Кто виноват?

***

Джинкс — это нарисованная акварелью анархия, когда из нового тюбика с краской выплывает не цвет, а масло и неоновая жижа. В дыму её полупрозрачная кожа светится, а Кейтлин только и остается с одним глазом, что ловить галлюцинации. Небо, которое она не предала, вовсе не дневное: оно предгрозовое, с рвущимися молниями, со свинцом на горизонте, с этим тягучим, затихающим перед взрывом воздухом. Джинкс стоит к ней спиной, придерживая Муравьишку, и его босые ноги болтаются, пока Севика перевязывает расцарапанную лодыжку мальчика. В движениях Джинкс вечное колебание — блестящие глаза, ссадины, испачканные пальцы, которые то собирают бомбу, то прижимают к себе что-то уязвимое с таким бережным безумием, что даже саму Кейтлин сводит от боли. Её за руки поднимают капитан Ведмонт и парочка чудом стоящих на ногах Миротворцев. Их сапоги цокают по мрамору, кто-то отгоняет солдат, где-то раздают приказы. Она должна подняться, заменить вонючий бинт Джинкс на нормальную и продезинфицированную повязку, встать в ряды и заняться расчисткой, но всё, что она может сделать, удерживаемая своими людьми — пялиться на спину Джинкс с выпирающими, как у раздавленной бабочки, лопатками. Ни сказать, ни попросить.  — Командир, надо вставать.  Мужчина смотрит на неё, как на осколок, чудом оставшийся от Совета. Кейтлин дышит хрипло, глубоко, и не двигается.  Руками цепляется за подножие ступень. В боку дыра, в глазу... Она в конце концов просто не может встать от излишней кровопотери! Пожалуйста... Кейтлин поднимает голову. Роговица неповрежденного глаза подсохла и покраснела. Попытка встать заканчивается успехом, хоть и не с первого рывка.  — Расчистите улицы, — хрип застревает в горле, — живых — в восточный корпус. Если найдете тело Виктора, принесите. Найдете хотя бы одного эволюционировавшего робота — дайте знать... Кейтлин стоит и будет стоять, пока Джинкс не оглянется. Севика бросает на неё взгляд первая, поскольку выше Джинкс на пять голов и видит физиономию Кейтлин, олицетворяющую отчаяние.  — Вас нужно осмотреть, — её тянут против её воли, но руки она одергивает, обретая вдруг силу, как обыкновенно бывает в минуты сильного недоумения. — Справлюсь, отпустите! Джинкс поворачивается на этот окрик, как будто он к ней был обращен, и ехидная ухмылочка расползается на её губах. Сейчас что-нибудь ляпнет... — Тебе идет, — она кивает на импровизированную повязку, — пират Кирамман!  Разодранная рука с пальцами-зайчиками взметается к синей челке, и Джинкс являет свой знаменитый жест. Расстояние до неё в десять метров. У Кейтлин идеальный глазомер.  Скрипит что-то на языке. Она вытирает рот тыльной стороной ладони, и мир заваливается на бок, сереет. Джинкс не двигается ни назад, ни вперед, и только смотрит через плечо. Севика хмурится, но молчит. — Подойди, пожалуйста... Все замирают. Даже Джинкс, которая итак стоит без движения. Она прижимает к себе Муравьишку крепче, как будто дети — это щит. Щеки у неё в копоти, глаза блестят, и брови приподняты в великом удивлении. Кейтлин делает короткий вдох, и его хватает, чтобы начать кашлять кровью. — Что? — на всякий случай переспрашивает Джинкс. Она смеется, и этот странный смех застревает у неё где-то в горле. Севика напрягается, собираясь вмешаться, но Джинкс спихивает на неё Муравьишку. Тот болтается, как тряпичная кукла. Тишина расползается, будто трещина. Джинкс медленно, по одному шагу, приближается, и наконец встает почти вплотную к Кейтлин, носками ботинок касаясь ступени.  — Вот я. — Джинкс разводит руки в стороны. — Ну? Кейтлин смотрит ей прямо в глаза. Тишина растягивается.  — Знаешь, если бы всё было по-моему, я бы оставила тебя в живых просто из вредности. Джинкс моргает. Два раза. Всё уже и так, как хочется Кейтлин. — А ты злая, Кирамман, — медленно произносит она, специально смотря в окровавленную повязку. — Прямо совсем злая. Муравьишка позади в руках Севики пищит, как мышонок, у которого начинается бред, но никто не обращает на него внимания. Кейтлин делает шаг — и вдруг резко, почти неуклюже, утыкается лбом в плечо Джинкс. Из не такого уж и далекого прошлого к ней приходят воспоминания: сильные, удерживающие, крепкие и тихие, всё на свете решающие. Утешительные. Ей хочется уткнуться в плечо покрепче этого расписанного облаками пылающего тела, но и оно приносит легкость. Облака поднимают Кейтлин над болью.  — Это не по сценарию, — почти с обидой произносит Джинкс. — Возьми себя в руки, Кексик. Половина Пилтовера смотрит. Слушок же пойдет... Хочется крикнуть: “Ну не называй, не называй, не называй меня так! Это была не твоя привилегия!” Джинкс только всё искажает, делает из ценного насмешку.  — Уже, — кровь вновь окропляет и без того красную повязку. Слезы, смешанные с кровью.  Джинкс улыбается. Воздух густой, как затхлая кровь. Свободной рукой Кейтлин зажимает бок, как будто удерживает внутренности. Тепло от тела Джинкс обжигает. Лоб Кейтлин прилипает к её плечу, как к липкой конфете. От Джинкс и пахнет какой-то конфетой. Или так пахнет кровь... Джинкс кладет ладони ей на спину, как будто у Кейтлин под формой — татуировки Вай, её шрамы, мечты, обиды, непосильный груз. Щека Джинкс касается стянутых намертво синих, почти черных волос. В этом касании столько отчаянной лжи, в которую хочется поверить — что у Кейтлин щемит в груди. — Я испорчу тебе репутацию, — не унимается Джинкс. — Раньше тебя это не волновало. Кейтлин не находит сил, чтобы оформить мысли в слова. Она просто представит, что в груди у Джинкс бьется сердце Вай, и боль отступит. Обязательно отступит. 

***

Пыльный воздух пахнет гарью, и металлические ремни впиваются в запястья — запах крови на ржавом железе. В комнате, напоминающей, пустую коробку изнутри, мигает тусклый свет, и здесь, по углам, прячутся тени. Кейтлин приходит в себя резко, как от кошмара, и дергается вперед, едва не падая вместе со стулом, к которому привязана. Последнее, что она помнила — гулкий удар и треск. Как от петарды. Чьи-то руки, крепкие и чужие. Капля пота медленно стекает от шеи к груди, щекоча её.  — Принцесса проснулась! — голос детский, хриплый и жутко фальшивый. Кейтлин поворачивает голову, пытаясь сморгнуть пелену, потому что взгляд расплывается. Джинкс стоит в полумраке, освещенная сбоку искрами от паяльника, и в руке крутит гаечный ключ. На лице у сумасшедшей сестры Вай не было ничего, что могло бы предвещать благоприятный исход: царапина на щеке, больной шиммерный взгляд и дергающиеся, оголенные участки тела... Впервые Кейтлин, кажется, почувствовала, что сердце может и остановиться при виде абсолютного безобразия. Пахло в помещении серой и плотью. Перед сумасшедшими нельзя показывать слабость, и дразнить их — тоже нельзя, а с изолентой на губах — просто невозможно. Джинкс опустилась перед ней почти на колени, упираясь всем телом в подлокотник стула, и вот оно — у Зауна нет понятия личных границ, и, если очень захочется, руку можно запустить и под три слоя формы. Джинкс провела холодным концом ключа по её щеке — небрежно, как будто помогла стереть воображаемую пылинку. — Ты вся такая правильная. Чистая... Ха... Грязи не хватает, да? А внутри что, шестеренки или кишки? Джинкс отходит на несколько шагов, но присутствие липкого на липком не уходит — как шум в ушах. Кейтлин отвела взгляд. Прикосновение Джинк —хуже удара. Оно было интимным, жестоким, унизительным. Она поцарапала ногтем открытую кожу на её шее, как будто Кейтлин была расстроенным механизмом, и её поломка являлась унижением для мастера. В глазах Джинкс было всё: от сожаления до вожделения, от злости до радости. Просто невозможно, чтобы столько всего могло уместиться в пустой синеволосой башке.  Она попыталась замычать, но истерика ничего не дала, кроме нахмуренных бровей напротив и идеи измазать Кейтлин в краске. Джинкс долго рылась в ящике, выставив тощий зад в потолок— дура, каких ещё поискать. Кейтлин была шокирована: неужели вот это — сестра, казалось бы, нормальной девушки? Да, Вай не была подарком, но она была сопереживающей, милой, шутливой и любящей. А Джинкс была настоящим уродцем, и внешность тут едва ли что-то решала. Как из одного корня может вырасти цветок и ядовитая плесень? Джинкс вдруг как-то нахмурилась, упав рядом с ящиком, подобрала ноги, обняла их и уткнулась в свои дурацкие штаны лицом. Глаза из ярко-розового потухли до бледно-фиолетового и наконец стали голубыми — единственное, что отдаленно напоминало удивительное сестринское сходство. Она подула на челку, осмотрела сколовшийся маникюр и вперила уставший взгляд в Кейтлин. — А чего ты молчишь? — вопрос был адресован ей, или Кейтлин только показалось так. — Молчи! Молчи! Ни звука! Ты же хорошая девочка? Джинкс с кем-то разговаривала, и этот кто-то был прямо в её бедовой голове, заставляя ту вертеться и крутиться, и смотреть на всё, как на величайшее цирковое шоу, а в центре — клоун. И у клоуна теперь всё лицо в краске. — И у клоуна теперь всё лицо в краске, — шепчет Джинкс, сжимая пальцами дрожащие скулы, — добавим тебе немного розового! Твой любимый! Кра-со-то-чка... Ке-кси-к... Кейтлин не нужно было зеркало, чтобы знать, как она выглядит — как верхушка пончика с радужной присыпкой. Джинкс издевалась: брызгала в лицо краской из баллончика, выжимала из старых тюбиков наполовину высохшую краску, долго размазывала её между пальцев и ляпала сразу, едва взгляд падал на любой из попавшихся участков не разрисованной кожи, и вдруг, сменив гнев на милость, окунала мокрую вонючую тряпку в сток и вытирала ею самые заляпанные участки. Резкий запах химии разъедал носоглотку.  Кейтлин дергается, но Джинкс только и делает, что мурлычет себе что-то под нос. Этому, казалось, не будет конца... Комната Джинкс была сделана из железа, темноты, удушья от запахов красок, газов, дыма, проходящих сквозь стены криков... Желчь подступает к горлу. Под ногтями у Джинкс были чёрные ошметки, и Кейтлин не знала, как исторгнуть содержимое желудка, если рот заклеен... — Ты когда-нибудь нюхала смерть? — Джинкс не любила отрывать взгляда, но смотрела она сквозь Кейтлин. — Она пахнет теплом, как старое молоко, которое подогрели... С пенкой наверху... И вдруг Джинкс вытворила самую пугающую вещь — она погасила свет. Сдула искорки с фитильков. И громко захохотала. Комната стала абсолютно черной, как гроб без крышки. Кейтлин знает, что краска Джинкс светится, но не это как будто бы забавляет эту дуру. Джинкс падает к ней на колени, наполовину свесившись, и стул под ними скрипит, готовый сдаться под натиском всеобщей дрожи. — Никто еще не спасся от моих страхов, — Джинкс дует губы, — пустота меня плотнее. Смотри, — она проводит вдоль своей руки, следуя к подмышечной впадине, и Кейтлин видит белесые шрамы на как будто бы светящейся коже, — каждый, кто зашивал меня, оставил что-то внутри... Сияние, вырезанное в ткани небесной, ха-ха-ха-ха-ха... Ты облажалась, Миротворка... В моей душе нет больше мира! Кейтлин кричит, но изолента выпускает только стон, и липкость удваивается.  Сознание уносит её куда-то, подхватывая за ремни костюма.  Шлепок.  Глаза слипаются, но Джинкс насильно вскрывает ей веки. — Где ты сейчас, принцесса? В шалаше из золотых ложек? Или в норе со мной? — Джинкс выкручивают золотую пуговицу на верхней застежке и кидает её через всё помещение. — Только не плач. Мне нравится, когда ты сильная. Сильных ломать интереснее.  Тряпкой проводит по плечу. Пахнет аммиаком.  Джинкс рушит маленькое помещение, и оно троится, троится, троится: банки с краской летят одна за другой, разбиваясь о стены яркими пятнами. Отвертки, тесаки, патроны — звон в ушах. Джинкс рвет ногтями краску со своих ладоней.  Кейтлин привыкает наконец к темноте. — Они всегда хотят всё починить, — бормочет Джинкс, раскачиваясь вперед-назад у дальней стены. — Но если оно не ломалось — зачем лезть? Гребаные пассатижи... Джинкс подскакивает розовой молнией. — Видела? — шепчет ей в губы. — Видела, как это было? Я не родилась чудовищем! Джинкс слушает кого-то внимательно. Хмыкает. В темноте не разобрать уже ни одной её эмоции. Она обхватывает Кейтлин ногами, сжимает пальцами шею, и они наконец падают назад. Стул трещит, впиваясь в спину Кейтлин острыми зазубринами. Слезы заливают щеки.  — Я вожусь с тобой, а надо просто убить! — Джинкс давит, и пальцы у неё — холодные и липкие. Кейтлин дергается. Но с Джинкс...  Тело её давит на ребра Кейтлин.  Её нельзя вылечить. Такое не лечится. Не собирается. Не перешивается. Не перерастает...  Если Вай и шла за сестрой, то точно не за этой.  Темнота погружает их в калейдоскоп хрипов. 

***

Пыль висит в воздухе и не рассеивается. Окно замазано грязью, но сквозь трещины в стекле проглядывает мёртвый свет — льется неровным зигзагом на дощечки под ногами. Паудер вспоминает дом. Подсобное жилое помещение в “Последней капле” хоть и было лишено окон, но там всегда горел свет: у двери, над койками, на столе... Фонарики, разрисованные детскими руками, помогали засыпать и не видеть кошмаров... Здесь же... Паудер прячется в тени, боясь заразиться мертвым светом. Никого нет. Третий час. Седьмой. Где-то за стеной плюют ржавые трубы — кап-кап-кап. Давно уже нет сил, чтобы плакать, и неприятные дорожки слез, подсохшие по краям подбородка, чешутся.  Она расчесала лицо до крови. Она шепчет себе под нос: Милый друг по ту сторону реки, Мои руки голые и холодные, Паудер вжимается в стену, боясь перепугать собственных призраков, сгущающихся над головой. Милый друг по ту сторону реки, Я возьму то, что тебе не жалко отдать, Я прошу у тебя один пенни, Он станет мои состоянием... Она повторяет раз за разом, пока не становится страшно от тишины между строк. Никто не вернется. Ни Вандер. Ни Вай. Руки, испачканные сажей, саднят, изрезанные медью, потому что наспех собирала обезьянку-взрывчатку, но она запускает их в грязные волосы, чтобы и там расчесать кожу до невыносимого зуда.  Я прошу тебя без капли зависти, Мы не воздвигнем могучих крепостей, Наши дома построены из камня... Так переходи на другую сторону реки... По стене ползет тень, и Паудер жмется к темноте, как к родной матери, пока длинное чудище не останавливается у порога и не расползается по полу. И отыщи мир, что внизу... Силко мигает страшным глазом, и раздается глухой и текучий голос. — Девочка... Она поднимает взгляд и не может оторвать его от изувеченной глазницы — как окно в сгоревшем доме. На мужчине длинный темный плащ, и он почти не двигается, но его присутствие растягивается по помещению искрами зажигалки. Он закуривает. — Поднимайся-ка. Покажу кое-что... Кости у Паудер гремучие, как у змеи. Так ей кажется, когда она встает со скрипучей кровати.  Они поднимаются по лестнице долго, выше и выше, проходят через ржавые люки, мокрые пролеты, вдоль труб и гудящих кабелей. Заун, как и всегда, гремит, шепчет, и вибрация упирается в пятки. Её обжигает ядовитым и резким запахом, когда они выходят на скат крыши, и истощенные ноги едва удерживают её от падения вниз, по металлическим пластинам. Сколько раз она вот так любовалась небом? Не сосчитать.  На этой головокружительной высоте весь Заун как на ладошке: мигает яркими глазами, а внизу огни — как дыры в шкуре чудовища. Красота-а-а... Она впервые видит, какой Заун необычный — настоящий диковинный паук.   — Здесь преломляется свет, Паудер, — голос Силко становится почти добрым, — перед тобой весь Заун! Трубы выдыхают пар. Золотые и медные ключи на бедре Силко звенят, когда он с хрипом присаживается рядом с ней. Она подбирается вся, как общипанный воробей. Её уже не пугают звуки, хотя заводы и ревут, как утроба. И Паудер чувствует, что она всё ещё жива, хотя там, в прогнившей комнате, она самой себе казалась тенью.  — Всё это — твоё, — вдруг говорит Силко.  Паудер это удивляет. Как может он такое говорить? Город такой огромный и грязный, а она такая маленькая и хрупкая.  Он шуршит полами пальто, вытаскивает пистолет и протягивает его ей, изящный, даже красивый. Корпус блестит, как игрушка. — Это теперь твоя рука. Паудер вот-вот убежит. Она чувствует это кожей. Вай бы точно убежала... Сорвалась бы всеми двумя пятками в удушающую темноту... Но, к сожалению, Вай убежала не от Силко. Наяву никогда не получится остаться в живых, если не опережать время и пространство. Она что-то такое почувствовала, когда обезьянка подбросила её вверх. Синие, голубые и белые нити защекотали её, просыпаясь искрящейся магией. Они расцеловали её смеющиеся щеки, подхватывая веселой взрывной волной.  И спасли от смерти, которая вся была под ней, в огне и копоти.  Силко кладет оружие в её ладонь и наклоняется к ней. От него пахнет горьким табаком.  — Паудер. Ты теперь золотая шишка. — Я Джинкс.  Её пальцы обхватывают рукоятку. Ей нравится, как пахнет Силко. Так пахло в “Последней капле”. Она ощущает себя фениском: её мокрые крылья маленькой пташки оборачиваются дымным золотом. Джинкс прицеливается... — Никто не увидит больше твоих слез, Джинкс. Джинкс прищуривается. Ей хочется засмеяться, потому что Силко что-то выдумал, и она пока не поняла толком ничего, но приняла условия игры, только чтобы выжить.  Джинкс...  Он выдумал её. Она выдумала себя. Он поддержал. Наверное, себе на погибель. Разве этот калека не знает, что всё, чего она касается, погибает? Она щелкает затвором. Пуля со свистом вылетает, прожигая тонкую металлическую трубу соседней крыши.  — Три, два, раз... На город ложится золотое солнце, чтобы окончательно усыпить больные крыши.

***

  Свет падал сквозь трещины в куполе, как назло, играя на лице Кейтлин, куда бы она от него ни пряталась — он просто плавно перемещался малиновым закатом вслед за ней. Глаз подлежал швам и утилю, по красноречивым взглядам врачей, но повязку нашли, синяки обработали и, испугавшись её нервозности, отпустили восвояси. Голова всё ещё кружилась, и ей приходилось опираться на круглый стол. Члены Совета смотрели на неё слегка затравлено. Мел обещала заручиться поддержкой в Ноксусе, смывшись, что называется, с родных берегов, и даже не поговорила толком с Кейтлин, отчего сильно хотелось на кого-то вылить порцию гнева. Она больше не может быть сдержанной, когда камня на камне не осталось. Но, и это прекрасно нужно понимать, на международной арене Мел нужна больше, чем здесь, в кругу побитых и оторванных от реальности людей.  Что ж, если и нужно где-то использовать свой рост и статус, то только там, где её мать руками удерживала свой дом. Кейтлин должна... — Мы должны признать, что Джинкс помогла нам. Да, её методы несколько разрушительны, и прошлое не смыть, как ни пытайся, но и его уже нет. Посмотрите, — Кейтлин вперила единственный здоровый глаз в дыру на потолке, — нет больше того, к чему мы все так привыкли. У улиц должен быть свой голос. Она может его представить. Шепот пополз по залу, как гадкая и склизкая змея. Севика, находящаяся в тени, как будто бы скривилась, мол, щас, ищи ветра в поле, а Джинкс на воле.  — Джинкс? Вы серьезно? — сарказм слился с общим гулом. Шула вскинула брови, и механизмы на её шее заплясали.  — Нас ждет распад. Есть еще умники, готовые положить кости на будущее этого скелета? — Кейтлин осмотрела темные и уставшие лица. Нужно лишь немного надавить.  — Вы предлагаете впустить в наш круг тех, кто подрывал его изнутри? Это самоубийство. Кейтлин знает, что она облажалась, и это началось с того момента, как Вай отдала себя гигантской амбразуре войны. Её руки уже по локоть в крови, и, если так будет и дальше, они сравняются с Джинкс по числу обвинений. Нечего терять, когда столы в ошметках разделанных ангелов: у них поломанные крылья, уничтоженные дома и утопическое внимание. Ангелам этим держать город на своих костях, пока другие отправляют бумажки воображаемому богу.  Кейтлин поднимает руку. — Время, к сожалению, играет против нас, и нужно быть быстрее него. Капитан Ведмонт поднимает руку ей во след. — Её стоит послушать. Кейтлин не улыбнулась — мышцы лица после ранения будто не слушались, но врачи убедили, что это временный эффект.  Кто-то покачал головой. Севика победоносно улыбнулась. Кто знает, с чьих пеленок вышла эта мечта и присела на пустующий стул...

***

Тусклый свет ламп мягко ложится на бледное лицо Муравьишки. Маленькие венки проступают под глазами прямо на синяках, его дыхание слабое... В комнате тихо.  Врачи понатаскали порошков, растерли его обезвоженное тело, кто-то сказал, что мальчик оказался под завалом, кто-то — что его ударили чем-то тяжелым. Джинкс поверила лишь предположению, что Муравьишка — просто хиляк, каких еще повидать.  Она касается всклоченных кудрей. Коса сдалась под натиском надсмоторщиков и расплелась. Её шепот тихий, как волна, в которую она не раз ныряла метафорически и в которой не раз тонула — вполне реально. — Река Пилт — такая темная, знаешь. Когда я провожала химбарона, она была немного голубее, чем раньше. Не мутно-зеленая, а... Голубая... Почти как небо. Я так хотела уйти на дно, но некоторые жизни, к счастью — только оплакиваешь... Муравьишка дергает пальцами, но тяжесть сна не дает ему вынырнуть за шепотом Джинкс. — Ты должен продолжать светить во что бы то ни стало, — она произносит это нараспев, как будто и сама не верит в то, о чем шепчет, — ты только с виду маленький и хрупкий, в тебе вся мощь этой большой Вселенной, — она нащупывает слабый пульс в маленьком запястье, — бежит по венам...Густая черная ночь... Нужно научиться смотреть, не отрываясь, как жизнь отрывает палец за пальцем у тех, кто дал ей отпор... Сквозь запотевшее окно лазарета видно, как темнеет небо, готовясь к грозе, которая, быть может, смоет кровь со ступеней прямо в воды реки Пилт. Тусклая лампа у койки жужжит, как пчела в стеклянной банке. Джинкс прячется за спинкой, скатываясь на пол. Детальки высыпаются из карманов: уши, лапы и морда обезьянки. Покоцанные временем и никогда не взрывающиеся по-настоящему... Потертый ремень от пистолета перевязан, как жгут, на бедре. Силко бы разругался... — Нашла тебя, — голос Севики и скрипучая дверь заставляют вздрогнуть. — Долго шла? Севика обходит койку, скосившись на Муравьишку — у того приоткрыт рот, и зубы торчат — замызганное детство. Плечи Севики, как два обломанных моста, опускаются, и вечная тень падает под глазами. Джинкс не поворачивается, только смотрит краем глаза. — Не до тебя было, — чуть смягчается Севика. — Совет собрался. Кирамман предложила тебя в качестве представителя Зауна. Голосование прошло. Ты выбрана. Джинкс моргает, как будто слышит что-то несуразное, затем, как в шоу, хлопает себя по уху, пытаясь вылить воображаемую воду. Взгляд её наливается розовой дымкой. — Что?... — она поворачивает голову, щурясь, будто Севика сказала: “Хочешь стать часовой пружиной в часах, которые ты сама же и взорвала?” — Ты слышала. Совет. Голоса. Ты теперь не просто пугало. Джинкс встает медленно, будто постарела на десяток лет. Отбрасывает бомбу в сторону, как сломанный карандаш. Обезьянка хохочет из угла. Силко хохочет вместе с ней. И смех этот победоносный: “Ты так дорога мне! Этот город теперь твой! Ключи от него у тебя в кармане!” — Они...  она усмехается. — Они что, с ума сошли? Севика пожимает плечами. — Может, кто-то решил, что если ты за столом — ты не рвешь скатерть. Джинкс подходит ближе, и лицо её мертвенно спокойно. Муравьишка мычит что-то, но глаза его липкие и не размыкаются. Севика переводит взгляд с ребенка снова на Джинкс.  — А ты? Ты за? Севика чуть наклоняет голову. Джинкс хочется ляпнуть, как обычно, что изо рта у неё пасет настоящим дерьмом. — Я не идиотка. Золото тебе не идет. Джинкс хмыкает. В глазах у Севики — принятие. Она согласна с Кейтлин. Значит, не предаст . Почему Джинкс в ней еще сомневается? — Ага... Она наконец бросает взгляд на Муравьишку, и голос её становится глуше. В голове больше никто не давит изнутри на виски.  — Он будет жить. И, может, вы все начнете думать. Что в голове было у Джинкс, могла знать только она одна. Джинкс была бы мудрой, если бы не её желание “вычудить что-нибудь” прямо сейчас.  — Ты уходишь?  — Я не ухожу, — Джинкс шлепает к окну, выливает на марлю прозрачную настойку и прикладывает её к ране на руке. Севика только сейчас заметила, что саму Джинкс никто не обрабатывал. — Я просто не остаюсь. — Это одно и то же... Севика сгребает бинты, не боясь получить тумаков. Следует за девчонкой, которую ненавидела большую часть своей жизни, хотя жизнь Джинкс — это капля в её незавидном бытие.  — Нет, Сев. Не в этот раз... Джинкс стоит, смирная. Она и под пулями будет так же стоять. Смотрит на грозу, на капли, смешанные с грязью окон. Севика бинтует плечо, локоть и запястье.  — Сев... Передай им: я отказалась. Передай им, — она глотает слюну, — что я оставляю место тебе. Ты знаешь Заун. Я не могу. Вместе со мной за стул сядут и мои голоса. Где им там всем места найдешь... Никто не выбирает хаос, чтобы управлять порядком. Севика сжимает челюсти. — И что теперь? Я не знаю, как собирать. Джинкс усмехается — устало и по-настоящему. — Зато Пилтошки знают... — И что теперь? Джинкс пожимает плечами. На руке красуется белый марлевый бантик. — Передай Кейтлин, что она дура... Джинкс достает из заднего кармана штанов зажигалку. Силко любил с ней играться, из-за нервов ли? Чертов придурок, ушедший во тьму... Севика прикрывает глаза. Упирается в стену травмированным плечом. Хочет закурить, глядя на зажигалку в руке Джинкс, но передумывает, едва вспоминает, что она в лазарете.  Джинкс упирается локтями в подоконник. Щелкает крышкой зажигалки. Слабый огонь то освещает стекло, то гаснет, как по волшебству. Джинкс шепчет, будто поёт... Мой город полон золота при свете дня... Она упирается лбом в стекло. Мир такой до жути банальный: вот ты  — всеобщее зло, а вот — шанс на будущее. Джинкс любила Заун, как любит ребенок свою грязную люльку. И она бы сделала всё, чтобы отчистить его от грязи. Но кто эту грязь с неё самой снимет?  Ты мог бы править всем, Но выдумал меня... Теперь беги, беги...