Их | Theirs

      Если бы Гермионе пришлось гадать, она бы сказала, что просидела в подвале полгода. Хотя у неё не было доступа к внешнему миру, она ухитрялась определять время по приёмам пищи. Простая миска овсянки на завтрак, сырая морковь и пол-огурца на обед, перловый суп на ужин. Одно и то же каждый день.       Еда появлялась магически, пустые тарелки исчезали. После завтрака возникало ведро тёплой воды и фланелевая тряпка, чтобы она могла умыться и обтереться. Зубная щётка и паста лежали на раковине, из маленького хромированного крана бежала холодная вода. Она надеялась, что это питьевая вода. Она пила её последний месяц — и пока не умерла, и даже не заболела.       Рядом с раковиной находился унитаз со сливом, чему она была невероятно благодарна. Обтираться — одно, а справлять нужду в ведро — совсем другое. Чистая одежда — чаще всего простое бежевое платье-рубашка средней длины — материализовалась раз в пару дней. Она была полностью изолирована. Ни души вокруг.       Гермиону схватили. Она смутно помнила последний отрезок битвы. Гарри был убит. Гермиона была разбита горем. Она кричала. Она плакала. Ярость и страх душили её, и, не видя ничего сквозь застилавшие глаза слёзы, она принялась безумно палить заклинаниями во все стороны, в сторону врага.       Остатки Света пришли в отчаяние. Профессор МакГонагалл выкрикивала приказы оставшимся бойцам. Волдеморт провозгласил абсолютную власть. Он жестоко рассмеялся, когда его Пожиратели смерти окружили уцелевших из Света. Всё превратилось в хаос. Так не должно было случиться. Добро должно было победить.       Она не видела, кто её схватил. Страх поражения только начал проникать в душу, когда её настигло проклятие. Мир почернел. А потом она очнулась в этой камере. Голова раскалывалась, всё тело было в грязи, царапинах и синяках. Одежда была разорвана в битве. Она кричала, требуя выпустить её.       Гермиона сорвала горло от криков. Она плакала днями. Она кричала, отказывалась от еды. Она пыталась сделать всё, чтобы выбраться из этой маленькой запертой комнаты. Искала слабое место в прутьях, искала тяжёлые предметы, чтобы взломать замок, искала маленькие булавки, чтобы открыть его. Она даже пробовала колдовать без палочки, но без палочки она была почти беспомощна.       Не прошло и двух недель с момента пленения, как она начала смиряться со своей участью. Даже если бы она сбежала — в какой мир она бы попала? Что сталось с такими же магглорождёнными, как она? Возможно, здесь она в безопасности. Вдали от боли. Вдали от преследований. Вдали от страданий.       Она знала, что один из дней, проведённых в камере, был её восемнадцатым днём рождения. Она думала о том, что бы делала, будь она свободна: пошла бы поесть с Гарри, Роном и Джинни. Может, Луна и Невилл тоже были бы там. Было бы много выпивки. Она бы напилась. Она бы смеялась и танцевала и, возможно, даже поцеловала бы какого-нибудь симпатичного незнакомца.       Она думала о том, как провела бы следующий день с семьёй. Они бы суетились вокруг неё, пока она мучилась с похмелья. Был бы торт и еда. Мама и папа обняли бы её и, не веря своим глазам, сказали бы, что она так быстро выросла. Они бы сказали, что она — самая замечательная дочь.       Каждый раз, когда она думала о родителях, сердце сжималось. Ей хотелось слышать их голоса, чувствовать их объятия. Ей хотелось к друзьям. Слышать, как Гарри и Рон спорят, и засиживаться допоздна, хихикая с Джинни. Быть без них всех — это была пытка. Она была в трауре. Мерлин, лишь бы её родители были в безопасности. Она хотела к маме.       Гермиона ничего не знала о внешнем мире. Надеяться на спасение было бы мазохизмом. Надеяться, что Свет вытащит из рукава нечто чудесное и сокрушит злого волшебника и его тёмные силы. Теперь она была сама по себе. Ей нужно было выбросить воспоминания о прошлом из головы. Забыть о том счастливом конце, который мог бы у неё быть. Ей нужно было оставаться рациональной. Ей нужно было выжить, сбежать и присоединиться к Сопротивлению. Она могла позволить себе надеяться на организованный бунт. По крайней мере, столько веры в ней ещё осталось.       Гермиона услышала, как скрипнула дверь подвала, тусклый свет спустился по лестнице и озарил пространство вокруг неё. Она услышала шаги — они медленно приближались. Краем глаза она видела зловещую тень прутьев, отбрасываемую на стены камеры. Тень двигалась и росла по мере того, как свет подходил ближе.       У двери камеры появился молодой человек в тёмной одежде, с копной нечёсаных русых волос до ушей. Его тёмно-карие глаза сузились, он уставился на неё — выражение лица было нечитаемым. Она чувствовала себя уязвимой под этим тёмным взглядом и сжала кулаки, чтобы подавить нервозность и раздражение.       — Кто ты? Где я?       Горло саднило, когда она заговорила. Она так долго не пользовалась голосом. У неё было столько вопросов. Часть неё чувствовала облегчение от того, что появилась возможность поговорить с другим человеком. Она была так одинока. Так одинока в своих тёмных мыслях и горе.       Игнорируя её вопросы, он вынул палочку и угрожающе поднял её. Не нацеливаясь на неё. Просто продемонстрировал, молчаливо давая понять, что если она будет плохо себя вести, он применит её.       — Повернись, — прорычал он. Голос оказался глубже, чем она ожидала.       Его приказ разозлил её. Она была полна решимости не подчиняться и стояла неподвижно, сверкнув на него собственным мрачным взглядом.       Он проворчал, снова показал ей палочку и сказал:       — Я сделаю тебе больно, — и опустил руку. Он стоял и ждал, глядя, как брюнетка ведёт безмолвную битву с самой собой. Пока что о ней хорошо заботились. Кормили, одевали, давали умыться. Люди, державшие её здесь, не желали ей зла, как ей казалось. Как она надеялась.       Она повернулась к нему спиной и крепко зажмурилась. Она не хотела, чтобы этот человек видел её страх. Она была растеряна и напугана. Она не знала его. Не знала, с кем он. Куда он её ведёт? Что он собирается с ней сделать?       Что-то холодное обвилось вокруг её левого запястья. Она взглянула вниз и увидела там толстый серебряный браслет. Он был абсолютно гладким. Без начала и без конца. Браслет дёрнулся, и её развернули лицом к мужчине. Она была ошеломлена силой этого рывка. Она с трудом удержалась на ногах. Глаза с трудом фокусировались.       Её левая рука была вытянута вперёд, удерживаемая магическим наручником. К нему ничего не крепилось, и было ясно по направленной на неё палочке, что мужчина управлял этим устройством.       Она была совершенно выбита из колеи. Первый контакт с похитителем — и он уже держит её в наручниках, под своим контролем. Она чувствовала себя такой беззащитной.       Затем браслет на её запястье начал тянуть её вперёд. Её выволокли из камеры. Она дёргала руку и серебряный обруч. Пыталась упереться ногами в пол. Ничто не могло помешать магии вытащить её из камеры и вверх по лестнице.       Лестница из подвала вела на кухню. Гермиона предполагала, что на улице уже темно. Она только что доела суп, так что, по её расчётам, был вечер. Когда она выглянула в окно, там была сплошная тьма. Она не нашла ничего, что могло бы указать, где она находится.       Здание было огромным. Широкие коридоры с высокими потолками, освещённые свечами. Большие окна и безвкусные портреты, шипевшие и скалившиеся на неё. Ну конечно. Чистокровные. Она подумала, что, возможно, находится в загородном особняке. В таких местах они с родителями бывали каждый год по абонементу Национального треста.       Нет, не думай о них, — одёрнула себя Гермиона. Некоторые вещи лучше забыть.       Мужчина велел ей остановиться. Её привели к высокой двустворчатой двери. Белая поверхность контрастировала с готическим дизайном. Стрельчатая арка, с крупными вульгарными петлями, спиралями уходящими по фасаду.       Он обошёл её, распахнул обе двери настежь. Браслет втянул её внутрь и исчез с запястья. Она посмотрела на свои руки, проводя холодными пальцами по обожжённой беспощадным металлом коже.       Комната была огромной. Прекрасные ковры, драпировки, покрывала — золото, красный, зелёный — доминировали в пространстве. Вся мебель была из тёмного дерева: огромная кровать с балдахином, два гардероба в тон, комод и туалетный столик. Всё выглядело очень по-регентски.       Камин горел, а вокруг него стояли кушетка и два кресла. Всё тело Гермионы окаменело. Дыхание участилось, сердце забилось быстрее. В одном из кресел сидела Нарцисса Малфой, в другом — Беллатрикс Лестрейндж. Ей отчаянно хотелось выбежать обратно за эту огромную вульгарную дверь и броситься в тёмные коридоры. Найти укромное безопасное место. Умолять, чтобы её вернули в камеру.       В полную противоположность её бушующим эмоциям, обе женщины казались совершенно спокойными, с чашками чая на коленях, огонь из большого камина освещал их жутко красивые лица. Между ними на стеклянном столике стояла шахматная доска, и они смотрели на Гермиону глубокими, напряжёнными взглядами и лёгкими усмешками, от которых у брюнетки кровь стыла в жилах.       Она была пригвождена к месту, растеряна, охвачена ужасом. Неужели она всё это время сидела в камере в поместье Малфоев? Гермиона решила, что в прошлый свой визит так и не увидела подвалов. Она вспомнила, как тёмная ведьма зверски изуродовала её тело. Как блондинка холодно смотрела, пока она умоляла и кричала. Как-то жестокое слово вырезали на её коже этим ужасным острым ножом.       Беллатрикс резко встала. Гермиона отшатнулась. Старшая женщина внушала ужас. Брюнетка не могла отвести взгляда. Она следила за каждым движением тёмной ведьмы. Защищаться ей было нечем, но она не могла ослабить бдительность. Нужно было оставаться осторожной. Она чувствовала себя в большей безопасности, если хотя бы видела, откуда исходит угроза.       Ужасная ведьма остановилась перед ней. На её лице застыла тёмная усмешка. Она чуть повернулась и бросила через плечо:       — Ночи, Цисси. Наслаждайся.       Затем она обогнула брюнетку и вышла из комнаты. Гермиона услышала, как дверь за ней мягко закрылась.       Вздрогнув, Гермиона подняла взгляд. Оставшаяся сестра всё ещё смотрела на неё. Улыбка исчезла, но напряжённость во взгляде осталась. Брюнетка чувствовала себя неуютно под этим пристальным взглядом. Она нервно переступила с ноги на ногу. Опустила глаза в пол, чтобы избежать глубоких синих глаз старшей женщины.       В комнате воцарилась полная тишина, и старшая женщина замерла без движения. Молодая ведьма начала сканировать комнату взглядом. Смотрела на блондинку — проверяла, вооружена ли та, — и искала путь к отступлению. Она оценила камин. Видела остатки старого пороха, предполагая, что он подключён к сети.       Она заметила, что старшая женщина смотрит на неё так, словно пытается разгадать головоломку. Гермиона не хотела знать, что именно эта женщина пытается расшифровать. Ей хотелось бежать, а если придётся — драться физически.       — Ты стала бы драться со мной? — раздался голос.       Она читает мои мысли. Гермиона запаниковала. Она всегда держала свой бодрствующий разум настороже. Всегда предполагала, что кто-то может подслушать. Эта женщина разрушала её защиту. Она не ответила на вопрос блондинки.       — Не лезь в мою голову, — потребовала брюнетка, не в силах скрыть злобы в голосе.       Старшая женщина вздохнула и повернулась к огню. Гермиона смотрела, как пламя освещает её бледную кожу, высокие скулы и аристократические черты.       — Твоя защита хороша. Я не могу слышать много, но достаточно, чтобы понять: ты планируешь побег, — прекрасное лицо блондинки обернулось к брюнетке, чтобы пригвоздить её пронзительным взглядом. — Кроме того, дорогая, у тебя много достоинств, но тонкость — не из них, — ещё одна усмешка, и Гермиона покраснела.       Она не знала, что подействовало на неё сильнее: лёгкая насмешка или, возможно, это ласковое обращение. Она знала только, что ей не нравится, как блондинка отслеживает каждое её движение. Изучает её.       — Побега не будет. Вдоль забора выставлена охрана, камин отключён. У тебя нет палочки, ты слаба, — взгляд метнулся к словам старшей женщины, и Гермиона оказалась прямо напротив синих глаз. В тусклом свете они казались невероятно глубокими, хищными. Угрожающими. Огонь в камине отражался в них, мерцая.       — Зачем я здесь? — шесть месяцев она ждала, чтобы задать этот вопрос.       Ответная улыбка блондинки мало успокоила её страхи. Лицо старшей женщины потемнело. Она медленно встала. Обогнула столик и встала у камина, взмахнув рукой над решёткой — пламя взметнулось выше. В комнате стало теплее.       Гермиона чувствовала себя совершенно раздетой в присутствии этой женщины. Ей никогда не давали обуви. Ноги были босыми. Стандартное бежевое платье-рубашка доходило только до середины бедра. Рукава заканчивались чуть выше локтя.       Старшая женщина повернулась у камина, чтобы взглянуть на Гермиону через всю комнату. Брюнетка разглядывала её. Качественная тёмно-зелёная ткань облегала длинную стройную фигуру блондинки. Каблуки придавали ей невероятного роста, и младшая ведьма знала, что даже если бы та сняла эти шпильки, она всё равно оставалась бы выше неё.       Несмотря на стройность, тело старшей женщины красиво изгибалось в бёдрах. Грудь была удивительно пышной для такой изящной фигуры. Она была воплощением женственности. Гермиона чувствовала себя забитой и неуверенной, стоя перед этой прекрасной женщиной. Она удвоила ментальные щиты. Ей было противно думать, что Нарцисса могла услышать, что брюнетка находит её привлекательной. А хуже того — увидеть, какой неуверенной чувствует себя брюнетка, и попытаться использовать это.       Ещё одна улыбка.       — Ты теперь принадлежишь нам, — усмешка. Блеск в глазах.       Что? Её сердце остановилось.       — Кому?       Нарцисса держалась открыто, спокойно. Голос мягкий, нежный.       — Ты моя и Беллатрикс. Мы владеем тобой. Подарок от Тёмного Лорда.       Гермиона покачала головой. Она начала медленно пятиться. Руки вытянуты вперёд, словно она пыталась утихомирить разъярённого зверя.       — Нет. Нет, — блондинка стояла неподвижно. Её взгляд не отрывался от младшей ведьмы. Она всё ещё улыбалась, наслаждаясь тем, как брюнетка извивается, наслаждаясь её мукой. Это моя судьба? Она рабыня. Неужели то же самое случилось с остальными? Вероятно. А возможно, и хуже. — У меня есть другой выбор?       Нарцисса рассмеялась — не жестоким смехом, какого можно было бы ожидать от этой ненавистной женщины. Это был настоящий смех. Однако Гермиона съёжилась — это был кошмар. Блондинка успокоилась. Взяла себя в руки. Приложила руку к подбородку. Задумалась.       — Полагаю, есть.       Гермиона вскинула взгляд. С надеждой.       — Какой?       Блондинка пожала плечами.       — Смерть, — это было сказано буднично. Бессердечно. Гермиона вглядывалась в лицо блондинки, пытаясь уловить в её словах хоть каплю юмора, но не нашла. Старшая женщина говорила серьёзно. Она должна стать рабыней врага. Двух отвратительных женщин. Или умереть.       Её глаза опустились. Плечи поникли. Она чувствовала себя раздавленной. Нужно взять себя в руки. Надо оставаться рациональной. Ничего не изменилось. Её планы всё ещё в силе: выжить, сбежать, найти Сопротивление. Прислуживать этой женщине и её отвратительной сестре не может быть так уж плохо.       — Ты знаешь, что такое рабыня для утех? — мягкая интонация Нарциссы прорезала её внутренние мысли, словно тупой мачете. Взгляд старшей женщины был пронзительным. Она застыла, руки висели вдоль тела. Гермионе было трудно читать язык тела блондинки.       Гермиона покраснела. Её рот открылся и закрылся. Она не могла издать ни звука, не то что сформулировать слова. Конечно, она знала. Возможно, у неё было мало опыта в подобных делах в этом мире, но она не была глупой.       Она отвела взгляд, чувствуя, как жар румянца разливается по щекам и спускается на шею. Нарцисса, видимо, почувствовала ответ.       — Отлично. Рада, что не придётся вдаваться в подробности. Сегодня ночью ты со мной. Завтра вечером, во время ужина, ты перейдёшь к моей сестре. Мы будем делить тебя, так что ты будешь переходить из рук в руки по вечерам.       Все женские марши, на которые она ходила с матерью. Феминистские дискуссионные группы в её местной ратуше. Борьба за право распоряжаться своим умом и телом, против объективации и унижения женщин по всему миру. Это было позорно. Её свели к вещи, к телу. И к тому же — две женщины.       Взгляд Гермионы скользнул к доске на кофейном столике. Неужели Нарцисса выиграла её в шахматы? Отлично. Просто замечательно.       Глаза Нарциссы проследили за её взглядом. Она рассмеялась. Гермиона подняла глаза — лицо было искажено яростью. Она была в бешенстве. Старшая ведьма усмехнулась, в глазах заплясали искорки, полностью игнорируя страдания молодой женщины, пока та боролась со страхом, гневом и отвращением. Как эта женщина может так легкомысленно разговаривать с ней, будто она пустое место — это бесило брюнетку. Её свели к игрушке без мыслей, без чувств. Блондинка была так бесчувственна, так безразлична. Словно она только что не потеряла своих друзей, свою семью, свою жизнь. Неужели эти люди настолько дегуманизировали магглорождённых?       — Держи руки и глаза при себе. Это не то, чего я хочу. Нет. Ты не можешь. Я не позволю, — Гермиона кипела, сбиваясь и путаясь в словах, когда кричала на старшую женщину. Она понимала, что её отчаянная тирада звучит скорее как мольба. Она была в ярости. Даже перед лицом потери себя, своей независимости, своей индивидуальности — она не могла постоять за себя перед этой внушающей страх женщиной.       Улыбка Нарциссы стала смертоносной. Она наслаждалась этой игрой в власть. Наслаждалась тем, как Гермиона умоляет, говорит ей «нет».       — То, чего хочешь ты, не имеет значения, дорогая. В этом мире тебе больше нет места. Всё, что у тебя есть — это я и Белла. У тебя есть защита, еда, одежда, тепло, — её глаза потемнели, — Постель.       Гермиона дрожала, на глаза навернулись слёзы. Несмотря на её смятение, слова блондинки всё равно заставляли её краснеть и действовали на неё так, что она не могла понять. Это должен быть дурной сон. Нарцисса продолжала:       — Я не хочу причинять тебе боль. Я хочу, чтобы ты испытала удовольствие от моих рук, — брюнетка замерла, взгляд метнулся к глазам блондинки. Всё тело её пылало. Старшая ведьма продолжала: — Я хочу защищать тебя, у тебя будет здесь место, но ты моя рабыня для утех, и я буду брать от тебя удовольствие. Ты понимаешь?       Слеза скатилась по её щеке. Она отвела взгляд от пронзительных синих глаз блондинки. Тишина была осязаема. Был ли у неё выбор? Похоже, нет. Она повернулась лицом к старшей женщине. Она не смотрела ей в глаза — не могла.       Она кивнула. Один раз. Резко и коротко.       Старшая женщина улыбнулась. У Гермионы перевернулся желудок. Блондинка продолжила:       — Ты можешь называть меня Циссой или Цисси, когда мы в этой комнате. Там, — она указала на дверь, — Ты будешь обращаться ко мне «хозяйка».       Гермиона фыркнула, челюсти сжались. Она сдерживалась, чтобы не высказать всё, что думает. Нарцисса стояла и ждала. Она ждала ответа.       — Ладно.       — Ты будешь делать всё, что я тебе скажу.       Она снова ждала. Ещё один резкий кивок от Гермионы. Ещё одна слеза.       — А теперь ты пройдёшь в ту дверь, — она указала на дверь в дальнем конце, у туалетного столика, — Снимешь одежду и примешь ванну. Вода налита и ещё тёплая. Там есть мыло и бритва. Используй их, чтобы привести себя в порядок. Не надевай одежду обратно. Когда вернёшься, я хочу, чтобы ты была чистой, гладкой, — она сделала паузу, скользнув взглядом по телу молодой женщины и вновь подняв его к пылающему лицу, — И обнажённой, — закончила она.       Гермиона чувствовала, как румянец разливается по всему телу. Она никогда не чувствовала себя такой униженной. Ей отчаянно хотелось что-то сказать. Отказаться. Обругать её.       Нарцисса, совершенно невозмутимая вызывающим взглядом на лице брюнетки, откинулась в кресле. Она подняла чашку, которую отставила ранее, и отвернулась от девушки, повернувшись к огню. Даже не удостоив её вторым взглядом, она отпила чай. Гермиона поняла намёк. Уходи. Она пошла к двери. Всё ещё злая. Всё ещё в слезах.       Она закрыла дверь и разрыдалась. У неё нет выхода. Просто делай, что она говорит. Помни: выжить, сбежать, бороться. Она всё ещё может спасти своих друзей, своих родителей. Всё, что от них осталось.       Нарцисса невероятно красива. Она сможет это сделать. Она никогда не думала о женском поцелуе, женском прикосновении, женском теле. Однако мысль не вызывает у неё отвращения. Просто делай, что она говорит. Выживи.       Она быстро снимает одежду. Вода манит. В центре комнаты с ковровым покрытием стояла роскошная ванна на львиных лапах. Последний месяц она мылась только из ведра. Ванна успокоит её. Так и есть. Это блаженство. Вода пропитывает мышцы. Тепло окутывает озябшую кожу. Она откидывается назад и старается не думать о своей участи, ожидающей в соседней комнате. Просто наслаждайся моментом. Расслабься.       Должно быть, она пролежала больше двадцати минут, прежде чем взяла мыло. Она вымыла голову, тело, лицо. Наконец, взяла бритву. Сначала ноги, затем подмышки. В конце она побрилась внизу. Она никогда не любила удалять волосы там. Ей всегда казалось, что это делает её более женственной. Часть её надеялась, что блондинка одобрит. Часть — ей было всё равно, что думает старшая женщина.       Она вытащила затычку и быстро ополоснулась под душем, укреплённым на центральном кране. Она почистила зубы, закутавшись в пушистое белое полотенце. Наконец, она начала промокать остатки влаги. Она безупречна. Она гладкая и обнажённая. Именно то, что просила Нарцисса.       Подойдя к двери, она глубоко вздохнула. Она уже чувствовала себя униженной. Никто никогда не видел её обнажённой, никто никогда не прикасался к ней. Возможно, если быть честной, она могла бы признаться, что была слегка взволнована перспективой близости с прекрасной женщиной, ожидающей её в соседней комнате. Игнорируя эти чувства, она твердила себе, что не позволит своему телу предать её.       Вероятность того, что её принудят, пугала Гермиону. Однако Нарцисса твёрдо заявила, что не причинит ей вреда. Беллатрикс, впрочем, таких гарантий не давала. Молодая ведьма уже была во власти тёмной ведьмы однажды. Возможно, сегодня ей стоит произвести хорошее впечатление, и тогда блондинка сможет защитить её от своей более мрачной сестры. Она мало верила в этот план. Их сторона выиграла войну. Две сестры владели ею. Они могли делать с брюнеткой всё, что захотят.       Тело её горело, а соски затвердели. Она действительно не хотела идти в соседнюю комнату. Она чувствовала унижение, бессилие, страх. Нужно быть храброй. Просто делай, что они говорят, и доживи до следующего дня. Она смахнула одинокую слезу. Это будет последняя слеза этой ночью. Блондинка не должна видеть её слабой. Она может быть сильной.       Вдохнув, собираясь с духом, и выдохнув коротко и резко, она толкнула дверь.