Пэйринг и персонажи
Метки
Описание
Сломленная и потерявшая себя Джинкс погружена в безумие, вину и отчаяние. Её навещает Кейтлин — противоречивый образ света и долга, пытающийся пробиться к остатку человечности в девушке. История принимает неожиданный поворот с появлением Муравьишки — уличного мальчишки, который своей искренностью возвращает Джинкс чувство утраченной связи с миром.
Примечания
Доска с пинами: https://pin.it/1MRlB1lWd
Автор обложки: fairy cry
Приглашаю в телеграмм-канал, чтобы не пропустить обновления: https://t.me/annavein
Твой Дом нашлет на меня проклятие...
22 июля 2025, 06:28
Вставки из будущего.
***
Джинкс плюхается рядышком с Кейтлин, задирая ноги к потолку. Тени от щелей между гардин падают неровными, обкусанными краями, и лунный свет пробивается сквозь плотную ткань, целуя Джинкс в бледные скулы. Майка её задирается до подвздошных косточек, и очерченные линии татуировок ползут, как голубые змеи, за резинку штанов. Кейтлин закатывает глаза — уже привычка. — Ну, раз уж ты вся такая серьезная, эй, Кейт-Кейт... — протягивает Джинкс с совершенной издевкой. — А что если... ну, теоретически... взять и женить меня на самой себе? Типа — “доказательство благонадежности: 100%”... Кейтлин садится, прижимая к себе подушку, будто от Джинкс можно отгородиться таким вот незатейливым способом, и не полетят перья и шелка. Как будто Джинкс не вгрызается в неё своим задушенным взглядом. — Это не так работает, Джинкс. Тебе нужно официальное разрешение, подтверждение статуса, фамилия... Джинкс сгибает ноги, утопая пятками в покрывале. Кровать обволакивает её, облизывает, укрывает, чего не делает с Кейтлин, ухватившейся за подушку, как за якорь во время шторма. — А! Так давай и её тоже, — Джинкс широко улыбается, и её клычки царапают нижнюю губу, — Джинкс Кирамман! О-о-о, звучит же как имя баронессы, да? — Ты не можешь просто взять фамилию... — Кейтлин начинает было протестовать, жалеет, что сама посадила Джинкс на этот сомнительный крючок, но замолкает, едва голубоволосая дура начинает щебетать о вещах до того абсурдных, что впору двинуть её этой самой подушкой, за которую она так сильно держится. — Объявляю себя: леди Джинкс Кирамман! По совместительству — вольный спасатель детей, проказница душ и главный развлекатель этого унылого мира! — Ты невыносима, — Кейтлин прикрывает лицо ладонью, но смеется, хотя и устало. Джинкс хохочет в ответ, явно наблюдая за её реакцией, заметной даже за огромной подушкой. Ей хочется пнуть Кейтлин пятками в бедра, и она сжимает пальцы ног в диком напряжении, распущенные волосы топорщатся, как лунные нити, и лицо её разве что не трещит от улыбки с искусанными губами. Глаза становятся какого-то мягкого, ягодного цвета и напоминают волосы Вай, хотя о ней Кейтлин практически не вспоминает. Уже. Реальность, в которую она себя утрамбовала, приняла какой-то до того мягкий фон, что в нем она засыпала, как в колыбели, без снов. Джинкс развесила свои желания на тоненьких ниточках, и их сложно было бы не оборвать, но Кейтлин не стала... — Ты сама дала мне эту опцию, командир. Ты открыла врата хаоса — теперь распишись под формой “заявка на спонтанное удочерение и безрассудный брак без платья и тортов”. Кейтлин присматривается, и замечает у Джинкс на подбородке следы масла: та снова возилась со своими устройствами и внеплановыми исследованиями в области аэродинамики. Даже если Джинкс предложит ей сейчас гайку, вместо кольца, Кейтлин всё равно устало всхлипнет. Потому что Джинкс на самом деле не шутит. Ладно, — тихо шепчет Кейтлин, вновь ныряя под одеяло, лишь бы скрыть рдеющие нос и щеки, и она убеждает себя, что это от гнева, — но ты не будешь выносить мозг социальным службам, — а потом еще тише добавляет, — Паудер Кирамман. Постарайся не взорвать ни свои планы, ни мою фамилию... Джинкс хмыкает, но глаза у неё блестят, как далекие звезды, которых Кейтлин повидала с десяток тысяч. Не одна из них, однако, не сияла жизнью, как эти две — ягодные пропасти. Джинкс приподнимает свою сонную тушку, ползет, боясь получить кулаком в лоб... Такое было, и не единожды... Джинкс шмыгает носом, и ткань постели скрипит. Кейтлин замирает, когда тело падает рядом с ней, но не забирается под одеяло, не нарушает личных границ, которые она установила. — Спасибо, Кейт-Кейт. Никаких “Кексик”. Прошло семь лет с тех пор, как их пути разошлись, и ровно год, как они вновь столкнулись лбами. Кейтлин всё еще бросает в дрожь... Кейтлин смотрит куда-то в темноту... — Мама бы тебя... — начинает она, но замолкает. Джинкс утыкается своим лбом в её укрытую одеялом спину. Или это её плечо, или рука, или грудь... — Прости, — тихо говорит Джинкс. — Я не хотела... Я не знала… — Она до последнего считала, что можно... Изменить... Ты тут ни при чём. Это система, гордость, ошибка... Не знаю. Не знаю, кто виноват... Я до сих пор не знаю, кто ты, — голос её дрожит, но слезы она этой ночью не прольет, — но я знаю, кто я с тобой. И... мне страшно. Тишина. Плотная, как пыль на мебели, которую никто не трогал. Только тиканье самодельных часов на стене. — Не подведи меня. Хорошо? — Кейтлин шепчет это скорее внутренней себе, но за спиной шевелится Джинкс. — Хорошо. Кейтлин улыбается, а внутри всё сжимается, будто от этого слова под кожей хрупко лопнуло что-то тонкое, как стекло под давлением. У Джинкс голос мягкий, хриплый и вязкий. Руки её пахнут клеем, железом и маслом. Волосы пахнут сырой землей после дождя. — Значит, — Кейтлин прикрывает глаза, — добро пожаловать в ад под названием “ответственность”, Джинкс. Джинкс давит смешок в плотную ткань. С ответственностью она знакома. Со статусом — нет. — Твой Дом нашлет на меня проклятие...***
Утро пахнет дымом от перегретой печи. От ковша еще валит дым, и на каменных плитах видны следы стараний, случайных капель кипящего масла и взорвавшихся микросхем, которые Джинкс использовала для экспериментов с тостами. — Я просила кофе, — напряженно тянет Кейтлин, не в силах оторвать взгляд от этой картины. Хвост Саффи вяло тянет по грязному полу. Волосы Джинкс свалены в беспорядок. Гудит старый водогрей, и Кейтлин удивляется, как этой дуре не жарко в куртке поверх чьей-то старой рубашки. — А? — Джинкс её совершенно не слушает. — Пожалуйста, Джинкс, только кофе! И без твоих добавок... — устало повторяет Кейтлин. Перед ней материализуется чашка с черной жижей. Горький вкус ударяет по слизистой глаза, но на страх и риск она отхлебывает. Горько. Приемлемо. Джинкс заглатывает свои отвратительные тосты... Начинка вытекает ей прямо на пальцы и сгустками падает на стол. Шлёп. — В Демасии даже на чихоточный порошок смотрят, как на оружие массового поражения. Но Муравьишка оценил бы! Шлёп. Кейтлин усмехнулась. Она все еще выглядела немного измученной — от недосыпа, тревоги и какой-то осторожной радости. — Два месяца назад он случайно, уткнувшись в свои выкройки, сказал “мам”, и я так и не поняла, к кому он обращался... Джинкс пожала плечами. — У него просто две версии катастрофы в качестве родителей. Из плиты вырвался небольшой хлопок. Джинкс икнула, подавившись кусочком тоста, и одна из лепешек сложилась вдвое сама по себе. Кейтлин уткнулась в ладони, пытаясь собраться. Джинкс... У Кейтлин на глазах выжжена другая Джинкс — подвальная, сырая, домогающаяся, опасная, с кровавыми подтеками и синяками по всему телу. Полуголая от пупка до души. Джинкс, сидящая перед ней, в дурацкой куртке и почти одетая — нонсенс. — Я не могу просто прийти в Центр и сказать: “Вот мой штампованный партнер, бывшая террористка с модифицированным фонариком. Отдайте ребенка”. Это не сработает. Если бы Силко и Вандер когда-нибудь сошлись на мысли о единении, они бы выглядели точь-в-точь, как Кейтлин и Джинкс в ту тихую секунду посреди кухни. Кейтлин трет обездвиженный глаз. Шрам сильно чешется. Она смотрит в глаза Джинкс, и та их не отводит: в них было столько страха, что есть можно было ложками. Саффи испускает тяжелый, выразительный вздох. — К тому же, — Кейтлин тянется за краем неподгоревшего тоста и демонстративно отнимает его у Джинкс, — я не могу не сказать об этом Муравьишке. Джинкс скалится. — Эйм Кирамман... Разжилась ты семейкой, Кейт-Кейт... — Мы сами с ним выбирали имя. Я дала ему Дом. Вырвала из железной руки Севики, и чего мне это только стоило. Он ведь и к ней привязался... — Жуть... — Джинкс жует медленно, вздыхает, пинает ногой воздух. — Я займусь бумагами, как только приму факт своего безрассудства. К тому же, до Демасии час езды. И нам нужно к ребенку. Кейтлин ставит жирную точку, надкусывая несчастный тост.***
Когда Кейтлин и Джинкс переступают порог дома, на кухню вползает нечто, больше напоминающее смесь кота и уголька, чем ребёнка: огромные глаза, мятые штаны, и в руке — обгорелая тряпка. Муравьишка тут же кидает её себе за спину. — О, глянь, глянь, — Джинкс роняет тяжелый рюкзак у двери, и тычет куском отгрызенного яблока в сторону прохода, — проснулся наш птенец шестерёнчатый! Кейтлин отмахивается от её слов и жестов, слегка задевает плечом, и сонная после долгой дороги Джинкс едва не впечатывается в стену. Муравьишка подскакивает к Кейтлин, обнимая её своими грязными руками, и его черный, весь в копоти нос пачкает выбеленные манжеты её походного костюма. В прихожей темно, а из кухни льется чистейший свет, как зубы церемониального зверя. Джинкс шуршит у дверей, снимая пальто-куртку и цепляя её на крюк, но оно соскальзывает, как и всё, что она пытается удержать. — Пахнет крупой... или собачьим кормом? — Джинкс принюхивается, и Саффи толкает боком входную дверь, снова сбивая с ног и саму Джинкс, и вещи, которые она только-только повесила. Муравьишка хохочет, отрываясь от Кейтлин, шлепает в темноту коридора, почти что падая в объятия Джинкс, и та замирает, прежде чем обхватить его мягко в ответ. — Ты в порядке? — Джинкс всегда задает правильные вопросы. — Вас долго не было, — серьги в его ушах звенят, цепляясь, как обычно, за белые волосы, — я сварил овсянку. Потом сжег. Потом сварил еще раз. Она теперь странная. Джинкс сваливает упавшие вещи в кучу, пока Саффи вылизывает лицо Муравьишки. Кейтлин скрещивает руки на груди. Она уже устала за это утро. — Здорово, — она облокачивается на дверь, — Джинкс тащила тосты через всю границу, можете их с этим шедевром на кухне и съесть... — Заноза, — бормочет Джинкс, опираясь на добермана. Саффи недовольно рычит. В этом доме снова всё слишком шумно. Джинкс когда-то жрала свой страх и улыбалась, её несло, как огонь в пороховом складе. А теперь вот — свалила одежду в кучу, и руки у неё немного дрожат, вечно дрожат, даже когда она уверенно собирает тонкие механизмы. Кейтлин не умеет сейчас возразить что-либо, и Джинкс, как всегда, выручает, вклиниваясь в тишину. — Че притихли? Эта Джинкс — другая, остывшая, залатанная, но Кейтлин почему-то чувствует в ней еще крупицы безумия, как в лампочке, которую не стоит крутить голыми руками. А у Кейтлин руки обнажены до локтей. — Мы притихли, потому что ты слишком громкая, — наконец вырывается у Кейтлин. — Это не объяснение. Это жалоба, — Джинкс проходит в кухню с мешком своих недоеденных тостов и ставит подогреваться воду. Овсянка падает у лап Саффи. Кейтлин хочет сказать что-то едкое, что-то о границах, о личном пространстве, о том, что дети впитывают всё, как губки, но язык замирает у горла, и вместо этого она кладет ладонь на макушку Муравьишки, приглаживая волосы. Он уселся за стол, уронив голову на руки. Он знает, что перебранка между Кейтлин и Джинкс может длиться от полутора часов до вечности. Кейтлин смиряется со спиной в изрезанной майке и склоняется над демасийской газетой: старые скандалы, балы, оркестры и борьба в нижних инстанциях. Муравьишка поправляет её повязку и снова прячет лицо в руках. — Я туда всякие штуки накидаю. Надесюь, не отравитесь. Они вкусные... Кейтлин тихо фыркает и снова погружается в газету, чувствуя, как с каждой минутой её внутренний мир становится всё более тяжелым. В газете ничего не было сказано об опеке. Ни слова. Придется разбирать гранит по крошке... Она замечала всё больше несостыковок: всё чаще задумывалась, как на самом деле не повезло Джинкс, как её жизнь кочевала от ужасов, от всей этой грязной стороны Зауна, которая была её домом. Она ловила свои мысли, как огненный фейерверк. Пока стул под ней не скрипнул. Джинкс плюхнулась Кейтлин прямо на колени, отчего та едва не уронила газету. Бесцеремонно наклонившись, Джинкс уткнулась в заголовки, прижимая лицо к страницам. — Решила проникнуться демасийской культурой? Ищешь новых конкурентов в боях? Тут таким не занимаются, Кейт-Кейт, — Джинкс продолжала таращиться на текст. Кейтлин почувствовала, как её грудь сжалась, а пальцы инстинктивно вцепились в бумагу. Она не скинула Джинкс, как мог бы сделать любой другой нормальный человек, и, сидя, глотала густой воздух. Она отдавала себе отчет в том, как Джинкс росла и с кем проходила свой болезненный путь. И читает, посмотри-ка не на неё! И кто только научил? У Муравьишки были учителя. Кто учил Джинкс? Вай? Силко? Родители, о которых она никогда не говорит? Джинкс — гений. Не стоит этого отрицать. Джинкс ерзает, газета сминается в руках. И всё это невыносимо. Муравьишка отхлебывает чай, решаясь, кажется, утопиться в кружке. Он считает секунды до взрыва. Джинкс установила невидимую бомбу. — Джинкс, — наконец вырывается у Кейтлин, — твоя задница такая тяжелая! Ты не чувствуешь, как у меня ноги отнимаются? Не отнимаются у неё ноги, они обе это знают. У Кейтлин терпение отнимается. Джинкс замирает. Муравьишка давится чаем, кашляя прямо на стол. — Что? — выдавливает Джинкс. — Подожди... ты... это была шутка? — она хлопает себя по щекам, словно проверяя, не спит ли. — Кейт-Кейт! Ну ты даешь! Нет, конечно, о какой тут тяжести может идти речь: Джинкс питается подножным кормом, тренируется два раза в неделю, бегая туда-сюда с железками, чертежами, и демасийские ученые дважды в неделю пишут жалобы на “грабеж” среди белого дня. Впрочем, Джинкс чинит их маяки в портах, и оттого жалобы скорее демонстративные. Девчонка, мол, не может указывать им на их неосведомленность в науке. Джинкс тяжела в другом... — Мы все умрем, — выдыхает Мурвьишка, закатывая слезящиеся глаза к потолку. Кейтлин пожимает плечами, дергая коленом. Джинкс едва не падает на пол, но удерживается, слегка наклоняя вперед сгорбленную спину. Нет никакого касания. Практически. И это убивает Кейтлин.***
Подземелья под Шуримой. Древний храм Вознесённых. Она не чувствовала руки. Пространство для неё было искаженно, но сердце билось и легкие надувались, пропуская прохладу и запах сырого камня. Стены были расписаны: витиеватые узоры сгущались у ног вырезанных богов с рельефными телами. Какие-то были совсем необычные — имели несколько рук, другие — не имели лица. У детей есть особая способность к переживанию страха — сензитивность к эмоциям других. Она не уверена, что отчетливо видела чужие лица, но их точно было достаточно, чтобы поток шума врывался в её уши, что прежде случалось с большим трудом. Способность воспринимать мир зрительно — всё, что ей было дано, и теперь она силилась прояснить окружающую картинку. Она не могла сказать, что она чувствует, и не могла попросить вывести её на яркий свет. Она сидела и видела свои ноги, а когда увидела кисти рук — совершенно обомлела. Тонкий корпус был вживлен в сухожилия. Она попробовала сжать пальцы, и боль пронзила её до самой макушки. Закричать она, к сожалению, не смогла, но шея и челюсти напряглись под натиском внутренней силы, и кровь, теплая и густая, потекла из носа на губы и подбородок. — Замечательно, — глухой, как будто старческий голос, раздался у самого уха, и она напряглась, чтобы разобрать слова, потому что зрение её всё еще подводило, — кровеносная система работает исправно, чего не наблюдалось еще месяца два назад. Она должна была что-то помнить, но всё, что было в её голове, имело до того хаотичный порядок... Ей приходилось ловить отрывки, которые не несли ровным счетом никакого смысла. Тело её пронзало маленькими электрическими вспышками, и если в боку эти вспышки ощущались, как щекотка, то в ногах, руках и за ушами они приносили настоящую боль, похожую на иглоукалывание. Зрение, наконец, прояснилось. Перед ней лежало пять кубиков. А. В. С. D. и Е. Буквы были стерты. Губы были сухими. Волосы стянуты в тугой хвост. Она не помнила, чтобы была такой вытянутой. Во всех её воспоминаниях она маленькая и шустрая. — Начнем с тактильной реакции. Эти кубики выполнены из разного материала. Тебе нужно будет угадывать, из какого. Храм показался ей пустым и одиноким. А детей рядом с ней, которых она воспринимала, как блики, не оказалось. И тогда она сама показалась себе пустой и одинокой. Не было ничего, за что могло бы уцепиться её сознание. Только кубики. И глухой голос. И странный ток, гуляющий по её телу.***
... Мы идем на бал! — Джинкс кивает, облизывая пальцы, потому что случайно промахнулась и угодила ими в чашку с чаем. — Но вообще это просто вечер... Кейтлин застывает, а затем медленно выдергивает газету из рук Джинкс. Та сидит всё ещё у неё на коленях и болтает в воздухе пяткой, будто невесомая. Хотя она весит слишком много, когда говорит такие вещи. — Бал? — переспрашивает Кейтлин. — Нет. — Ещё не знаешь, куда, а уже нет? — Джинкс делает обиженное лицо, но слишком картинно. Саффи щелкает когтями по полу, не отрываясь от миски. Джинкс любила выдать что-то такое, чего от неё не ждали, а уж досадить богатеньким детям демасийских домов — было её тайной мечтой. Не исключено было и то, что она просто хотела повеселиться, поучаствовав в том, в чем обычно участвуют другие. — Я не шучу! Там будет музыка, вся эта светская дребедень... — Джинкс вытягивает слова, как жвачку. — И Люкс там будет. Сто процентов. — Я не хочу видеть Люкс, — резко, почти грубо, говорит Кейтлин, вставая. Джинкс едва не падает, слабо ударяясь копчиком о ребро стола и удивленно хрюкает. — Я одна не хочу идти! Экко черт знает, где. Остальные — недостаточно привилегированные... Кейтлин зажмуривается. Она слишком устала, чтобы спорить. — Мне нечего надеть... Джинкс вскидывает брови. Муравьишка жует высохший тост. — Врешь. — Джинкс, если ты ещё раз залезешь в мой шкаф... Она сегодня, как и вчера, соглашается со всем слишком быстро. Сознание её ведет со страшной силой куда-то в пропасть, и там её прошлое о чем-то хочет ей напомнить, но она убегает от него, как от ночного кошмара, будто не было его никогда... Муравьишка отхлебывает чай. — Можно мне тоже на бал? — Нет! — Джинкс и Кейтлин говорят в унисон, и каждая неловко переглядывается. Муравьишка обиженно расползается лужей по столу. — Не ждите тогда от меня крутых костюмов... Кейтлин уходит, выкидывая газету в раковину. Кухня остается дышать улыбками Джинкс и обиженным сопением Муравьишки.Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.