Кто виноват?

***

Заун встречает её сыростью, выхлопами и пустотой, которую невозможно перепутать ни с одним другим городом. Затопленные, исчезнувшие, разбитые нагромождения, молча смотрящие исподлобья. Люки, отсыревшие подворотни, нагромождение балок, переплетенных с трубами, будто у них вечная любовь, а не ржавый компромисс. Узел коллектора вентиляционной системы кидается на неё холодными лопастями, и она поджимает пальцы ног, ступая по его намертво заклиненной поверхности. Верстак, заваленный кучей бумаг и чертежей, хранит следы разобранных бомб: Иша любила часами наблюдать, как крутятся, подобно юле, шестеренки.  Смертоносную ахинею она не разрабатывала уже давно. Не самое ли время? Джинкс грустно усмехнулась, стирая кончиком пальца толстый слой пыли с патефона. Музыку слушать не хотелось... Она устало потерла глаза.  Здесь даже был деревянный конь с рогом — наследство не пойми кого, весь украшенный неоновыми граффити. На нем сперва маленькая Паудер, а потом ещё более маленькая Иша любили засыпать, свесив ноги и касаясь ими черной поверхности трубы, ведущей в затхлую пропасть.  Хотелось упасть лицом в пол или к потолку и лежать, пока на голову не упадет что-нибудь, чтобы легче было списать на судьбу.  Джинкс не отвечает на появившуюся физиономию бывшего знакомого: она уже устала от обвинений и от своей собственной нерасторопности, которая висит над ней, как тень рухнувшего моста. Тот сжимает в руках побрякушку с толстым стеклом, всё говорит и говорит, а в голове у Джинкс — лопасти этого железного чудища у неё под ногами можно присобачить к сшитой-перешитой ткани и поднять в воздух.  Экко всё рассчитал до винтика. Джинкс — до капли бензина.  Джинкс приглаживает спутанные пряди — они длинные, и поэтому мешают. Она смотрит в полуразбитое и заляпанное детскими ладонями зеркало. И сквозь этот зазеркальный мир проступают по-кошачьи желтая радужка глаз и ровная щель между резцами. Джинкс отшатывается тут же, как будто увидела что-то слишком идеальное в своем страшном и прогнившем мире.  — Хочу видеть себя, а не то, кем меня сделали или кем я стала... Экко — другой. Он прощает издалека. Делает шаги — не к ней, а вперёд. Это не то же самое, как когда каждую твою “трещину” видят насквозь. Давить на рану, думает Джинкс, это тоже способ заботы, а Экко для этого слишком мягкий. Он пытается построить будущее, уверенно балансируя на своей крутой высоте. Джинкс до него и мизинцем не дотянуться, не то чтобы моральной составляющей. Но Экко достает из коробок и ящиков зайцев и щенков с глазами-пуговицами, и задушенный смех Иши вырывается прямо оттуда же, сбивая Джинкс с ног.  Засыпает Джинкс, сидя за верстаком в какой-то немыслимой позе. Патефон всё-таки с тяжким скрипом выдает что-то спокойное и не разрывающее ушную перепонку надвое. Экко шьет, самозабвенно, и его даже хочется от всей души обнять, как будто он снова чумазый мальчуган в каморке Вандера.  Но Джинкс не борется со сном, как не борется с болью, голосами в голове и с тщетностью своего собственного бытия.  Её уносит волнами далеко-далеко.  Там есть вонючий Заун, избитые в кровь кулаки Вай, пацаны-приятели и этот сопляк Экко, такой же мелкий, как и она сама. А ещё есть Вандер, размером с самый огромный закат, какие бывают только в этом городе. И ещё там есть редкое звёздное небо. И есть мечты. — Ты любишь смотреть на звезды, — Вай легла на холод крыши рядом с сестрой, — расскажи, о чем ты думаешь, когда их видишь?  Звезд в Зауне было не так много, как хотелось бы. Но те, что были видны, сияли ярко-ярко. Звездам было всё равно, что светили они убогим людям.  — Думаю о том, как много в мире мест, в которых мы могли бы побывать... Ты думала о путешествиях?   Вай пожала плечам.  — На путешествия деньги нужны, Пау...  Паудер подняла к небу ноги и потрясла ими, стукая ботинки друг о дружку.  — Я хочу вырасти, изобрести что-то очень крутое, продать это и на заработанные деньги путешествовать по миру: пробовать разные блюда и сладости, общаться с передовыми учеными разных стран и... просто... жить... А ты бы отправилась со мной? Вай перестала смотреть на звезды и посмотрела на сестру. — С тобой? А ты ныть не будешь?   Паудер хлопнула Вай по плечу. — Если ты не будешь вредная, то не буду!  — Ладно... — Вай вытянула руку, будто схватила звезду, и уверенным жестом заколола воображаемым образом челку Паудер, — за тобой я куда угодно пойду.  — Даже если я сделаю что-то ужасное?  Вай усмехнулась.  — Самое ужасное, что ты можешь сделать — это умереть, Паудер. Ты же не умрешь?  Паудер посмотрела на звезды.  — Звезды на такие вопросы обычно всегда молчат... Заун просыпается тяжело: сквозь туман не видно ни неба, ни горизонта. А в шахте и того подавно. Джинкс держит в руке обломок стекла — не острый, просто отражающий свет, — и, наконец, не выдерживает. — Вай умерла. Ей показалось, что между двумя мостами рухнула основа, но не было никаких слёз и вступлений. Экко молчит. Ключ в его руке перестает двигаться. В его глазах отражается словно бы повторная боль и недоумение. Он сонный. Спал ли вообще? Он наклоняет голову перед прошлым, которое они с Вай разделяли... Джинкс смотрит разочарованно на свое отражение в осколке зеркала. Она такая грязная и никчемная.  — Она всегда была той, кто удерживал... — тупые края зеркала всё-таки умудряются впиться в кожу, — и я думала, что она просто уйдет, едва я захочу собрать семью по осколкам. Но она осталась. И это, наверное, самое страшное. Экко не надавливает на порез сильнее. Пытается словесно обработать рану.  — Вай преследовала разные цели, если считала, что они правильные... Может, тогда... Ты всё ещё чего-то стоишь? Джинкс пинает ящик с инструментами. — Может быть...

***

В следующую ночь Джинкс просит: — Поможешь постричь? Экко заглядывает в ящики с безделушками, камнями, винтами и винтиками и достает ножницы поменьше. Они садятся в ангаре. Воздух пахнет маслом и старой резиной. Сюда вход воспрещен был когда-то всем без исключения. После смерти Силко сюда грузно заползала Севика, чтобы плюнуть что-нибудь в лицо, а потом — краска на щеке, топот детских ног... Что-то плохое эти воспоминания всё-таки заглушают внутри. Может, потому что здесь достаточно маленьких деталек, свисающих с покрытий...  Джинкс бросает на пол последние спутанные пряди, и Экко с осторожность скульптора подравнивает локоны до той формы, которая будет узнаваема — та самая, короткая, дерзкая, почти как у бойца. Как будто волосы — больше не тюрьма. Остаются только виски и челка. — Только аккуратно, — шмыгает Джинкс, ища удобную позу верхом на ведре, — мне не к свадьбе, конечно, но всё-таки лицо одно. Экко усмехается, разминая пальцы. — Я инженер, а не парикмахер. — А я террористка, а не модель, — фырчит, как куница в силках, — но знаешь, иногда хочется быть... менее “БУМ”, больше “ВАУ”. Джинкс размахивает руками, показывая, какое именно “ВАУ” она имеет в виду, и разрисованные краской дельты и бицепсы угрожающе напрягаются в паре сантиметров от ножниц. Подвисшее лицо Экко заставляет её умереть пыл, отвести взгляд, чего она едва ли когда-то делала.  Поврежденные ноги, перемотанные бинтами, она скрещивает, и кашляет.  Ей не нравится напряженное внимание. У всех, с кем она имела честь общаться, внимание было или спокойным, или угрожающим. А здесь... Сейчас. Она сует себе в рот тоненькую деревяшку, чтобы высасывать из неё в следующие полчаса весь её опилочный дух. Исключительно для спокойствия.  Экко начинает стричь, медленно, как будто боится, что в Джинкс снова проснется смех на три октавы. Но она сидит спокойно. Почти. Тихо. Ножницы щелкают. Пряди падают. Джинкс вдыхает поглубже, но прежде, чем и сама осознает, что волос упал на нос, вздрагивает вся.  И чихает. Резко. Громко. Как взрыв, характерный для неё. — Опа! — Экко одергивает руку. — Ты что, ела пыль на ужин? Джинкс разглядывает упавшую прядь, ощупывает левую сторону и находит безобразие пучков вместо прогнозируемой аккуратности.  — Ну извини, в Зауне свежего воздуха по подписке не выдают — легкие, как у старика, с детства. И ты волосы крошишь прямо на нос! Экко рассматривает получившийся результат и хмыкает. — Ну как бы сказать... Ты теперь официально анархия в прическе. Джинкс фыркает, слегка отодвигаясь. Ведро презрительно скрипит под ней. От Экко пахнет соком из каменной ягоды: этот напиток, как ни странно, ещё можно достать в Зауне, который весь как будто опустел за считанные дни. Мимо лица Джинкс пролетает изумрудный жук и стукается толстым пузом о стену ангара.  — Так и задумано! — тут же подхватывает она. — Слева дерзость. Справа отчаяние. Если ты не уверен, куда смотреть — значит, всё правильно! Пряди они решают красить по тому же принципу, и розовый где-то неизбежно и неровно сливается с синим, как будто просто пролито малиновое желе.  — А вот это ты сама добавила, — Экко кивает на пятна розового. — Угу, — Джинкс наклоняет голову над ванной, а потом глядит в отражение бензобака, — думала, будет как кровь, только стильная, а получилось, как будто на меня напала жвачка с ягодным вкусом. В темноте пищат сточные крысы, играя в ловитки.  — Очаровательно, — криво усмехается Экко. Джинкс улыбается, чувствуя себя настоящей. С перекосами. С кривыми красками. Но собой. Живой. Она думает, как напугает этот ужас на голове Кейтлин, как та будет смотреть куда угодно, лишь бы её не вырвало от цвета, и от этого хочется смеяться до полувырыданной тошноты.  — Идеально. Пусть все знают, что я летаю на шаре, который собрали из соплей и вины. Имидж, Экко, стоит всех сделанных тобою ошибок. — Кажется, ты собираешься жить? Идеальным людям иногда не хватает дерзости, думает Джинкс, рассматривая замявшегося друга. Он смотрит на неё, как на далекий и неуловимый образ. Раньше такого не было. Раньше они соревновались, а теперь он отступает. Джинкс поворачивается, разглядывая его в полуобороте.  — Не нарывайся...

***

Узел коллектора и ангар снова завалены тканью, краской, обрезками пластика и металлическими кольцами, которые Джинкс срывает со старых шарниров. Моторы у её ног склоняются уродливыми спинами, как подданные. За ней волочится собственный силуэт — почти не похожий на Паудер и не до конца вжитый в шкуру Джинкс. Она утверждает, что это Ишина тень, а Экко об этом сперва и боится расспрашивать, поскольку имя чье-то горчит на языке и вызывает тупую боль.  Он молча подает детали, ловко подпиливает отполированные застёжки и, когда Джинкс не видит, увлеченная работой, стряхивает пыль с тех прядей, что ложатся на её плечо. Пряди её мягкие на ощупь. На расстоянии так совсем не кажется.  — Ты что, реально думаешь, что мне пойдет эта хрень? — Джинкс натягивает на себя куртку с капюшоном в форме акульей головы. Капюшон тут же сползает на бок, и она фыркает. — Выгляжу как безработный байкер с заскоками... — не униматься — тоже черта Джинкс. Экко вглядывается в силуэт. — Не знаю... Может, ты просто смотришь не в том зеркале? Джинкс хмурится, разглядывая треснутое трюмо на верстаке. Экко уворачивается от куска ткани, летящего прямо в него. — Лучше скажи, куда пришить эти пластины, чтобы не мешали стрелять. Экко не говорит ей, что пришивать пластины — это больше про “защищаться”. Что Джинкс всегда действовала так, будто броня — это не одежда, а психика. И психика была оголена до предела. Что теперь она меняется. Пусть и медленно. Он протягивает гвозди и объясняет, как перераспределить вес, чтобы не порвать швы. Позже, когда куртка почти готова, Джинкс замирает, смахивая неоново-розовые пряди. Смотрит в металлический бак.  — Командирша воскликнула бы: “Ужас!” — Думаешь, она бы офигела от этого цвета? — спрашивает Экко как бы в воздух и продолжает точить одну из пряжек.  Джинкс не отвечает. И он не спрашивает дальше. Ночью она не спит, пускает из баллона розовую дымку, размазывает краску пальцами по бинтам и гладит кромки новой куртки, как будто это не ткань, а чья-то кожа. По выражению лица не трудно догадаться: мысленно она где-то в другом месте.   — Я сделаю так, чтобы никто не понял, что я скучаю. Ни она, ни ты. Никто, — она шепчет это куртке и кажется совершенно больной и снова недосягаемой. Экко сравнил бы её с редким цветком, распускающимся только в полную луну раз в сотню лет. Лепестки его ядовиты.  Экко стоит на пороге, слушая и звуки капель из трубы, и тихое бормотание Джинкс. — А зачем мы тогда всё это шьем? Джинкс замирает. Какой же глупый этот Экко... — Чтобы выжить. Или... выглядеть достойно, пока не взровёмся. Я не помню, что из этого важнее. Голос её становится на два тона грубее. Она усмехается сквозь этот хрип. Экко вздыхает и протягивает ткань — плотную, но дышащую. И Джинкс вздрагивает. — Что? — спрашивает он. Она не отвечает сразу. Глаза бегают по ангару, по углам, где раньше были разбросаны игрушки, светящиеся гусеницы, коробки с неработающими бомбочками и взрывчатками. Запах палёной пыльцы и конфетного порошка ударяет в нос, и Джинкс вытирает заслезившиеся глаза, трет их, как будто желая вплавить в череп. И голос... —М... — Иша, с взъерошенными кудрями, в старой фартучной куртке, раскрашенной маркерами, стоит, высунув язык, коленями на стуле. Она держит два отреза ткани: один с блёстками, другой с усиленными нитями. — Пре-зе-нта-бель-но... — тянет Джинкс, рассматривая детальки. Пальцы Иши осторожно тянутся к иголке, зажатой в руке Джинкс. Её глаза — глубокие — смотрят на ткань с таким трепетом, будто Заун этим днем обесточили и всю энергию передали в кромку желтой радужки глаз. Сердце Джинкс сжимается от нежности, и она совсем не боится её показывать. Иша тянется рукой к ней и прижимается щекой к её руке. Иголка остается в выкройке. В месте, полном ржавчины и теней, Иша скручивается, полуобмотанная яркими нитками, как выбившийся из сил котенок.  Иша всегда добавляла в костюмы детали, которые были “просто красивыми”. Как будто бронированной вставки недостаточно, если нет банта. Или какого-нибудь светящегося кролика на локте. Джинкс иногда злится, и они по-детски долго спорят, пока ребенок не на словах, а на деле не надувает щеки.  Джинкс разрешает всё. Или почти всё.  Ангар наполняется полумраком, и только слабый свет лампы бросает тени на далекие черные стены. Она моргает, пытаясь прогнать зыбкое воспоминание — немые движения, тихую улыбку, как у нашкодившего кота, хрупкость человеческого мира... Джинкс обхватывает свою руку — там нет детской теплоты, только холод металла и грубая ткань. Образ Муравьишки, бледный, появляется тут же, прогоняя прошлое. Экко дает пространство. Джинкс опускает голову на колени, сжимая в руках ткань. — Если бы она осталась, всё было бы иначе...

***

  Пустота, оставленная смертью Иши и Вай, пронзала насквозь. Она слышала, как где-то вдалеке капала вода, и смотрела в сторону, но взгляд её не задерживался ни на чём — слишком больно было думать о том, что ушло навсегда.  Экко сидел поодаль, его взгляд блуждал по ней, но он не хотел навязываться. У Джинкс никогда не было нянек, хоть может и казалось иначе. Она всегда была сама по себе и полностью в самой себе.  Тихой заботы и мягкости Джинкс боялась. Она знала, что он рядом, но отказывалась позволять ему приближаться слишком близко.  — Я собираюсь выйти и позвать ребят, — его ровный и спокойный голос смягчает это мгновение, застрявшее в вакууме. — Поджигатели, старые приятели... Нам нужна команда, если мы хотим что-то изменить. Джинкс слегка дернулась, будто пытаясь встряхнуть мысли.  — Не уверена, что у меня есть силы ещё кому-то доверять, — тихо проговорила она, не поднимая глаз. Уязвимость теперь казалось слишком большой роскошью, но и брешь в груди нечем бы больше залатать, кроме как этой самой уязвимостью. — Я пойду, — Экко осторожно встал. — Я не уйду далеко.  Он подошел ближе, его тень легла на холодный пол ангара, когда он протянул руку, чтобы коснуться её плеча. Джинкс поддалась навстречу и тут же отодвинулась. — Не сейчас, — срезающий тон Джинкс заставил и её саму дернуться.  Экко кивнул, не настаивая.  — Я вернусь. Джинкс слушала, как дверь ангара тяжело закрывается за ним, и этот звук вплелся в пустоту и разрисованные стены. Она знала, что боль — её спутница, но теперь у неё были кровавые подметки и потухший взгляд. Ей не нравилось, что Джинкс сопротивляется.

***

Пилтовер дышал перед бурей, как свет лампы, дрожащий перед тем, как перегореть. Огромный холл, когда-то наполненный голосами учёных и мирных собраний, теперь был переоборудован под штаб — стратегическую комнату, где по столам с картами ползали прожектора, фиксировали угрозы. На стенах — размеченные районы, схемы тоннелей, склады амуниций. Пилтовер был готов к войне. Кейтлин выпроводила Мэдди, не в силах больше воспринимать ничей голос, кроме свистящей пули, когда стреляешь в мишени после долго дня. В углу, на высоком кресле, куда в последнее время любил присаживаться отец Кейтлин, считая, что непременно должен подбадривать дочь в столь тяжелое время, сидел Муравьишка. Тощий, маленький, в пятнистом одеяле, с по-совиному не мигающими глазами. В руках у него был термос с нагретыми сливками. В глазах отражалось бесконечное ожидание. Никто толком и не знал, как его зовут на самом деле, и кличка прилипла к нему, как мокрый лист к ботинку. Он смотрел на дверь, которая за день открывалась не единожды. И не ел, пока не начинало болеть в животе. Каждый раз, когда по коридору раздавались тяжелые шаги, мальчик поднимал голову, как если бы вот-вот в комнату ворвалась Джинкс. — Она обещала, — он перевел взгляд на Кейтлин, которая только делала вид, что не обращает на него внимания, — сказала, что если вернется, то возьмет меня в Небо. Кейтлин стояла у окна. За прозрачными панелями громоздились высокие шпили, цепкие арки Пилтовера, на которых уже были расставлены автоматические турели. Каждый переулок отмечен. Каждый маршрут под контролем. Война не просто дышала в затылок — она уже стояла на пороге. Кейтлин прикрыла глаза. Усталость накатывала, как волна. Ей бы сходить да размяться... — Джинкс не обязана возвращаться, — она сама не знала, для Муравьишки ли озвучила эти мысли, или чтобы заглушить голос в собственной голове. В память о Вай Кейтлин готова была опустить на этот воображаемый мемориал свободу для Джинкс. Вай бы не стала её удерживать, так с чего бы Кейтлин делать нечто подобное? Пару дней назад она действительно готова была впиться в тюремную решетку, проглотить ключ, но навечно заточить безумие в розовых глазах в отсыревшей темнице. Сейчас... Муравьишка опустил подбородок на колени. Рядом, у кресла, валялась жестянка с кривыми ушами, нарисованными маркером, которой он умудрился стащить во время визита очередного Миротворца. Тобиас Кирамман, которого Кейтлин называла “папой”, принес ему коробку с мелками, на что последняя цокнула, уже готовая сдать оборону и сплавить Муравьишку куда-нибудь хотя бы на время неизбежного кровопролития. Тобиас частенько трепал его по кудряшкам. Кейтлин повернулась, глядя на него. — Она... может не прийти. Она... может выбрать что-то другое, — голос её дрожал. Муравьишка кивнул, но не поднял головы. — А может прийти. Потому что она видела, что мне некуда идти. Тень Вай вдруг встала прямо за Джинкс, дерзкая, прямая, всегда готовая врезать кому-то по носу, если кто-то тронет слабого. — Вай тоже верила, что она способна на большее... Джинкс разрушила всё: мосты, семьи, жизни. И в то же время она спасла ребенка, вроде Муравьишки, вытащенного из канала, из вонючих улочек Зауна, где никто не вспоминал, как зовут детей. Кейтлин долго стояла у окна, пока ночь не начала сгущаться над Пилтовером. Муравьишка уснул, сложив ноги по-турецки. Термос едва не выпал из его рук. Кейтлин присела рядом и осторожно поправила одеяло, которым он укрылся только наполовину. Забрала не выпитые сливки. Ее воспитание не включало в себя ласку, тем более неуместную в разгар военной подготовки. Отец был с ней ласков, но сама она всегда была примером сдержанности. Светлые пряди мальчика засияли в слабом свете — он был похож на призрачного мотылька. Кейтлин выкидывает бумажку от батончика, который ел Муравьишка. Грыз нехотя. Вай когда-то в шутку сказала: — Если у нас когда-нибудь будет ребёнок, он точно будет упрямее тебя и не поест, пока ты не будешь угрожать ему каким-нибудь отчетом. Кейтлин тогда удивилась, считая, что упрямство — черта Вай, а вовсе не её. Тогда Кейтлин фыркнула, а теперь эта мысль вдруг больно сжала сердце и легкие, пока сама она сжимала рубашку на груди, чтобы унять дрожь. Это странное чувство не имеет формы, не поддается логике. Но она так любила эту несносную дуру... Так же сильно, как ненавидела эту Джинкс. — Тебе нужен дом, а не этот заваленный бумагами штаб... Муравьишка морщится, но не просыпается, возится во сне, как безумный котенок. И тихо шепчет: — Джинкс... Кейтлин застывает. Даже во сне он её ждал. Кейтлин знает, какого это, тосковать по кому-то. Она закрывает глаза и отходит к стене, не осмеливаясь больше ни тронуть его, ни смотреть.