если такое выпьет Кейтлин, велика вероятность мгновенной смерти!  — Не могу больше... — бормотания Кейтлин теряются в ночной тишине комнаты. — Какие же мы жалкие... Права была Джинкс... Она присела в кресло. В её комнате давно не было уюта, как в самом начале — она здесь практически не жила: не хотела ни смотреть на свою постель, ни лежать на ней. Задыхалась, стоило только попробовать. И часто оставалась ночевать в лаборатории или где-то еще, запах чего иногда улавливал шустрый Муравьишка.   Кейтлин не может сжать плечи, когда отпивает, делая первый глоток: она кашляет, словно только что выпила смесь из отборных ядов. Легкая рябь боли проходит по её груди, и она старается проглотить, как огонь, то, что заседает в ней. Муравьишка знает, о чем она сожалеет и по кому тоскует —  Кейтлин слишком часто кричит её имя во сне.  Вай... Он замирает, не решаясь выбраться из своего укрытия. Её состояние пугает его. Кейтлин никогда не позволяла себе напиваться. Никогда. Он тихо перемещается, замирая на подоконнике. Кейтлин на мгновение закрывает глаза, пытаясь подавить ещё один кашель, но руки её дрожат, сжимая всё еще полную бутылку. Глаза её становятся тусклыми, и она, сжав зубы, наклоняется вперед, зарываясь пальцами в волосы, уже не перетянутые пучком.  — Как начать жить заново... непонятно... — у Муравьишки от её слов сжимается сердце.  Кейтлин казалась ему несгибаемой. А сейчас она была такая маленькая и беззащитная, и ему захотелось обнять её сильно-сильно, как когда-то он обнимал Джинкс через прутья решетки. Её плечи дрожат: она плачет. В своем собственном доме она казалась чужой, как подброшенный птенец, и лопатки её вздрагивали, и свет ламп давил на неё, и всё казалось пустым и ненастоящем.  Муравьишка забыл, каково это — смеяться. Он не помнит таких моментов в этом доме. Этот дом хранит траур.  Может, поэтому он так яро рвется в Заун, где иногда получается забыться иной жизнью, кипящей, как кучка разноцветных червей в сточной канаве. К тому же, там и правда сейчас стало интереснее — каждый раз он наблюдает то установку мудреных механизмов, то шпаклевание старых лозунгов, поверх которых заунцы наводили яркие граффити — у Богини Ветра теперь всё чаще были голубые волосы и закрытые глаза с руническими татуировками, а у многих зданий можно было заметить прозрачные куполы из кварца. Детский смех теперь не был там редкостью, хотя в сырых подворотнях всё еще было небезопасно. Никакая Ли Юн, как и думал Муравьишка, не способны были встряхнуть и развеселить Кейтлин по-настоящему. Грей толкнула своим боком дверь в спальню, прошла до кресла и устало положила собачью морду на колено уснувшей Кейтлин: та скрутилась в непонятной позе, являя собой пример абсолютного изнеможения. За подобными позами для сна она и сама частенько заставала Муравьишку, объясняя, чем чреваты подобные пренебрежения. А сейчас... Он спрыгнул с подоконника, тихо прошлепав до кресла. Как ей сказать, что даже если она построит этот проклятый корабль, даже если взлетит выше звезд — всё равно не вернет Вай. По щеке Кейтлин бежит одинокая слеза, и в свете ламп она кажется немного красной от раскрасневшейся щеки. Повязка немного стянута, и край шрама пролегает вглубь. Муравьишка тянется, отчего Грей прижимает уши к морде, и вытирает аккуратно слезу, не успевшую добежать до подбородка. Тоскливое чувство накрывает его с головой, и безысходность застревает в горле. Если бы он мог смастерить что-то, что помогло бы Кейтлин пробить небесную твердь... Если бы тут была эта самая Вай, по которой она так убивается...  Если бы знал Муравьишка, куда писать письма, чтобы рассказать обо всем Джинкс.  Джинкс бы посмеялась, и в смехе этом можно было бы утонуть, как в глубокой реке, где не слышно ничьих больше воплей и стенаний. Пилтовер кишел одиноко блуждающими лицами.  Где она? Где Джинкс, когда так нужна? Она там, где кончается радуга и прячется солнце? Она нарисовала на себе новые татуировки и теперь у неё другое имя? Она веселит кого-то другого, доставая из карманов причудливые механизмы и классные истории? Нужно было что-то сделать, раз Кейтлин перепробовала все свои “если бы”. 

Две недели и два дня после основных событий.

***

Гавань лежала у подножия громадной каменной террасы, по которой спускались ступени, широкие и залитые светом. Здесь всё было выложено плитами, отполированными соляным ветром до серо-золотистого блеска.  Джинкс прищурилась: уж слишком всё было... чинно. Ни одной железяки, торчащей как попало.  Зато пахло морем. Мокрыми веревками. Красками. Птичьими перьями. — Что ты хочешь мне показать? — Джинкс запрыгала на одной ноге, крутясь так, чтобы увидеть как можно больше. — Вверяешь мне морской приют? — Это работа, — выдыхает Люкс, набирая в легкие побольше благотворного морского бриза, — и, пожалуй, лучший компромисс, на который готова пойти Демасия. Маяки стояли по краям волнорезов, величественные и стройные, но вблизи — испещренные замысловатыми механизмами. Вместо привычных стеклянных линз, внутри и снаружи торчали решетки, в которых двигались крупные, как колеса, шестеренки. В их сердцах работали микро-кристаллы, встроенные в гнезда и сфокусированные через систему магических призм, которые поворачивались автоматически в зависимости от положения солнца и влажности воздуха. Механика была тонкая — как часы, но способная управлять светом так, чтобы он пробивал даже самые туманные воды Сумрачного острова. — У этих маяков есть управляющие кольца. Они вращаются по нескольким осям, настраивая проекцию. Магия Света усиливает преломление и дает характерный луч — острый, как клинок. Но... Джинкс усмехается, едва не протягивая руку к облицовке одного из маяков. — Но половина ваших инженеров не может этим заниматься, потому что у них отвращение к магии? Да? — подхватывает Джинкс. — Или боятся испортить, потому что по закону... не знаю, могут сесть в яму и три дня молиться о прощении? Люкс прикрывает глаза. Что ж, в словах Джинкс было рациональное зерно, но до того крошечное, что разглядеть его мог только безумец. Собственно, ею она и являлась. — Или просто не получают достойной оплаты.  Само собой, Демасия хоть и не жаловала магию, пользовалась её благами. Эти маяки строились демасийскими магами-инженерами, но, когда еще сама Люкс была ребенком, их то ли изгнали, то ли те сами убежали, и теперь маяки ломались один за другим. Пусть их поддерживала магия, внутри всё еще был металлолом.  — Подумала, что тебе не нужно читать трактаты, чтобы увидеть, как всё это работает. Джинкс присела у одного из люков и открутила панель с такой ловкостью, что проходящий мимо них стражник едва не поскользнулся на месте. Внутри были идеально выстроенные каналы, похожие на нервы.  — Эта штука перегружает внешний контур, если влажность превышает... о, вон ту метку. Кто это придумал? Нужно ставить клапан сброса давления. Или... бах, и тебя встречают чайки. Люкс ничего не поняла из всего, что сказала Джинкс, кроме, разве что, фразы “встречают чайки”.  — Мы бы тебе платили. Скажем, сотню корон... Сюда приходят корабли со всех побережий Валорана. Новости, слухи, механика... Джинкс тут же оживляется, переворачивая ящик с медными обмотками. Тот очень старый, видимо, принадлежащий кому-то из предыдущих инженеров-неудачников. Она всматривается в берег, в мерно бьющие волны, и ей хочется зайти в море по щиколотки. Отсюда она сможет в любой момент сбежать, так почему бы и нет? — Никаких обещаний, Блондиночка, — Джинкс перекинула чью-то старую сумку через плечо, — но раз уж мне платят... В гавань, как потом узнала Джинкс, заходили различные суда: торговые из Ионии, редкие гости из Фрельйорда, амфибийные баржи, перевозящие, как правило, какие-то реликвии — всё было строго и под надзором.  Джинкс засучила рукава, перевязала подол юбки и поскакала к каменистому берегу. Люкс улыбнулась, складывая руки за спиной.  Ждать новостей гораздо приятнее, когда в лицо бьет морскими брызгами.