Кто виноват?

***

Экко возвращается под утро, когда Джинкс уже не спит, выдернутая из сна пульсацией усталости и сильной, почти невыносимой тревожностью. Пустой взгляд сквозь пространство, наверное, лучше диссоциаций, хотя и трудновато отличить одно от другого. Слышит ли она сейчас голоса в своей голове? Впала ли в ступор или просто отдыхает? Смерть близких, предательство, утрата Иши — всё это увеличило её и без того излишнюю реакцию на шум, движения и прикосновения. Всё в этом гроте носит суррогат утраты: куклы, одежда, запахи. От Экко же пахнет дымом, и армия свисающих стеклышек отражают его бодрое лицо. — Согласились не все, но мы можем собрать команду. “Команда” звучит непривычно и знакомо одновременно. Джинкс усмехается, но без злобы. — Моя лучшая подруга — это турбина с психическим расстройством, а семья — это смесь в голове, где половина орёт, а половина молчит. Экко смотрит на неё долго, как тогда, на мосту, когда она всё разрушила. Выдержки ему не занимать, если дело касается повернутой на своем горе Паудер. Джинкс путает внимание с угрозой и контролем, ведь ранние детские травмы отыгрались почти на всех них, но манипуляции, которым был доверху набит Силко, прорезали в ней червоточину, и оттуда смотрит насмешливо клоун — никого к себе не подпускает.  — Знаешь, чего я боюсь? — говорит она чуть тише. — Что, если я начну всё собирать... хоть из гвоздей, хоть из дыма... Всё снова рухнет. И я окажусь одна. Экко не может убедить её в том, в чем даже время не всегда убедительно. Но он делает то, что сделала бы на его месте Вай, и она как-то перестает врастать в железо иголками наружу. Он поднимает руку, медленно, неуверенно, и Джинкс, впервые за много лет, позволяет ему обнять себя. Здоровая привязанность пугает её больше, чем насилие, и если бы Экко вспорол ей хотя бы одно её легкое, то увидел бы незаживающие рубцы там, где должна быть слитная плоть. Буря в душе не уляжется, возможно, никогда, и ей ли не знать, что сломанные вещи чинить — это всё равно переделывать их, заменяя старые винты на новые. Она сопротивляется исцелению, поскольку боль теперь часть её идентичности.  Экко вдруг понимает, что слишком навязывается в последние сутки.  Джинкс считает, что мир — это какая-то шутка.  Жаль, что нельзя пройти через зеркало, и оказаться в другом мире, чуть более удачном.  Экко вот смог, а она — верит теперь в свои силы на одну третью, да и та — чистое недоразумение. 

***

Спустя час ангар звенит от шума. Поджигатели приносят ящики с краской, обломками, железками, остатками брони и расплавленного металла. Джинкс выражает недоумение и восторг довольно грубым: “Из говна в тротила”. Плюется, как старик, в чье убежище понабежала сотня шумных детей, и это абсолютно точно не помогает сейчас, потому что вспоминаются деньки, в которых шумные Вай, Майло, Клаггор и с десяток других зауновских отпрысков часами кучковались в подворотнях, а она, гонимая общим весельем, делала вид, что её это совсем не раздражает. И, чего скрывать, бывало и не раздражало по определенным дням... Экко выравнивает железными ключами чертеж-план, и Джинкс называет исчерченную бумажку “уродством”, что переводится на языке заунитки как “полный восторг”. Глаза её, всё такие же болезненные, смотрят на хаос, сотворенный не ею. Экко улыбается. И достает из-за спины доску. Он тянулся к ней, как солнце в окно бункера — слишком теплый для мира, где всё ржавеет. Ей по душе был ненавязчивый холод, и тогда она прыгала в его объятия в надежде растопить что-то внутри себя самой.  Научить решил. Кататься на этой “плоскодонке”. Доска дрожит под её ногами, будто живая — старается сбросить с себя ненужный груз. Экко ловко парит рядом, демонстрируя, как надо переносить вес, как сгибать колени и держать равновесие, словно у него эта “воздушная болезнь” с рождения: учился летать, пока другие ползали. Но Джинкс — дитя Зауна, тут все — если не летуны, то прыгуны, как минимум.  Друзья Экко раздражают, в них хочется пальнуть, окропив лопасти красным. Раздражать её — это как стоять на складе с фейерверками, когда уже зажег спичку. Но Экко убедил ребят не боятся сломанную Паудер, хоть те и косились боязливо на собранную из металлолома Джинкс.  — Ты слишком давишь носом вперед, — он говорит, не теряя равновесие, и голос его эхом разносится по верхам, — расслабь спину, держи баланс бедрами. Не думай, просто... почувствуй. Джинкс скалится. — “Не думай”, — передразнивает она, — да как тут не думать, если у этой штуки, по-моему, мечта влажная — свалить меня прямо в отходы? Экко смеется и протягивает ей руку, когда та, в очередной раз, со взвизгом соскальзывает с доски и приземляется пятой точкой на старую обойму кабеля.  — Ну, ты хотя бы в этот раз не вонзилась головой в турбину, как в первый раз... Джинкс отплевывается, встает, вытирает струйку крови с поцарапанной губы и отряхивается. Пальцы дрожат от напряжения. На боку вмятина от кабеля. Лодыжки болят. Экко наклоняется к ней, снова предлагая доску, но Джинкс не берет. Она выпрямляется, взгляд её устремляется мимо.  — Я не хочу больше быть пассажиром на чем-то, что мне не подчиняется, — глухо говорит она, не глядя на него. — Я хочу... держать штурвал!  Экко замирает.  — Ты серьезно? Воздушный шар? Джинкс фыркает, демонстрируя свои татуировки, как будто убедительного фырканья не достаточно. И это первый момент за всё время, когда она верит во что-то внутри себя, словно хромому подвернулась хорошая палка. И Экко не спорит.

***

Кейтлин не чувствует пальцев: ногтевые пластины посинели, боль отдавала в запястья, и удушье теперь складывалось всего лишь во внешний фактор. Дыхание каждого у Хекс-врат — у самого уха, и в голове километры крови, ударяющей в ушную перепонку. Сталь и пар. Ей кажется, Медди отражается в щитках стражи с чистой убежденностью, абсолютно уверовавшая, что свобода возможна лишь через кровь. У Кейтлин мутнеет обзор, но чистая ярость вздымает её за грудки, заставляя сохранять лицо. Силуэт Амбессы неподвижен, тяжел, как скала, у подножья которой и растут такие, как Кейтлин, чтобы или сломать их, или заставить цвести на страхе. — Ты выросла, — голос женщины звучит как нож, вспарывающий монстрам животы обычными словами, — но не в ту сторону... Кейтлин смотрит вверх, дышит дымом, но видит яркое-яркое небо, неоново-голубое, как волосы Джинкс, как глаза Вай. Лицо, исцарапанное от драк, падает на неё с этой высоты воспоминания, когда Кейтлин еще чувствовала, что может стать бронёй для кого-то, кто не привык просить защиты. Это — спасательный комплекс: потеря оставила дыру, и теперь она сражается не только за идеалы, но и против своего собственного чувства бессилия. Вай мертва. Во рту кровь, сладкая, горячая, почти утешительная. — Скажи, — Кейтлин обводит взглядом ступени, людей и колыхание ветра, — каково это — быть матерью, которая не может убить свою дочь? Она проникает под толстую кожу женщины, погружаясь в чужой мир чужими глазами. Амбесса замирает. И этого достаточно, чтобы вызвать улыбку на лице Кейтлин. Ей кажется, что она отказывает Солнцу и Луне, но только не Небу с его беспредельной глубиной, способной уместить весь этот чертов мир, летящий в ничто. Красные флаги. Маска на Медди, делающая её похожей на жука, которого хочется придавить. Такую ненависть и отвращение она не питала даже к Джинкс в свое время. Тяжело думать, что постель она делила со змеёй в шкуре коротышки. — Отчаяние — это путь в небытие, дитя! — Амбесса вкручивает лезвие пониже кишок, и о-о-о, Кейтлин чувствует уязвленное самолюбие. Успевает ли она осознать всю свою жизнь в секунды заготовленной Медди фразы за её спиной, прежде чем та падает, врезаясь в её плечо с лобовым хрустом? Ответ очевиден. Нет. Никто в такие минуты не думает о бескрайнем горе и утраченных возможностях, да еще и с ножиком, торчащим рукоятью наружу. Она только дышит сквозь зубы: терять кровь отвратительно, но ещё хуже — терять достоинство. Мел появляется, как молитва, которую Кейтлин никогда не читала. Кровь Медди растекается лужей у её ног, и дуло винтовки в её безжизненных руках слабо дымится. Пахнет жженым биотехом — живое безобразие и мутация подвальных экспериментов. Под ногами у солдатов проползает со скоростью муравья мальчишка, но он такой маленький, что даже копье, пущенное в него, задевает только бетон, лязгая наточенным металлом. У Кейтлин замирает в груди сердце, потому что картина до банальности знакомая. Дети готовы головы сложить к ногам тех, кого считают своим покровителем. А Муравьишка не считал таковой Кейтлин... — Джинкс! — он голосит во всю глотку, кубарем летя с лестницы. Картина до того выбивающаяся из общего кровопролития, что невольно думаешь: “Наверное, я умерла...” Грохот металла отрезвляет, звук мотора врывается, склоняя тишину к ногам восставших, и воздушный шар с алыми отметинами пробивает облако гари, как сладкий конфетный сон. Ни Амбесса, ни Мел, ни Кейтлин ничего подобно не ожидали, но розовые дымные всполохи выглядят, как воскрешение. Заячьи уши и взгляд, который не разобрать, когда находишься внизу в уязвленной позиции. Но у Кейтлин идеальный глазомер, как на грех. А Джинкс вся как карнавальное шествие. Кейтлин улавливает краем уха в образовавшемся грохоте детский вскрик, и у самой у неё кожа покрывается испариной. Джинкс — это безумие, коснувшееся отчаяния: губы темно-лиловые, и надменность торчит из штанов разрисованными мордами. И в какой только бензиновой луже она искупалась? — В строй! — грубый окрик пробивается через пелену цвета и пыли. Неразбериха поднимается копьями вверх, и на них падают визжащие зигзаги. Появившийся из ниоткуда Заун превращает стройный хоровод Амбессы в нестройную какофонию. Чьи-то голоса Кейтлин даже разбирает, пусть и кричат они все с пеной у рта. Вай кричала похожим образом, когда дралась: грубая сила и отсутствие манер — маленький шанс на выживание в мире, где правила нарушаются самими организаторами. — Скучала по мне, Кексик? — одними губами шепчет Джинкс, зная, что все взгляды, включая и взгляд свергнутой комнадирши, направлены на неё, и эта бравада — пошлость в чистом виде. Врезать бы в личико за такие слова... Кейтлин на мгновение прикрывает дрожащие веки. Боль отдает в лопатку. И никаких синих кос, только шар, врезавшийся в башню. Кейтлин надеется, что Джинкс кости пересчитает, хоть и благодарна ей до скрежета в зубах. Шоком становится лишь пустота, капающая с импровизированной ячейки для Виктора. Бабочки нет в коконе. — Где Виктор? — узоры бликуют на смуглой коже Мел, как начищенные золотые монеты. У Кейтлин открывается второе дыхание.

***

Джинкс не уверена, что она чувствует, когда огромная туша бионического зверя, отчасти принадлежащая Вандеру, летит разобранной железкой вниз через Хекс-врата. От Варвика ничего не останется, от Вандера — чистейшая боль. Джинкс не плачет, сжимая челюсть так, что слышит треск собственных зубов: дёсна кровоточат, на языке хрустят частички сколотых резцов. Черные провалы кружат её вместе со взрывной волной, и в этой черноте — сильные руки баюкают её непотревоженный убийствами разум. Свечи тлеют на столе... Джинкс вцепляется в поручни, срываясь с краев реальности. Разодранная в мясо рука, дрожа, поднимает катушку, и та выпускает последнюю очередь ракетного залпа в пустоту. Находит она Кейтлин не сразу в общей опустошенности и неразберихе. Кровь в глазнице у Кейтлин застыла, как вино в камне — тень, залитая алой дырой, на месте ясного голубого зрачка. Джинкс шатает из стороны в сторону, как прокаженную, но она успевает содрать с пулевки на груди частично обтягивающий её тело бинт, и весь он напоминает что-то невообразимо пережеванное. Кейтлин моргает, и глаз смыкается, пропуская рубиновый сок. Джинкс стоит с бинтом в руке. Замирает, как заяц на прицеле. Они — стена и нож. И дом Кирамман склоняет перед ней голову, потому что держать себя уже не способен. Джинкс тут же промакивает кровь о бинт. Пахнет потом и гарью. От обеих. Кейтлин выташнивает на мрамор ступеней пеной и водой, её ребра рвутся сквозь синеву костюма, и Джинкс придерживает её, укладывая трясущуюся ладонь на ровную спину. А потом появляется Севика с царапинами на механической руке. Джинкс всхлипывает, разглядывая это безобразие. Преданная своим идеалам, почти заменившая Джинкс самую извращенную версию подвальной няньки, она держит на руках белокурого пацаненка. И Джинкс забывает, что полусидит рядом с Кейтлин, и только ставит её руки на землю, чтобы та не упала. У Муравьишки всё лицо в ссадинах, и дышит он через кровь, которая стекает с носа в уголки губ. — Нет, нет, нет, нет, — Джинкс задушенно стонет, подлетая к громиле-Севике. Нет. Нет. Нет. Нет-нет-нет-нет. Муравьишку спихивают в её руки, и Джинкс загребает его, как кучку пожухлых листьев. Севика бросает на неё взгляд, как на что-то неубиваемое. По её лицу никогда не поймешь: гордится она тобой или презирает. На все случаи жизни один взгляд — высшее нетерпение в купе с терпимостью. — Ребята пытались его откачать, но в суматохе всем не до того, его едва не затоптали, как муравья. Ты же любишь оборвышей. Может, выкормишь, как котенка... Джинкс злобно зыркнула исподлобья. Севика не знала, что Муравьишка уже был важной частью её полуизодранной реальности. Ребенок улыбается, умещаясь в руках, чуть больше минигана. Джинкс закрывает глаза. Только в руках-то теперь не оружие... Всё, что осталось — это Кейтлин, Муравьишка и рёв сирен, который никак не заканчивался. Если она потеряет кого-то еще, лично вырвет себе сердце и бросит в кислотную жижу. Сил больше нет терпеть одни убытки... Она больше не может и не хочет быть носителем боли, и ничего не остается, как стать носителем жизни, пусть даже и в своей исковерканной форме. У Кейтлин под руками дрожь. Пространство грохочет, её кто-то окликает, к ней уже несутся, чтобы подхватить, поднять, расспросить, помочь. А Кейтлин нужна только рука, которая была минутой ранее на её спине. Ей до одури больно. И до безумия смешно. Кейтлин отрывает взгляд от мраморной поверхности плит и затуманенным взглядом смотрит на Джинкс, и в этой полутьме, копоти и пыли на какое-то едва уловимое мгновение ей кажется, что она видит Паудер. Девочку, за которой бежала через все зауновские трубы Вай. Вай, которую она так безумно любила. А у Паудер в руках — жизнь. Усталость и покой. И дым струится над ними, перекрывая неоновую синеву.