Кто виноват?

***

— Тебя выбрали в Совет. Слова звучат, как выстрел в глухую стену: ни отголоска, ни реакции. Кейтлин ловит Джинкс под нефом восточного корпуса, за пять коридорных пролетов до Советного зала, с вещевым рюкзаком в руке и слегка сонным взглядом. Ночь едва дает разглядеть друг друга на расстоянии в несколько метров.  — А ты чего по ночам бродишь? — Джинкс смотрит на неё с полуулыбкой, которая всегда предвещала пощечину от реальности. Джинкс моргает, будто пыль в глаза попала. — Тебя только ночью и поймаешь, и ты, как я вижу, уже собрана в дорогу... Сбегаешь, пока все спят? Молния рвёт небо напополам — неосознанный аккорд абсурду. Дождь начался еще часа три назад, когда советники покинули собрание один за другим. Можно ли с Джинкс вести диалог, когда она стоит вот так — на небольшом расстоянии, хоть и достаточно далеко, чтобы не спутать её с миражом. Нет никакой решетки, их разделяющей. Под повязкой на глазу ощущается почти невыносимое жжение, а рука Джинкс, перевязанная белой марлей, в этой черноте —флаг сдающегося.  — Ты будешь представлять Заун. Легитимно, — Кейтлин не знает, куда деть руки, и скрещивает их по привычке.   Джинкс знает, что этот неосознанный жест — еще один способ отгородиться от неё, как от чумы, что, безусловно, несет за собой рациональное зерно. Она что, думает, Джинкс просто возвращается в Заун? Она убежит так далеко, что не одна собака не сможет напасть на след! — Как мило, — скалится Джинкс, и челка закрывает половину её лица, — а они там в Совете знают, кого посадили к себе за стол? Знают, что я не умею сидеть? Кейтлин прикрывает свой единственный зрячий глаз, опуская плечи. Джинкс поправляет лямку рюкзака, поворачиваясь к ней спиной, и её лопатки, будто вырубленные из стекла, хрупкие и прозрачные, подсвечиваются молнией, и всё кажется чужим, даже ночь. Джинкс никогда не была для неё родной, а теперь — и язык не повернется оскорбить невидимое пространство между ними. — Это шанс. Если захочешь, — почти шепчет Кейтлин. Джинкс хохочет или плачет, потому что плечи трясутся, а со спины эмоций не увидишь. И она, как будто читая её мысли, разворачивается, оказываясь настолько близко, что Кейтлин испуганно теряется, наученная играть в стратегию, а не в чистое жульничество.  — Я не буду вашим “символом”. Я уже наигралась. Я потеряла Ишу! Нет на свете ни одного символа, который не принесли бы в жертву новой цивилизации, — Джинкс выдыхает слова Кейтлин в шею, даже не пытаясь привстать на носочки. — Мне снятся кошмары, о том, как больно ей было в ту секунду, о том, как её разрывает на части в жуткой агонии... Иша — окровавленное прошлое, от которого Джинкс хочет убежать. Она не бежит от Кейтлин или от этого разрушенного города у них под ногами. Пространство натянуто — как жила на шее. — Тогда кто? Севика?  Джинкс ухмыляется, отступая. — Ну видишь, командир, — в глазах у неё пляшут искорки, — не такая уж ты и глупая! Севика... У неё хотя бы голос прокуренный, как у настоящего советника! И руки не трясутся от резких звуков... Кейтлин не знает, что сказать, когда от слов зависит многое. Она не хочет, чтобы Джинкс исчезала, она боится не найти её, когда в этом будет необходимая потребность. Она боится потерять навсегда глаза Вай, её запал и зазубренную в нижних подворотнях наглость...  Ей нужно отпустить Джинкс, чтобы тень Вай, наконец, растворилась в тишине из пустоты и боли. Кейтлин и Джинкс — две противоположности, замершие в эпицентре глупейшего, невозможного “а что если”. И Джинкс не хочет очерчивать зыбкую грань.  — Я ухожу. — Куда? — Кейтлин спрашивает, потому что не собирается искать Джинкс, как иголку в стоге с сеном.  — Туда, где не придется выбирать между собой и собой. У Джинкс в глазах розовое полнолуние и потерянные миры. Вай её уже не ищет, значит, и ей пора перестать ждать, что кто-то ещё будет. На секунду — только на секунду — Джинкс похожа на Вай. Кейтлин даже забывает, как дышать, ожидая фразу из разряда “вода и масло”... Кейтлин почти касается её пальцев, но Джинкс резко отступает. — Не делай это, Кирамман. Не превращай мой побег в драму. Ты дома. Я — нет.  — Нет, — Кейтлин собирает знакомые слова по крупицам, — но, может быть, я теряю кого-то, кто мне... Джинкс кривится вся, как будто вылила себе в рот кислоты.  — Не говори! Моя сестра... Она отходит ещё на один шаг, цепляясь за лямку рюкзака.  — Думаю, она бы гордилась нами. Этого достаточно. И... Кейтлин, — Джинкс смотрит на неё совершенно серьезно, и Кейтлин с ужасом не узнает в ней сумасшедшую, — не дай им себя переделать.  Джинкс переживает за неё? Вот это — точный абсурд. Неужели Джинкс могла исцелить какую-то часть себя через череду потерь, способных, казалось бы, сломить несокрушимых. Нет ли в её словах предсмертного прощания?  — Прости, Джинкс. Я ведь тоже хотела тебя переделать. Когда Вай еще лежала, и я думала, что она всё-таки... Выживет.   Джинкс улыбается, выставляя пальцы-зайчики. — Может, свидимся когда-нибудь, командир, — дурацкая голубая челка с розовой прядью делает эту ночь ненастоящей, — тогда и рискнешь. Один раз. На удачу. 

***

В полуприкрытых глаза Муравьишки плескался страх — он впервые видел огромную женщину с огромными ручищами. С дуру оно едва не перепутал её с той, другой, в маске на площади. Правой руки у неё не было... — Не бойся, есть тебя не собираюсь, — женщина щелкнула тяжелой зажигалкой и закурила, выпуская мутный сгусток дыма, — меня Севика зовут, человек-муравей.  Муравьишка слегка дернулся, губы его задрожали. — Я несколько лет вытирала Джинкс сопли, а у детей их — до-хе-ра.  — Джинкс! — Муравьишка затрепыхался. В его тщедушном теле словно вырос сгусток невообразимо сильной энергии, и он тут же присел на койке. Муравьишка моргнул, и в его глазах на секунду пробежала тень. На лице Севики отразилась вполне конкретная мысль, будто вырезанная топором: “Ну и слабак!”.  — Ушла твоя Джинкс. И пока её нет, — Севика выдохнула ещё одно туманное кольцо, — ты будешь под моей крышей.  Муравьишка сморщился. Крыша у незнакомой женщины, судя по её громадному и испещренному шрамами телу, неплохо так “съезжала” с назначенного фасада. Гроза усиливалась за окном, и капли дождя стучали, как счетчик времени. Он не успел её даже обнять. Он так хотел её обнять. Он тихо всхлипнул, с трудом подтянув к себе слабые ноги. Понял, что косичка расплелась, и попытался её заплести, но руки слушались ещё хуже ног. Севика потушила окурок о подоконник и сожалеюще цокнула. — Она говорит, что не похожа на Силко, — Севика бормочет себе под нос и приближается медленно к ребенку, — а сама сделала ровно то же самое, что и он когда-то — скинула на меня “хилую соплю” с длинными патлами волос... Дверь распахнулась с резким скрипом, являя уставшую физиономию Кейтлин: она даже не взглянула на прокуренную комнату, как сделала бы в любом другом своем состоянии. Она была погружена в трагедию внутри себя, словно из неё высосали жизнь, и она случайно набрела на эту часть здания в попытках найти что-то, что удержит её на месте от полного распада.  — Нашла, — Кейтлин облокотилась о дверной косяк, — думала, ты тоже уползешь куда-нибудь...  На Муравьишку никто не посмотрел, но тот подскочил с койки пугающей маленькой молнией и вцепился в ремни на штанах Кейтлин. Севика не подняла головы, надеясь, что дым выветрится через приоткрытую дверь. Слова не были обращены к Муравьишке, но тот, судя по всему, так совершенно не считал, вплавляя в себя неотвечающее тело. — Будет не сложно, — Севика уставилась на грозу за окном, жалея, что нет рядом Джинкс, обращающей всё в шутку, — кучка дедов-маразматиков и лишенные комфорта женщины. Знакомая обстановка... Кейтлин наконец очнулась от внутреннего транса, подхватила Муравьишку за подмышки, и тот взлетел к ней на руки, как игрушечный.  — Думали, ты помрешь, а ты живой? Ты точно не робот? — она заставила себя посмотреть ему в глаза. Муравьишка напугано покачал головой.   — Я заберу его, не переживай. Не в первый раз на меня детей скидывают, — Севика усмехнулась, предпочитая вклинивать прошлое в настоящее.  — И кого, позволь узнать, вы взрастили? — Кейтлин едва не повысила голос. — Оно только что сказало мне “может, свидимся” и смылось, черт знает куда... Ребенок — это ответственность, и если у Джинкс хватило ума понять, что она с этой ответственностью не справится, то этому ей удалось научиться лишь через множественные потери.  Севика фыркнула, поглядев на притихнувшего Муравьишку. Тот неотрывно изучал повязку Кейтлин, под которой всё ещё расползался здоровенный синяк. Припухшее лицо едва пришло в норму.  — Слушай, Кирамман, если хочешь — продолжай молиться на Джинкс и её идеи, а я здесь, чтобы справиться с реальностью, и этот город не любит мягкость. Он ею питается. И будет питаться еще долго, пока мы его не восстановим. Муравьишка, услышавший имя Джинкс, зашевелился, глаза его заискрились страхом и недоумением.  — Она не вернется?  Кейтлин приподняла его поудобнее. Ноша была тяжела — хоть руки отрубай. Легкий Муравьишка казался неподъемным грузом, который она неосознанно на себя взвалила. Но что у неё было?  — Я не знаю. А ты — маленький. Не перебивай, когда говорят взрослые. Кейтлин ужаснулась, вспомнив свою мать, но было уже поздно. Все оставляют шрамы. Силко оставил их на Джинкс. Вандер на Вай. А её мать — на ней. Она посмотрела на Севику. На ней шрамы были не фигуральные, а самые настоящие, глубокие и жуткие.  Ей было даже жаль эту однорукую женщину, которая скрывала всю себя за оболочкой грубости и неотесанности. Но дети не должны спасать взрослых. Всё должно быть наоборот.  — В подворотни я его не пущу. Точка. Если удержишься в Совете, поговорим. 

***

Пылевые завесы едва рассеиваются, и всё, что остается от благостного прибежища спасенных и излеченных — это кучка покореженного металла и глубокая яма, уходящая в черноту. Он стоит на краю обрыва, прислушиваясь. Из-под брони Медарды струится кровь, и обломком клинка она очерчивает что-то на земле. На краю горизонта загорается алое месиво. — Ты знал, что он выживет, — её голос резкий, но в сравнении с другими голосами — даже мягкий, назидательный. С таким голосом приятно иметь дело. Корин оборачивается. — Варвик создан не для смерти. Амбесса швыряет носком ботинка камни в зияющую пустоту. — Его пульс не остановился, даже когда его грудь взорвалась. Я слышала рев... Удивительное создание. Как ты это сделал? Корин смотрит на черный провал у себя под ногами. Когти зверя повисли над шахтой, в которую обвалилась часть взорванной земли. Болезнь земли невозможно исчислить ни временем, ни пространством, поскольку не было ни одного периода в её существований, который бы прошел без боли. — Он — химический цикл. Я стабилизировал шиммер, поместив капсулу, — алхимик указывает себе на грудь, потому что зверя перевернуть еще долго не получится, — в груди, и он самовосстанавливается, и клетки его больше не распадаются. Защита активируется в случае нештатных ситуаций. Он как батарея. Но у батареи тоже есть срок, и его срок, к счастью, пока не настал. Я желаю, чтобы Виктор не умер раньше, чем увидит Рассвет.  Амбесса кидает на землю обломок клинка. — Хочешь поиграть в конструктора? Синджед опускает болезненные веки. Пустота под ногами так и манит. — Я смотрю на результат, — он шаркает в сторону ямы, стоит почти у края, — а совесть... возможно, упала туда... Глубоко внизу — ничего не видно. Лишь легкое эхо капли, падающей на металл. В стенках еще видны старые тоннели, закрытые правда. Забытые. Один из них — чуть шире других. — Ты что-то ищешь? — взгляд Амбессы недоверчивый, она сканирует углубление в шахту. — Нет, — тихо и немного разочарованно произносит Корин. Он отступает от края и уходит, но где-то внизу слышится металлический скрежет, как будто что-то слабо шевелится.  — Крысы зауновские, — с отвращением выплевывает солдат, подошедший к яме. В яму осыпается песок из-под когтей слабо дышащего Варвика.  Амбесса смотрит ещё какое-то время в черную пропасть, но больше ничего не слышит, кроме звука капель.

***

Грузовой кран лениво поворачивает над полупустым доком. Старый перепрофилированный химический танкер стоит у ржавой платформы, и судно дрожит на волнах, будто от лихорадки. Металлическая капсула маленькая, но её все равно приходится толкать, а с мешком за спиной Корин и правда рассчитывает на милость небес, в которые не верил с рождения. Зализанные стены порта еще пестреют яркими лозунгами, но большую часть из них замазали или заклеили листовками, призывающими всех желающих восстанавливать то, что было разрушено недавним сражением.  Больные ноги упираются в жесткую гальку, и идти становится совершенно невыносимо. Легкие надуваются, как дырявые паруса.  — Че там у тебя? — грузчик лениво обводит металлолом взглядом. — Контейнер с разобранным хламом.  На зло судьбе, на трап выходит охранник, которого кто-то растолкал. Смог над ними сгущается, и под шумок уже не уйдешь, даже если и в таких условиях — тотальная разруха.  — Везешь шиммер? Документы на вывоз биологических отходов, — жует губу так, будто Корин таз с дерьмом везет.  Синджед протягивает фальшивую накладную. Сколько лет он уже катается на кораблях, и вот... Даже в условиях ликвидации — охрана изрыгает свои никому не нужные требования.   — Просто мусор. Ценный, однако. Охранник колеблется и морщит нос. Рассматривает его лицо с каким-то недоверием и отвращением. Возможно, сейчас скажет что-то про инвалидность или того хуже — невыносимую старость. Ни то, ни другое — его не растрогает.  — Завтра войдем в Шуримские воды. Добро пожаловать.  Корин медленно толкает капсулу в сторону трюма. Она скользит сперва по трапу, потом — по металлическому настилу. Веки у него дергаются. Он протирает запотевшие виски.  Наклоняется к капсуле. В ней тихо, как в коробке с канарейками. Темнота не позволяет разглядеть внутреннее содержимое.  — Мы здесь ненадолго... Судно отходит от пристани в туман спустя час, и где-то далеко гудят сторожевые будки. У поручня хлещет волной.  Затхлый запах воды скоро сменится приятной голубизной и свежим бризом. Так всегда бывает после масштабных крушений. Всё исцеляется. 

***

Она столько раз ходила по этим коридорам, что выиграла бы этот лабиринт и вслепую, но Муравьишка уже дремал на её плече, наглотавшись каких-то сладких капсул на травах. Белые кончики волос щекочут шею, скулу и попадают даже на туго стянутую повязку. Муравьишка напоминает медвежонка, который вот-вот напускает слюней на её форму.  Прямой коридор уходил к залу Совета, но она, дойдя практически до дверей, сворачивает на лестничный пролет под аркой и свежий воздух сада ударяет по легким ветреным набатом после дождя. Дождь еще капает, но только с выступов здания, а под сапогами чувствуются гладкие камни, выложенные на балконе правильными ромбами. До войны — здесь собирались приглашенные гости, разные Дома и члены пилтоверской элиты. А потом купол треснул, и клумбы перестали поливать. Руки сжались на её волосах.  — Джинкс сказала, что вернется. Почему она ушла? Кейтлин присела на скамейку, стараясь не смотреть на обломки мрамора у самых перил.  — Она хочет стать лучше, чем она есть. Муравьишка спрятал лицо у неё на плече и заплакал, как плачут дети его возраста, и Кейтлин вдруг поняла, что до этого момента совсем не воспринимала его как ребенка. Только однажды, когда думала, что Джинкс в отчаянии проткнет его пальцем через решетку. Он плакал по-настоящему. Истерика вдруг захлестнула его гигантской волной. Она гладила его по спине, чувствуя собственный ком в горле. Джинкс унесла на своих плечах Вай. Она только сейчас призналась себе в этом окончательно. — Главное, что она живая, ведь так? Вдалеке, за домами, медленно завывал ветер, гоняя по мостовым ночную пыль и прохладу, и те, прибитые дождем, с трудом поддавались.  Она прижала его крепче. — Мы найдем её, только перестань плакать, — Кейтлин знала, что лжет в какой-то степени, и Джинкс не хочет, чтобы её искали, — однажды она захочет, чтобы её нашли. Ты не знал? Она обожает прятки... — Прятки? Она прячется от нас? — глаза у Муравьишки опухли от слез, и Кейтлин раздражало, что он всё время смотрел на её повязку. Она посмотрела на него сперва сердито, а потом с легкой насмешкой. Кейтлин не знала, что хотела передать ему этими выражениями лица. Муравьишка в конце концов был просто никому ненужным ребенком, какой когда-то была и Вай. И Джинкс.  — Нет. Она прячется от своего прошлого. Она считает, что, если долго прятаться, прошлое перестанет её искать... — У меня сестра погибла, там, в карьерах... — он вспомнил самую болезненную часть, но она, судя по всему, уже не вызывала у него слез. — Вы привели солдат, да? — Угу, — Кейтлин поправила белую челку и откинула за спину длинные космы, — взрослые те еще тупицы. Вырастишь — поймешь.  — Она говорила, что ты — тупица. Кейтлин почти засмеялась. Улыбка скользнула по её лицу, будто бы Вай снова пошутила. Вай бы согласилась. — Так называют только самых близких людей, Муравьишка. Муравьишка надул губу, посмотрев на неё как-то странно и, засмущавшись, снова спрятал лицо у неё на шее. Она обняла его в ответ, потому что обнимать теперь будет еще долго некого... Пусть это будет Муравьишка. Пока не захочет уйти.  Ветер дышал успокаивающей прохладой. Кровью наконец-то не пахло. 

***

Она спала беспокойно, но крепко, и Джинкс, как не пыталась её расшевелить, чтобы та сняла обувь и не пачкала и без того заляпанный диван, не добилась ровным счетом ничего. Русые патлы торчали во все стороны и два зуба белели, как у кролика. Привязалась, как мокрый лист к подошве её ботинок, и мычала что-то, когда Севика пыталась отодрать её от ног Джинкс.  Джинкс сдалась, наорав на обеих. На том и закончили. Севика понатаскала занавесок. Божилась, что не из борделя.  Ребенок, прячущийся от вонючих торговцев, имел право поспать хотя бы ближайшие дня два. Она же не чудовище, каким её считают половина Зауна и весь Пилтовер? Детей она, признаться честно, и не встречала до этого как будто бы. Она вдруг осознала, что они вообще-то существуют. И сводят концы с концами... Джинкс сама такой когда-то была. Краска шлепнула по металлической лопасти. Джинкс заворчала, заскрежетала, пустила мыльную пену по черной поверхности. Кто знает, какие крысы тут бегали? Еще заразиться не хватало... — Дрыхнешь, а я что, уборщица какая?  — Сама давно такой же была? — Севика сидела на её стуле у трюмо и пускала сигаретный дым в провал шахты.  — Не сиди на моем стуле. Он заразный.  Севика хохотнула. Это был редкий жест с её стороны. — Да во мне этой заразы уже по самое гланды... Не неси чушь... — она посмотрела на мокрые колени Джинкс, моющей полы. — Хотя, что это я? Ты же всегда несешь чушь. Иша чмокнула во сне, и чмок этот разлетелся эхом. Джинкс приладила разные камни к потолку в спальне, зацепила крючками занавески, вырезала звезды. Внутренности камней задрожали, на секунду осветив пространство, и Джинкс испугалась, отпрянув от галлюцинации. — Нихрена себе. А ну тихо! — она щелкнула висюльки, и те замерли.  — С камнями разговариваешь? — Севика встала, стукнув механической рукой, и тяжесть отстегнулась со свистом. — Не буду мешать. Пространство освободилось от табака. Джинкс сморщила нос. — Навоняла, как всегда, и ушла.  Иша спала безмятежно. Её нужно было отмыть. Она жутко пахла. Джинкс принюхалась к самой себе, и сдула челку. Они обе жутко пахли. Раньше это не имело значения. А теперь... Желтый диванчик пестрел подушкам. В детстве Паудер любила игрушки, но у неё их не было слишком много: зайцы всякие, да и те постоянно то терялись, то находились. Иша прижимала к себе тряпье с благодарностью. Если уж решилась уснуть в логове убийцы, то, наверное, не такая уж она и устрашающая? И чего все шарахаются? Нужно было придумать что-то такое, что не позволило бы Джинкс снова сделать глупость. Она выкинула большую часть взрывчатых деталей, остальную — попрятала в ящиках. Оставила только инструменты, верстах, паяльник и непригодные доски. Добавила ламп...  Зеркало решила не протирать. Зато полы и верстак ушли под краску. Она усиленно вспоминала всех животных, но на лопастях забегали только кошки, драконы и рыбы. Мелки уходили из-под пальцев так, как никогда не уходили в её позабытом прошлом. Этими цветами она не пользовалась, потому что они были слишком солнечными, но вот: желтый, розовый, персиковый... Она доставала их из коробок нетронутыми... — Честное слово, мелочь, ты устроила настоящий дурдом... Иша чавкнула во сне и перевернулась.  Джинкс вытерла руки о штанины.  Множество сияющих рожиц украшали теперь её убежище.  — Если не брать детали, — Джинкс цокает, смахивая пот со лба, — здесь всё нормально... Пока Иша спит, Джинкс пробивает вентиляционное отверстие для большего доступа кислорода. Химикаты сваливаются в бездну. Завитки ветра уходят вверх-верх-верх, как потоки разноцветных облаков.  Она еле доходит до спального места на трясущихся ногах. Оттирать грязь — не по крышам прыгать.  — Спи... — Джинкс плюхается, уставшая, на край дивана.  Гепарды царапают занавески, играя с завитками ветра. Драконы глотают человечков. Под небом ныряют огромные рыбы и попадают жабрами прямо в верстак.  Джинкс засыпает, сворачиваясь в косы, как диковинное существо.  Иша выдыхает во сне, и ресницы её дрожат.  Свет остается гореть, мигая по неопытности.  Пока Иша спит, можно не думать о мире за пределами этого грота. 

***

— Глянь! Клёво, скажи? — Джинкс стучит ботинками в шнуровке, напоминающими теперь больше легкую обувь, а не тяжелую, как было раньше. — Называется “зиперы”... Усовершенствовала: подошва легче, стиль — бомба. Экко стоит на внешней открытой платформе, рассматривая Джинкс сверху вниз, потому что сидит она верхом на своем до отказа набитом рюкзаке и вытаскивает оттуда всякий хлам, ищет что-то. — Ты что, Пилтовер ограбила перед отлетом? Ветер треплет короткие волоски с левой стороны, задувая челку прямо ей на глаза. Она бесится, заправляя её за ухо, пока не находит заколку-бабочку в одном из карманов.  — Порылась в кое-чьих вещичках интереса ради... Экко возводит глаза к бескрайнему небу. — Дай угадаю... В вещах Кейтлин Кирамман? Джинкс смотрит уязвленно, и рука её продолжает шариться в рюкзаке. — Ты серьезно? — И что? Не в первый раз, — Джинкс прикусывает язык, — вообще это было всего два раза! Не видела я её голой!  Экко округляет глаза, плюхаясь рядом с ней у технического отсека. Остальные пассажиры оглядываются. — Ну ты хоть потише давай... Что ты там ищешь? Джинкс выуживает сверток с победоносным “аг-а-а-а!” и расправляет тонкую бумагу, удерживая двумя руками края. Ветер едва не уносит чертеж. Тот самый обычный, с кучей пометок, расчетов, но не это заставляет Экко охнуть от удивления: по центру огромная катушка с раскрученной мини-моделью хексврат с подписью: “Гравитационная капсула”.  — Смотри! — Джинкс стукает поломанным ногтем по тексту, и Экко прищуривается, поскольку почерк убористый, — тут написано, что эта штука предназначена для выхода за пределы материка, в парамагическое пространство. Они создавали платформу для изучения верхних слоев атмосферы или “энергетического подъема”. — То есть,  — Экко устало трет виски, потому что все прошлые сутки пытался найти подходящий для побега дирижабль, — они строили корабль для изучения космоса? Хотели пробить звездный купол? — А ты никогда не хотел потрогать звезды? — Джинкс утыкается носом в чертеж, как собака, и только хвостом не виляет. Экко скрещивает руки на груди. — И на земле хватает забот... — он смотрит в голубизну неба, и понимает, насколько они высоко. — Джинкс... Это чертежи Виктора и Джейса... Не нужно было их красть.  Джинкс злобно смотрит на него из-за плеча. — Не умничай только. Они были у Кейтлин! Она их зачем-то забрала... Понимаешь? Думай глобально, Коротышка!  Джинкс хмыкает. В чертеже клякса — двигатель слишком мощный, ему просто не под силу взмыть так высоко. Слишком тяжелый... Он должен был бы сильно раскрутиться, выпуская энергию, но никакой мощности не хватит, чтобы такую бандуру раскрутить. Металл должен быть тонкий, почти невесомый — там, где контакт проходит через ядро.  — Я позже разберусь, — она щелкает карманом рюкзака, неаккуратно запихивая листки вовнутрь. — Путешествия в космос — последнее, Джинкс, что тебе нужно сейчас. Экко прикрывает глаза. Дремота находит на него с порывом ветра. — Ты прав. Куда говоришь летит этот дирижабль, в Демасию?  Она встает, облокачиваясь на перила. Ветер треплет челку под заколкой. Рубашка вздувается пузырем.  Под ними вода — голубее неба, и корабль оставляет борозды.  Чайки ныряют, как рыбы, в воздухе. Кричат, оглушая похлеще порывов ветра. Солнце стоит высоко. Наконец.  Свобода.