Теория Близости

Се Лянь посмотрел на Хуа Чэна, который медленно подошел к нему. Лицо Хуа Чэна было нечитаемым, но его единственный глаз горел ожиданием, смешанным с тревогой. Цинсюань и Хэ Сюань стояли в нескольких метрах, делая вид, что увлечены созерцанием соседнего куста сирени, но их напряженные спины выдавали их внимание. Се Лянь сделал глубокий вдох. Каждый удар его сердца отдавался в ушах. -Сань Лан, - начал он, и его голос, несмотря на внутреннее дрожание, звучал ровно. Он старался не смотреть прямо в глаза Хуа Чэну, чтобы не выдать себя. -Завтра. Я приду в мастерскую. В последний раз. Хуа Чэн замер. Выражение его лица мгновенно изменилось. Надежда в его глазах погасла, уступая место ледяному шоку. Он побледнел, и его обычно уверенная поза слегка ссутулилась. -В... последний раз, Гэгэ? - его голос был едва слышен, словно кто-то выбил из него весь воздух. -Да, - подтвердил Се Лянь, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли, но продолжая держать дистанцию. -Мне нужно будет забрать некоторые свои записи, и... я хочу поговорить. И... попрощаться. Он видел, как Хуа Чэн сжимает кулаки. Уголки его губ опустились, и Се Ляню показалось, что он видит сквозь его обычно непробиваемую маску - там было невыносимое страдание. -Прости, Сань Лан, - продолжил Се Лянь, его голос чуть смягчился. Он чувствовал себя самым жестоким человеком на свете. -Пожалуйста, не обижайся. Я... я всё понял. Всё, что мне нужно было понять. Эти выходные, наши разговоры, твои... твои чувства. Всё это было очень важным для моего исследования. И для меня. Он замолчал, подбирая слова. Как сказать человеку, который смотрит на тебя так, словно ты - весь его мир, что ты уходишь, потому что он слишком сильно напоминает тебе о твоей собственной слабости и боли? -Я просто... я просто хочу завтра посидеть с тобой на прощание, - выдавил Се Лянь. -В мастерской. Последний раз. Посмотреть на картину. Обсудить кое-что. Как друзья. Как... коллеги. Он поднял взгляд, впервые осмелившись посмотреть в глаза Хуа Чэну. Он не злился, ему грустно, это было явно. Но Се Лянь твёрдо решил, что не может отступить. Не сейчас. -Если ты не хочешь, - добавил Се Лянь, голос его почти сорвался, -Я пойму. Я могу просто зайти забрать записи, пока тебя не будет. Хуа Чэн смотрел на него так, словно перед ним стояла не живой человек, а призрак. Его губы дрогнули, он сделал глубокий вдох. -Нет, - наконец произнес он. -Я буду ждать, Гэгэ. Я всегда буду ждать тебя. Даже если это в последний раз. Он кивнул, его глаза были влажными, но он не позволил себе заплакать. Он развернулся, чтобы идти к машине, но остановился. -Лилии... - глухо сказал Хуа Чэну. -Они тебе... понравились? Се Лянь сглотнул. Он вспомнил лилии, брошенные на кровать. Он вспомнил, как их аромат душил его ах, как бы он хотел, чтобы Сань Лан его придушил, целовал, душил, что угодно. -Да, Сань Лан. Они... прекрасны. Хуа Чэн лишь коротко кивнул и, не оглядываясь, сел в машину. Хэ Сюань, посмотрев на Се Ляня взглядом, полным осуждения, молча пролез на пассажирское сиденье. Машина тронулась и бесшумно скрылась за поворотом. Се Лянь стоял посреди улицы, чувствуя, как его ноги подкашиваются. Он только что разбил сердце. Он не знал, сможет ли он сам пережить этот «последний раз». Се Лянь стоял на том же месте, где оставил его Хуа Чэн, чувствуя, как холод пробирается до самых костей, несмотря на плотный свитер. Он смотрел вслед уезжающей машине, чувствуя, как внутри поднимается волна пустоты. -Ты чего такой бледный? - раздался рядом голос Цинсюаня. -Как будто призрака увидел. Се Лянь вздрогнул и повернулся. Цинсюань стоял рядом, сложив руки на груди, и смотрел на него с явным беспокойством. -Ничего, - тихо ответил Се Лянь, стараясь не смотреть на него слишком пристально. -Просто... устал. -Устал? - Цинсюань фыркнул. -Ты видел, как твой Сань Лан на тебя смотрел? Это не усталость, А-Лянь. Это что-то другое. Что произошло? Ты ему что-то сказал? Се Лянь молчал. Его молчание было красноречивее любых слов. Он не мог сказать Цинсюаню правду. Не мог рассказать про отца, про тот страх, который сковал его душу ещё подростком. Не мог объяснить, почему «надёжное плечо» и «семья» для него - это приговор, а не мечта. -Ты опять всё в себе держишь, да? - Цинсюань тяжело вздохнул. -Ну ладно, не хочешь - не говори. Только учти, А-Чэн сегодня явно взволнован. Этот его взгляд... мне аж самому страшно стало. Цинсюань повернулся и пошёл в сторону подъезда, Се Лянь, поколебавшись секунду, последовал за ним. Внутри квартиры было тихо. Хэ Сюань уже исчез, а Цинсюань, усевшись на диван, начал увлечённо рассказывать, словно пытаясь разбавить тишину и неловкость. -Ты не поверишь, А-Лянь, какие мы с Хэ-сюном выходные провели! - Цинсюань уже грел чай. -Он сначала был такой ворчливый, что я думал, он меня за каждое слово съест. А потом... потом, знаешь, мы решили устроить себе «романтический вечер». Он начал объяснять мне про свою новую разработку, а я ему - про теорию цвета в импрессионизме. И знаешь что? Се Лянь, всё ещё погружённый в свои мысли, лишь слабо кивнул. -Оказалось, мы оба любим старые научно-фантастические фильмы! - Цинсюань сиял. -Сидели до трёх ночи, смотрели какие-то допотопные фильмы про космос, которые я даже не знал, что существуют. А Хэ-сюн, оказывается, знает всё про каждую планету и каждый звездолёт. Он был такой... увлечённый! Совсем не тот мрачный тип, которого мы знаем. Се Лянь слушал вполуха. Он пытался представить Хэ Сюаня, увлечённо рассказывающего про планеты. Это было так далеко от его привычного образа. -А потом, - Цинсюань сделал глоток чая, -Мы решили, что пора подкрепиться. Ну, ты же знаешь, Хэ-сюн. Он умеет готовить. И он приготовил нам какую-то невероятную пасту. Я чуть с ума не сошёл от вкуса! А потом... потом мы просто сидели и разговаривали. О разном. О работе. О жизни. Он даже рассказывал про своего умершего кота. Представляешь? Се Лянь кивнул, чувствуя, как веки сами собой тяжелеют. Ему было всё равно, о чем рассказывал Хэ Сюань. Его мозг отказывался обрабатывать новую информацию. Образы Хуа Чэна, лилий, отца, гаража - всё это смешалось в одну серую, удушающую массу. -В общем, - Цинсюань наконец закончил свой рассказ, -Это были очень... неожиданные выходные. Почти как у тебя в пригороде, только без родителей, которые пытаются тебя сосватать. Эта последняя фраза прозвучала как лёгкий укол, но Се Лянь даже не заметил. Он чувствовал, как его тянет в сон, который, казалось, мог бы развеять все эти тревоги и воспоминания. -Я, пожалуй, пойду спать, - прошептал Се Лянь, уже вставая. -Очень устал. -Спать? - Цинсюань тут же перехватил его за локоть. -Ты ещё даже не успел как следует со мной поговорить! Устал, говоришь? Отличный повод выпить! Помнишь, ту бутылку, которую нам дарили на какой-то там праздник? Я её приберёг! Се Лянь попытался мягко высвободиться, но Цинсюань держал крепко. -Цинсюань, я правда не в состоянии... -Ещё как в состоянии! - перебил его Цинсюань, уже направляясь в сторону кухни. -Ты мне расскажешь всё, что произошло, а я послушаю. И заодно мы с тобой обсудим, как нам дальше быть с этим Сань Ланом и его... привязанностями. А то ты такой бледный, что я за тебя волнуюсь. И, конечно же, «один бокал» превратился в целый вечер. Вино оказалось крепким и ароматным. Цинсюань, как всегда, был главным генератором настроения. Он рассказывал истории, шутил, подливал Се Ляню, кто только тот успевал опустошить свою чашу. Се Лянь, поначалу сопротивляясь, постепенно начал поддаваться. Вино размывало границы, притупляло острые углы воспоминаний, и мир становился чуть менее враждебным. Они говорили о Сань Лане. Цинсюань, как всегда, был на стороне Хуа Чэна, восхищаясь его страстью и преданностью. Се Лянь молчал, но чувствовал, как вино делает его слова о «последнем разе» всё менее убедительными. Под воздействием алкоголя, его обычно безупречная самодисциплина давала сбои, и слова, которые он так тщательно прятал, начинали прорываться. -Он... он слишком много для меня, Цинсюань, - пробормотал Се Лянь, глядя в дно своего бокала. -Я не могу... не могу ему ничего дать. Я... я не такой. Цинсюань взял его за руку. -Какой «не такой», А-Лянь? Ты самый добрый, самый искренний человек, которого я знаю! И Сань Лан это видит. Он это ценит. -Он ценит то, чего во мне нет, - прошептал Се Лянь, и в его голосе прозвучала такая горечь, что Цинсюань на мгновение замолк. -Он видит в мне то, что умерло во мне много лет назад. Он не стал вдаваться в подробности, но этого было достаточно, чтобы Цинсюань понял, что за этой фразой кроется давняя, глубокая боль. -Ты боишься, А-Лянь, - сказал Цинсюань, глядя прямо на него. -Боишься не Хуа Чэна. Боишься себя. Боишься того, что может произойти, если ты наконец позволишь себе чувствовать. Почему-то Се Лянь не стал спорить. Он просто молча кивнул. Вино продолжало свою работу, притупляя боль, но обнажая уязвимость. Цинсюань начал петь какие-то старые песни, которые заставили Се Ляня улыбнуться, несмотря на всё. Следующее, что запомнил Се Лянь - это ощущение мягкой, но незнакомой ткани под щекой и приглушенные звуки снаружи. Голова раскалывалась, во рту было сухо, как в пустыне. Он попытался пошевелиться, но тело налилось свинцом. Он был не в своей кровати. Он был... на диване в гостиной. Подушка под головой явно принадлежала Цинсюаню, а на животе лежала пустая бутылка вина. Се Лянь медленно открыл глаза. Вокруг был его собственный, но почему-то совершенно незнакомый мир. На журнальном столике валялись пустые бокалы, бутылки и какие-то смятые бумажки. Голова кружилась, и он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. -О, наконец-то ты проснулся, спящая красавица, - раздался сдавленный стон из-под вороха одеял на полу. Это был Цинсюань. Он выглядел не лучше Се Ляня - глаза красные, волосы торчком. -Я уж думал, ты тут уснёшь навечно. Се Лянь попытался сесть. -Мы... что... - прохрипел он, хватаясь за голову. Цинсюань начал смеяться, но свой же смех бил по себе. -Мы вчера... выпили. Много. Ты так устал, что я не стал тебя будить, чтобы довести до твоей комнаты. Ты уснул прямо здесь. Се Лянь почувствовал, как к его похмелью добавилось новое, острое чувство стыда и растерянности. Он напился.И он знал, что сказал слишком много лишнего. -Что... что было потом? - спросил Се Лянь, боясь услышать ответ. Цинсюань вздохнул, его голос тоже был хриплым. -Ну... мы ещё немного попили. Ты рассказывал про свой диплом, про родителей, про то, как А-Чэн тебе «слишком много» внимания уделяет. Потом ты сказал, что тебе нужно «подумать». И... ты уснул. А твой Сань Лан... он потом позвонил. Много раз. Ты не ответил. Я ему тоже не ответил. Боялся. Но если не отшибло память совсем, то мы ему зачем-то звонили ночью.. Цинсюань потянулся к своему телефону, который валялся под подушкой. Он разблокировал его и показал Се Ляню. Десятки пропущенных звонков и сообщений от Хуа Чэна. Непрочитанные. Игнорированные. Се Лянь сжался. Он не просто напился. И теперь он даже не помнил, что именно наговорил. Его голова гудела, но внутри него поднималось острое, пронзительное чувство вины. Сегодня он должен был пойти в мастерскую, чтобы «попрощаться». Но как он теперь посмотрит Хуа Чэну в глаза? ------- Когда машина Хуа Чэна отъехала от дома Се Ляня, мир вокруг него словно погрузился в туман. Слова Се Ляня «последний раз», «посидеть на прощание», «как друзья» - звенели в ушах, как колокола, предвещающие катастрофу. Он чувствовал себя так, будто ему вырвали из груди сердце, оставив лишь пустоту. Хэ Сюань, сидевший рядом, молчал. Он видел, как Хуа Чэн сжимает руль до побеления костяшек, как его плечи опущены. В обычном мире Хуа Чэн был неудержим, полон огня и решимости. Сейчас он был сломлен. -Он боится, - тихо сказал Хэ Сюань, нарушив тишину. -Ты его напугал, Хуа Чэн. Хуа Чэн не ответил. Он лишь ускорил ход, машина неслась по ночным улицам, игнорируя скоростной режим. В голове его мелькали обрывки воспоминаний: смех Се Ляня, его добрые глаза, его нежная рука, его слова о «серьёзном, надёжном плече». А теперь эти слова о «последнем разе». Это было хуже, чем отказ. Это было окончательное, беспощадное прощание. Он чувствовал себя так, словно его бросили в ледяную воду. Холод проникал в каждую клетку, вымораживая всё до конца. Он больше не мог рисовать, не мог думать, не мог даже дышать ровно. Всё, ради чего он жил последние месяцы, точнее, ради кого - ради Се Ляня - теперь ускользало сквозь пальцы, как песок. Когда машина остановилась у их дома, Хуа Чэн даже не выключил двигатель. Он просто сидел, уставившись в пустоту, пытаясь собрать хоть какую-то крупицу себя, чтобы выйти наружу. -Ты собираешься так сидеть до утра? - устало спросил Хэ Сюань. -Или будем двигаться? Хуа Чэн медленно, с трудом, но всё же выбрался из машины. Ноги казались ватными, каждый шаг давался с неимоверным усилием. Он едва переставлял ноги. Едва войдя в квартиру, он не стал даже снимать куртку. Он сполз по стене, прислонившись к ней спиной, и закрыл глаза. Его дыхание было прерывистым, а тело дрожало. Хэ Сюань, за ним, вошёл в квартиру и остановился, наблюдая. Он видел, как Хуа Чэн, обычно такой сильный и уверенный, сейчас был сломлен, за долгий период времени их дружбы общения, он его в таком виде еще не заставал. -Что же случилось? - спросил он, в его голосе звучало непривычное для него участие. -Ты же был так взволнован перед встречей. А теперь... Хуа Чэн лишь застонал, не в силах произнести ни слова. -Похоже, у тебя серьёзные проблемы, - Хэ Сюань подошёл к нему, и, к удивлению Хуа Чэна, положил руку ему на плечо. -Ты хоть можешь сказать, что произошло? Или я должен догадаться сам? Хуа Чэн лишь покачал головой, не открывая глаз. -Ладно, - вздохнул Хэ Сюань. -Не хочешь говорить - не надо. Он осторожно помог Хуа Чэну подняться и, словно ведя под руку непослушного ребёнка, повёл его к дивану. Хуа Чэн послушно позволил ему усадить себя, обессиленный, не в силах сопротивляться. Он просто сидел, обхватив голову руками, словно пытаясь удержать последние обрывки рассыпающегося мира. -Ты расскажешь мне, - сказал Хэ Сюань, усаживаясь напротив. -В конце концов, это мне ещё тут жить, я должен понимать, насколько это будет невыносимее обычного. Хуа Чэн лишь молча кивнул, всё ещё не поднимая глаз. Он знал, что Хэ Сюань прав. Ему нужно было рассказать. Ему нужно было выговориться. Но сейчас он был слишком опустошен, слишком разбит, чтобы собрать слова воедино. Хуа Чэн сидел на диване, его лицо было мертвенно-бледным, а единственный глаз устремлен в никуда. Руки дрожали, и он сжал их в кулаки, пытаясь унять эту дрожь. Хэ Сюань терпеливо ждал, лишь изредка поглядывая на него. Наконец, Хуа Чэн глубоко вдохнул, словно собираясь нырнуть в ледяную воду. -Это... это не просто так, Хэ Сюань, - начал он, его голос был глухим и надломленным, почти неузнаваемым. -Это не просто ещё один... объект. - он замолчал, прочищая горло. -Он... он тот самый мальчик. Моя первая любовь. Хэ Сюань приподнял бровь, но промолчал, давая Хуа Чэну продолжить. -Помнишь, я тебе рассказывал? - Хуа Чэн поднял взгляд, -Когда мне было четырнадцать? Мы только переехали в тот маленький город. Я был таким... никчёмным. Ни друзей, ничего. А он... он был солнцем в моей непроглядной тьме. Старше меня на два года. Всегда добрый. Всегда светлый. Всегда готовый помочь. Он нашел меня, когда я сидел один в парке, плакал из-за разбитой коленки. И он... он просто улыбнулся мне. И с того дня я понял, что такое солнце. Голос Хуа Чэна дрожал, и он опустил взгляд. -Мы проводили вместе всё время. Читали книги. Смеялись. Делились секретами, которые никому другому не могли доверить. Он был для меня всем. Моим первым другом. Моим первым... светом. А потом я понял, что это больше, чем дружба. Моё сердце билось так, словно хотело вырваться из груди, когда он был рядом. Я думал, что схожу с ума. Это было так... пугающе. Он сделал паузу, вспоминая. -А потом, один вечер. Мы сидели за школьным стадионом, было уже темно. И я... я просто не мог себя сдержать. Я коснулся его руки. Он не оттолкнул. Он посмотрел на меня, и в его глазах было то же самое, что и у меня. Страх. И... и что-то ещё. Что-то невероятно нежное. И тогда... мы поцеловались. Неумело. Дрожа. Но это было... самым настоящим, самым лучшим моментом в моей жизни. Он сказал, что я ему тоже нравлюсь. Хуа Чэн сжал кулаки. -Но счастье длилось всего три дня, Хэ Сюань. Три чёртовых дня. А потом... потом моей семье «срочно понадобилось переехать». Отец вел себя странно. Я не понимал, что происходит. Только потом я узнал, что это из-за меня. Из-за нас. Из-за того, что я был... таким. Мои родители не хотели «позора». Они просто собрали вещи, и мы уехали. В спешке. Я даже не смог с ним попрощаться. Я смотрел из окна машины, как он стоит у окна своего дома. И он не вышел. Он просто стоял там. А я... я не мог ничего сделать. Я чувствовал себя полным ничтожеством. Я поклялся себе, что найду его. Что я сделаю всё, чтобы снова увидеть его. Он поднял взгляд на Хэ Сюаня, и в его глазу плескалась горечь, смешанная с нереальной тоской. -А потом, когда я услышал от Мэй Няньцина, что ему нужен художник для диплома, и он упомянул имя «Се Лянь»... Моё сердце просто остановилось. Я не верил. Я думал, это невозможно. Я проверил. Узнал его университет, его курс. Я пришёл на вашу встречу, как на казнь, боясь, что это ошибка. Что это просто совпадение, даже идиотина позволил себе говорить с Ним как со всеми. Я ему нагрубил. Как можно было настолько не доверять хотя бы своей интуиции, которая при виде него точно знала, что он - именно Он? Хуа Чэн сделал глубокий вдох, его голос дрожал. -Но когда я увидел его, Хэ Сюань... это был он. Безошибочно. Тот же взгляд. Та же нежность, спрятанная за маской серьезности. Тот же свет. И я... я снова влюбился. Ещё сильнее, чем тогда. Я понял, что все эти годы, все эти поиски, все мои достижения - всё было ради того, чтобы снова быть рядом с ним. Чтобы защитить его. Чтобы сделать его счастливым. Он опустил голову, закрывая единственный глаз рукой. -И теперь... теперь это снова происходит. Снова больно. Он отталкивает меня. Говорит, что ему нужно «проститься». Что я «слишком много» для него. Он не достоин меня? Это я не достоин его! Я - человек, который сам погряз в своей тьме, не должен даже приближаться к его свету. Я боюсь, что я снова всё испорчу. Снова напугаю его. Я не могу его потерять снова. Я не вынесу этого. Я... я никогда его не разлюблю. Я не могу. Хэ Сюань слушал молча, его обычно циничное лицо смягчилось. Он видел боль Хуа Чэна, его отчаяние, его многолетнюю тоску. Он понимал, что для Хуа Чэна Се Лянь - это не просто любовь, это воплощение света и надежды, которые он потерял в юности. -Звучит как очень старая рана, тихо сказал Хэ Сюань. И она гноилась все эти годы. Но знаешь что? - Хэ Сюань помедлил, а потом добавил с легкой, характерной для него колкостью, но с ноткой искренней поддержки: -Ты тогда был четырнадцатилетним мальчишкой. И он был шестнадцатилетним мальчишкой. Сейчас вы взрослые люди. И если он боится, то, возможно, не тебя, а тех, кто его тогда напугал. Ты ему нужен. Просто он сам ещё не понял этого. И, честно говоря, он тоже не подарок. Если бы был, то не был бы в такой заднице с дипломом и темой. Так что, у вас обоих есть свои тараканы. Это не делает тебя недостойным. Хуа Чэн, казалось, исчерпал все силы, закончив свой рассказ. Он сидел, ссутулившись, его плечи дрожали от сдерживаемых рыданий. Хэ Сюань, выслушав его, лишь молча кивнул. Его обычно циничное лицо было непривычно серьезным, даже задумчивым. Он понимал, что для Хуа Чэна это не просто "отношения", это возрождение потерянного света, который он искал годами. -И теперь он... он хочет попрощаться, - Хуа Чэн поднял на Хэ Сюаня полные отчаяния глаза. -Сказал, что придёт завтра в последний раз. Просто "поговорить". "Как друзья", "как коллеги". Он даже не смог прямо сказать, что больше не хочет меня видеть. Он просто... просто отрезает. Словно я какая-то болезнь, от которой нужно избавиться. Он обхватил голову руками, его голос прервался на полуслове. -Он боится, Хэ Сюань. Боится меня. Боится того, что я ему предложил. Боится того, что он чувствует. Я вижу это в его глазах. Но я не знаю, как ему доказать... как показать, что я не причиню ему боль. Что я хочу только его счастья. Что я могу быть тем самым "надёжным плечом", о котором говорят его родители. Если бы только он дал мне шанс... Хэ Сюань медленно поднялся. Он подошел к Хуа Чэну и положил руку ему на плечо. -Он не боится тебя, - тихо сказал он. -Он боится повторения. Боится боли. Боится всего того, что его сломало. И, судя по всему, этот страх в нём сидит намного глубже, чем ты думаешь. Он не отрезает тебя, он защищается. Плохо, неумело, но защищается. Это его способ выжить. Хэ Сюань отошел к окну, открывая его, чтобы впустить свежий ночной воздух. -Тебе нужно остыть. И ему тоже. Пойдём, покурим. Хоть как-то разгрузим мозги. Хуа Чэн лишь молча кивнул. Ему было всё равно, куда идти. Любое движение, любое действие, которое могло отвлечь его от этой невыносимой боли, было желанным. Он медленно поднялся, его тело казалось чужим, отяжелевшим. Они направились к балкону, и прямо перед выходом, когда Хэ Сюань уже открывал дверь, в тишине квартиры раздалась трель телефона Хуа Чэна. Оба вздрогнули. Хуа Чэн посмотрел на экран. Номер Се Ляня. Он замер, словно пораженный током. Пальцы дрожали, когда он подносил телефон к уху. -Гэгэ?.. - выдохнул он, его голос был полон одновременно надежды и панического ужаса. Из трубки раздался сдавленный, немного заплетающийся голос Се Ляня. -С-Сань Лан?.. Это ты? Ой... Я, кажется, не туда попал. Или туда? Нет, туда. Точно туда. Ты же... ты же умеешь рисовать? Хуа Чэн посмотрел на Хэ Сюаня широко раскрытыми глазами. Се Лянь был пьян. В стельку пьян, к гадалке не ходи. -Гэгэ, ты... ты в порядке? - осторожно спросил Хуа Чэн, пытаясь сдержать улыбку, которая так некстати пыталась пробиться сквозь его боль. -В порядке! В полном порядке! - раздался в трубке радостный, но абсолютно нетрезвый голос Се Ляня. -Просто... Цинсюань сказал, что мне надо выговориться. А то я всё коплю-коплю, а потом... потом становится так больно! Как будто... как будто тебя кто-то бросил! Словно... с крыши! Хуа Чэн сжал телефон. Бросил. Как его когда-то бросили, уехав из города. Он почувствовал, как к его боли добавляется новое, острое чувство вины. -С чего бы это меня бросили с крыши, Гэгэ? - Хуа Чэн старался говорить спокойно, но его сердце бешено колотилось. -Ну... это метафора! - раздался возмущённый голос Се Ляня. -Ты же умный, Сань Лан. Ты должен понимать метафоры! Это... это как когда ты пишешь картину, а она не получается! Или когда ты думаешь, что всё хорошо, а потом... бац! И всё идёт наперекосяк. Как будто... как будто кто-то украл твою кисть! И ты такой: "Где моя кисть?! Как я теперь буду рисовать?" За спиной Се Ляня послышался приглушённый смех и голос Цинсюаня: «Не украл, А-Лянь, просто потерял! Ты её, кажется, в холодильник положил!» -Цинсюань, перестань! - послышался сдавленный писк Се Ляня. -Не мешай мне! Я разговариваю с Сань Ланом! Он... он понимает! Он ведь художник! Хуа Чэн закрыл глаза. Понимание. Он понимал Се Ляня сейчас так, как никогда раньше. Каждое заплетающееся слово, каждая сбивчивая фраза открывала ему раненую душу Гэгэ. -Гэгэ, где ты? - спросил Хуа Чэн, пытаясь выяснить, насколько серьёзна ситуация. -Я дома! - весело ответил Се Лянь. -Мы с Цинсюанем. Мы пьём... вкусную штуку! Это... это чтобы думать лучше. А то у меня голова... она совсем перестала думать. Знаешь, Сань Лан? Мой мозг, он как будто... как будто пытается убежать! А я его ловлю, ловлю, а он... ух! И опять убегает! Затем Се Лянь начал говорить о своём. Его мысли скакали с одной темы на другую, перепрыгивая от особенностей поведения приматов до этических дилемм в психологии, затем резко переходя к обсуждению того, почему его отец такой «строгий», и заканчивая философскими рассуждениями о смысле жизни, которые теряли всякий смысл на середине предложения. Хуа Чэн стоял, прислонившись к стене, и слушал. Он слушал каждую сбивчивую фразу, каждый пьяный вздох, каждый обрывок мысли. В его сердце боролись боль и нежность. С одной стороны, ему было больно слышать Се Ляня таким потерянным, таким уязвимым. С другой - это был Се Лянь, который, пусть и под воздействием алкоголя, делился с ним своими самыми сокровенными, пусть и бессвязными, мыслями. Это было доверие, которого он жаждал. Затем Се Лянь резко сменил тему. -Сань Лан, а ты знаешь, что такое «сбой системы»? Это когда ты думаешь, что ты вот такой, а потом... бац! И ты совсем другой. Это... это как когда я думал, что я люблю… э-э-э... книги! Да! Книги! А потом оказалось, что я люблю... э-э-э... рисовать! Нет! Это не то! Это... это другое! Хуа Чэн еле сдерживался, чтобы не сказать: «А я люблю тебя, Гэгэ». Но он понимал, что сейчас не время. -А ты, Сань Лан, - продолжил Се Лянь, его голос стал чуть тише, словно он делился большим секретом. -Ты... ты очень интересный. Очень-очень. Ты как... как картина, которую хочется рассматривать бесконечно. А я... я как будто пятно на этой картине. Которое надо стереть. -Нет, Гэгэ! - вырвалось у Хуа Чэна, его сердце болезненно сжалось. -Ты не пятно. Ты... ты самое прекрасное, что есть на этой картине. Без тебя её бы не было. -Ох... - протянул Се Лянь. -Это... это очень красиво сказано, Сань Лан. Ты всегда так говоришь. Ты такой... романтичный. А я... я, наверное, не очень романтичный. Я только про науку. Про правила. Про то, что надо быть «нормальным». И тут снова послышался голос Цинсюаня: «А-Лянь, ты сейчас уснёшь с телефоном! Давай спать. Или Сань Лану признавайся уже!» -Цинсюань, тихо! - зашипел Се Лянь. -Я почти... почти что-то понял! Сань Лан, а ты... ты веришь в любовь? В ту, что... которая вот такая? Неправильная? Хуа Чэн почувствовал, как его грудь распирает от нежности и отчаяния. -Я верю в любую любовь. И она никогда не бывает неправильной. Послышалось кряхтение, потом тишина, затем какой-то шум, и снова голос Се Ляня, уже совсем сонный. -Сань Лан... ты меня слышишь? Я... я тут подумал... лилии. Они красивые. Очень. Но... они пахнут так сильно. Так... так невозможно. И ещё... мой папа... он такой строгий. Его голос становился всё более неразборчивым, переходя в бормотание. Хуа Чэн продолжал слушать, его сердце болело, но в то же время наполнялось какой-то странной, горькой радостью. Се Лянь доверял ему. Пусть и пьяный, пусть и бессвязно, но он говорил с ним о своих страхах, о своём отце, о своих запутанных чувствах. Прошло ещё около часа. Се Лянь бормотал что-то про «сбой системы», про «объективную реальность», про «очень сложный эксперимент», который «слишком сложный для него». Затем послышался тихий храп, смешанный со всхрапываниями Цинсюаня, который, кажется, тоже вырубился. Хуа Чэн ждал ещё несколько минут, слушая ровное дыхание Се Ляня в трубке. Он знал, что тот уснул. Он осторожно, с невыразимой нежностью, прервал звонок. Тишина. В квартире стало слишком тихо. Хэ Сюань смотрел на него. -Он уснул? - тихо спросил он. Хуа Чэн лишь кивнул. Он опустил телефон, глядя на экран. Он чувствовал себя выжатым, но в то же время... что-то изменилось. Се Лянь, пьяный Се Лянь, обнажил перед ним часть своей души. И это было дороже любых признаний. Это был крик о помощи, замаскированный под пьяный бред. Ещё бы понять, что с этим со всем делать... -Я спать. - лучшее решение. ------ -О, Господи... - прошептал он, закрывая лицо руками. -Что я... что я наговорил? -Всё. Абсолютно всё, - весело откликнулся Цинсюань, пытаясь, кряхтя, подняться с пола. -Включая то, что ты «пятно на картине» и что «твой мозг пытается убежать». И, конечно, про лилии, которые пахнут «невозможно сильно». Се Лянь застонал ещё раз, чувствуя, как его внутренности выворачиваются. В этот момент раздался громкий стук в дверь. Цинсюань и Се Лянь, оба вздрогнув, переглянулись. -Кого это несет? - пробормотал Цинсюань, пытаясь пригладить свои растрепанные волосы. -У меня ни на что нет сил. Стук повторился, более настойчиво. Се Лянь попытался встать, но его ноги не держали. -Я... я не могу, - прохрипел он. -Скажи, что нас нет дома. Но было слишком поздно. Цинсюань, кое-как доковыляв до двери, распахнул её. На пороге стояли Му Цин и Фэн Синь. Выглядели они свежими, отдохнувшими и, к несчастью Се Ляня, крайне обеспокоенными. -Цинсюань, мы тут подумали, что Се Лянь, наверное, устал после поездки, - начал Фэн Синь, но его слова прервались на полуслове, когда он увидел внутренности квартиры. Разгром. Бутылки. Смятые салфетки. И два совершенно измочаленных человека. Один на диване, другой еле стоит у двери, оба с лицами цвета яичной скорлупы. -Се Лянь! - Фэн Синь ахнул, бросаясь к дивану. -Что с тобой?! Ты выглядишь... ужасно! Му Цин, с его обычной проницательностью, мгновенно окинул взглядом картину происходящего. Его глаза сузились, а губы скривились в брезгливой гримасе. -Вы что, напились? Вдребезги? Се Лянь, съёжившись под одеялом, чувствовал, как стыд обжигает его лицо. Он, всегда такой аккуратный, собранный, «идеальный», сейчас был пойман в самом неприглядном виде. -Я... я просто... - начал он, но слова застряли в горле. -Он просто пытался забыть, как Сань Лан ему сердце разбил! - выпалил Цинсюань, пытаясь защитить друга. -Вы же не видели, какой А-Лянь вчера вернулся! Вот А-Лянь и... и немного перебрал. Эти слова стали последней каплей для Му Цина и Фэн Синя. Их лица мгновенно помрачнели. -Что? - прорычал Фэн Синь, его кулаки сжались. -Этот ублюдок Хуа Чэн довёл его до такого состояния? -До чего довел? - Му Цин подошёл к Се Ляню, его взгляд был полон беспокойства, но в то же время и нескрываемого осуждения. -Ты что, совсем себя не бережешь? После всего, что было? Се Лянь чувствовал себя ужасно. Он не хотел, чтобы они видели его таким. Не хотел, чтобы они снова защищали его от Хуа Чэна, которого он сам же и оттолкнул. -Не надо, ребята, - прошептал он, пытаясь отмахнуться. -Это... это моя вина. Я сам. Но его друзья его не слушали. Фэн Синь уже метался по комнате, подбирая пустые бутылки, его лицо было искажено гневом. -Я так и знал! Я так и знал, что этот чертов художник только проблем нам принесёт! Он что, издевается над Се Лянем? Сначала этот ваш «эксперимент», потом эти непонятные взгляды, теперь это! Му Цин, тем временем, уже притащил стакан воды и таблетки от похмелья. Он смотрел на Се Ляня, и в его глазах читалась смесь жалости, злости и разочарования. -Ты должен был быть умнее, Се Лянь, - сказал он, протягивая ему воду. -Ты должен был держать его на расстоянии. Но ты опять позволяешь людям... Он не закончил, но Се Лянь всё понял. Он позволял людям себя ранить. Он позволял Хуа Чэну проникать в его мир, а теперь страдал. Му Цин и Фэн Синь, казалось, воспылали новой волной ненависти к Хуа Чэну. Для них он был врагом, который довел их самого дорогого друга до такого жалкого состояния. Они видели Се Ляня, всегда такого стойкого, таким сломленным. И Хуа Чэн стал для них воплощением всех его страданий. Се Лянь, тем временем, чувствовал, как жгучий стыд поднимается к горлу. Он, будучи всегда образцом самообладания, сейчас был жалок. И видеть своих друзей, которые так яростно защищали его, так злились за него, только усиливало его смущение. Он не мог им сказать, что в глубине души, сквозь всю эту боль и страх, он чувствовал к Хуа Чэну нечто большее. Он не мог им сказать, что в каждом пьяном слове, в каждом сбивчивом предложении он отчаянно цеплялся за то, что Хуа Чэн оставался на линии, слушая его бредни. -Я... я пойду умоюсь, - пробормотал Се Лянь, наконец собрав силы, чтобы встать. Он чувствовал на себе взгляды всех троих, и это было невыносимо. Он хотел скрыться, исчезнуть, раствориться. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Се Лянь практически сбежал в ванную, едва переставляя ватные ноги. Закрыв дверь на щелчок, он прислонился лбом к холодному кафелю. Голоса Му Цина и Фэн Синя за дверью не утихали - они яростно обсуждали, как именно нужно «проучить этого выскочку», который довел Се Ляня до такого состояния. Каждое их слово, пропитанное ненавистью к Хуа Чэну, отдавалось в голове Се Ляня болезненным ударом. Он чувствовал себя грязным, и дело было не только в похмелье. Он чувствовал, что предает всех сразу: родителей, друзей, самого себя. И Хуа Чэна. Телефон в кармане брюк завибрировал. Се Лянь вздрогнул, едва не выронив его на пол. На экране светилось: «Сань Лан». Сердце пропустило удар. Он не должен был отвечать. Это было бы логично. Но пальцы сами нажали на кнопку приема. Он поднес трубку к уху, затаив дыхание. -Гэгэ? - голос Хуа Чэна прозвучал пугающе близко. Он был низким, чуть хриплым и бесконечно уставшим. Се Лянь закрыл глаза. -Да, - едва слышно выдохнул он. -Как ты? - в голосе Хуа Чэна не было ни капли обиды, только чистая, концентрированная тревога. -Ты проснулся? Голова сильно болит? -М-м, - Се Лянь прикусил губу. Он не мог заставить себя произнести больше одного слога. Стыд за вчерашний пьяный бред сковывал горло. Он помнил вспышками как нес чепуху... и как Хуа Чэн слушал его. Много времени. -Прости, что разбудил, - продолжал Хуа Чэн. Судя по звукам на фоне - шуму шагов и отдаленным голосам - он был в университете. -Я просто хотел убедиться, что ты в порядке. Цинсюань... он не очень надежный источник информации в таком состоянии. -Понимаю, - коротко ответил Се Лянь. Он почувствовал, как к горлу подступает новая волна вины. Хуа Чэн сейчас в университете. У него, должно быть, важные просмотры или лекции, а он провел полночи, слушая пьяное бормотание Се Ляня. Он не спал. Из-за него. -Ты... в универе? - выдавил Се Лянь. -Да. Скоро просмотр эскизов. Но это не важно, Гэгэ. Ты выпил воды? Тебе нужно лечь, чтоб быстрее оправиться. -Да. - Се Лянь слушал этот голос, бархатистый, заботливый, вибрирующий прямо в ухе - и вдруг почувствовал, как по телу пробежала странная, пугающая волна жара. Это было не похмелье. Его собственное тело предавало его в самый неподходящий момент. От одного звука голоса Хуа Чэна, от осознания того, что этот человек, несмотря на всю ту боль, что Се Лянь ему причинил вчера, всё равно заботится о нем... в нижней части живота стало тяжело и тесно. Се Лянь зажмурился до искр в глазах, чувствуя, как краснеет до кончиков ушей. Это было немыслимо. Его друзья за дверью проклинали Хуа Чэна, считая его монстром, а Се Лянь стоял в запертой ванной, борясь с эрекцией, вызванной просто звонком этого самого «монстра». «Что со мной не так? - в ужасе думал он. -Я схожу с ума». -Гэгэ? Ты еще здесь? - голос Хуа Чэна стал тише, интимнее. -Ты очень молчалив сегодня. -Стыдно, - честно признался Се Лянь, и это было единственное длинное слово, на которое он решился. Хуа Чэн негромко, очень тепло рассмеялся. -Тебе не за что стыдиться передо мной. Никогда. Я рад, что ты позвонил. Ты был... очень искренним. «Искренним? Я нес чушь про кисточки!» - Се Лянь почувствовал, как возбуждение только усиливается от этого смеха. Ему хотелось бросить трубку и одновременно - слушать этот голос вечно. -Я... мне пора, - быстро сказал Се Лянь, чувствуя, что еще секунда - и он не сможет скрыть прерывистое дыхание. -Хорошо. Отдыхай. И... я всё еще жду тебя сегодня. Если ты сможешь прийти. -Приду, - выдохнул Се Лянь и сбросил вызов. Он стоял, прижавшись спиной к двери, и чувствовал, как бешено колотится сердце. Внизу всё горело, и это было финальным штрихом к его падению. Он стоял в туалете с похмельем и возбуждением после разговора с человеком, с которым он обещал сегодня навсегда попрощаться. За дверью послышался голос Фэн Синя: -Се Лянь? Ты там не утонул? Мы тебе чай с лимоном приготовили! Выходи, надо обсудить, как мы закроем этот твой эксперимент с этим придурком раз и навсегда. Се Лянь посмотрел на свое отражение в зеркале. Лицо пылало, глаза блестели. -Иду, - крикнул он, ненавидя себя за то, что «раз и навсегда» сейчас казалось ему самой невыполнимой задачей в мире. Его тело знало правду раньше, чем разум. Но сегодня вечером он всё равно должен был пойти в мастерскую и убить всё это собственными руками. Выйдя из ванной после контрастного душа, Се Лянь почувствовал себя чуть более живым физически, но эмоционально он был выжжен дотла. В гостиной всё еще витал запах перегара, смешанный с ароматом крепкого чая, который заварили Фэн Синь и Му Цин. Друзья сидели за столом, и атмосфера напоминала военный совет. Му Цин методично протирал кухонную поверхность, словно пытался вычистить саму идею присутствия здесь Хуа Чэна, а Фэн Синь мерил комнату шагами, то и дело поглядывая на дверь, будто ожидал, что «враг» ворвется без приглашения. -Ожил? - Му Цин бросил на Се Ляня короткий, колючий взгляд. -Садись. Пей чай. И давай поговорим серьезно, пока ты снова не решил «экспериментировать» со своей жизнью. Се Лянь послушно опустился на стул. Цинсюань, выглядевший как побитая, но всё еще яркая птица, подмигнул ему, прихлебывая из своей кружки. -А-Лянь, они правы в одном, - мягко начал Цинсюань. -Вчерашнее... это было чересчур. Ты не пьешь, ты не гуляешь до рассвета. Ты всегда был голосом разума. А вчера ты буквально рассыпался. -Это всё он, - отрезал Фэн Синь, останавливаясь и ударяя кулаком по ладони. -Этот Хуа Чэн. Он не просто художник, Се Лянь. Он - ходячая дестабилизация. Посмотри на себя! У тебя через несколько недель защита концепции, а ты не можешь стоять на ногах, потому что полночи слушал его бредни или сам нес чушь! Се Лянь опустил голову, рассматривая чаинки на дне кружки. -Он не виноват в том, что я выпил... -Виноват! - вскинулся Му Цин. -Он создал ситуацию, в которой ты почувствовал необходимость сбежать в бутылку. Се Лянь, мы знаем тебя сто лет. Ты всегда убегаешь в работу или в молчание. Но чтобы так... Он лезет тебе под кожу. Он манипулирует твоим исследовательским интересом, превращая его в личную зависимость. Это не наука, это катастрофа. Се Лянь молчал. Он понимал, что с их точки зрения всё выглядит именно так. Защитная реакция друзей была логичной: они видели, как их стабильный, предсказуемый друг превращается в комок нервов. -Мы обсудили это, пока ты был в ванной, - голос Фэн Синя стал тише, но тверже. -Тебе нужно всё прекратить. Сейчас. Сегодняшняя встреча должна быть последней не на словах, а на деле. Никаких «прощальных посиделок». Забираешь записи, отдаешь ему его гонорар, если он нужен, и блокируешь номер. -Блокировать - это слишком, - робко вставил Цинсюань. -В самый раз! - припечатал Му Цин. -Се Лянь, ты психолог. Ты должен понимать: у вас возникла нездоровая динамика. Он - триггер твоего прошлого. Ты сам сказал, что он напоминает тебе о том... о том мальчике. Это ретравматизация. Ты не исследуешь его, ты заново проживаешь свою боль. Тебе это не нужно. Твоим родителям это не нужно. Слово «родители» подействовало на Се Ляня как холодный душ. Он вспомнил лицо отца. Вспомнил его ожидания. -Да, - выдохнул он. -Вы правы. Это зашло слишком далеко. Я потерял объективность. -Вот и отлично, - Фэн Синь облегченно выдохнул. -Теперь иди и поспи. Тебе нужно быть в форме, чтобы выдержать этот разговор. Мы будем здесь, когда ты вернешься. Се Лянь кивнул и побрел в свою комнату. Едва коснувшись подушки, он провалился в сон. Ему снились лилии, которые прорастали сквозь паркет его комнаты, их стебли обвивали его лодыжки, не давая пошевелиться, а вдали стоял Хуа Чэн, держа в руках кисть, с которой капала красная краска, похожая на кровь. «Гэгэ, ты снова убегаешь?» - шептал голос в его сне. Резкий звук будильника вырвал его из забытья. Се Лянь подскочил, тяжело дыша. На часах было пять вечера. Пора. Он сел на кровати, обхватив голову руками. Похмелье почти прошло, оставив лишь легкую тяжесть в затылке, но на ее место пришла тревога. Он должен пойти и убить надежду в глазах единственного человека, который видел его настоящего. Он подошел к шкафу и замер. Обычно он не задумывался о одежде: белая рубашка или серый джемпер, чистые джинсы - вот и весь гардероб. Но сегодня... сегодня всё было иначе. -Цинсюань! - позвал он, и в голосе его прозвучала непривычная беспомощность. Ши Цинсюань впорхнул в комнату через секунду, словно только и ждал зова. -Что такое, А-Лянь? -Помоги мне... выбрать, - Се Лянь неопределенно махнул рукой в сторону открытого шкафа. Цинсюань прищурился, проходя внутрь и начиная перебирать вешалки. -О-о-о, это ответственный момент! Последняя встреча должна быть запоминающейся. Ты должен выглядеть так, чтобы он всю жизнь кусал локти, понимая, кого потерял, но при этом достаточно закрыто, чтобы он не посмел тебя коснуться. Се Лянь смутился. -Я просто хочу выглядеть... подобающе. -Подобающе чему? Похоронам ваших не начавшихся отношений? - хмыкнул Цинсюань, вытаскивая темно-синюю водолазку. -Вот эта. Она подчеркивает твою бледность и делает тебя строгим. Но нет, слишком мрачно. Он отбросил её и выудил светло-бежевый кашемировый свитер с высоким горлом. -Этот. Он мягкий. В нем ты кажешься... недосягаемым. К нему - черные брюки. Никаких джинсов, А-Лянь, сегодня мы играем во взрослого и серьезного специалиста. Се Лянь примерил свитер. Горло плотно облегало шею, создавая ощущение защищенности. Он посмотрел в зеркало. -Тебе не кажется, что он... слишком уютный? Фэн Синь сказал, что я должен быть холодным. -Холод - это отсутствие тепла, - философски заметил Цинсюань, критически осматривая друга. -Если ты наденешь что-то колючее и грубое, это будет выглядеть как броня. А этот свитер говорит: «Мне хорошо и без тебя, я в своем комфортном мире». Понимаешь разницу? Они провели за выбором еще полчаса. Се Лянь перемерил три рубашки, два свитера и даже зачем-то достал старый пиджак, который Цинсюань тут же забраковал. Се Лянь сам не понимал, почему он так тщательно выбирает наряд. Стыд за утреннее физическое возбуждение всё еще тлел где-то глубоко внутри, и подсознательно он хотел скрыть свое тело как можно надежнее. В итоге они остановились на белом свитере тонкой вязки - чистом, безупречном, почти ангельском. -Ты выглядишь чудесно, - вздохнул Цинсюань, поправляя воротник Се Ляня. -Но сердце у меня не на месте, А-Лянь. Ты уверен, что хочешь этого «последнего раза»? — Я должен, - Се Лянь взял свою сумку с диктофоном и блокнотом. -Ради порядка в голове. -Тогда иди, - Цинсюань обнял его на прощание. -Му Цин и Фэн Синь ушли за продуктами, они хотели приготовить праздничный ужин в честь «твоего освобождения». Я им не сказал, что ты так долго выбирал одежду. Они бы не поняли. Се Лянь благодарно кивнул. Он вышел из квартиры, чувствуя себя так, словно идет на эшафот, одетый в самое лучшее. Воздух на улице был прохладным, вечернее солнце окрашивало город в золотистые тона. Каждый шаг в сторону мастерской Хуа Чэна давался ему с трудом. Он повторял про себя заготовленные фразы: «Эксперимент окончен», «Данных достаточно», «Нам не стоит больше видеться». Но в памяти настойчиво всплывал голос из телефона: «Я всё еще жду тебя, Гэгэ». И Се Лянь, поправляя рукава своего нового белого свитера, знал: никакая одежда и никакие советы друзей не защитят его, когда он снова окажется один на один с этим единственным, пронзительным глазом Хуа Чэна. Он шел прекращать всё «раз и навсегда», но его сердце билось в такт шагам, отсчитывая секунды до встречи, которой он жаждал и боялся больше всего на свете. Здание университета в предзакатных сумерках выглядело монументальным и холодным. Се Лянь шел по аллее, кутаясь в свой новый белый свитер, который, по заверению Цинсюаня, должен был служить ему броней. Но чем ближе он подходил к корпусу художественного факультета, тем тоньше казалась эта броня. Он уже видел массивные двери входа, когда из тени одной из колонн отделилась высокая, мрачная фигура. Се Лянь вздрогнул, инстинктивно прижав сумку к груди. Это был Хэ Сюань. Он выглядел еще более помятым, чем обычно: темные круги под глазами стали глубже, а во взгляде читалась такая степень экзистенциальной усталости, что Се Ляню на мгновение стало не по себе. -Пришел всё-таки, - голос Хэ Сюаня прозвучал как скрип несмазанных петель. -Здравствуй, Хэ Сюань, - Се Лянь постарался выпрямить спину. -Я... мне нужно встретиться с Сань Ланом. По делу. Хэ Сюань издал короткий, сухой смешок и сделал шаг навстречу, преграждая путь. Он бесцеремонно оглядел Се Ляня - от чистых кроссовок до идеально уложенных волос и того самого «уютного» свитера. -«По делу», значит? - Хэ Сюань скрестил руки на груди. -Послушай меня внимательно, исследователь. Я человек терпеливый, но даже моему терпению есть предел. И этот предел наступил сегодня примерно в четыре часа утра, когда твой «объект» в очередной раз пытался утопиться в краске, перемешивая её со своими слезами и твоим именем. Се Лянь побледнел. -О чем ты?.. -О том, что жить с таким потрепанным Хуа Чэном - это пытка, за которую мне не доплачивают, - отрезал Хэ Сюань. -Ты хоть представляешь, во что превратилась наша квартира за последние сутки? Это не жилье, это филиал ада на земле. Он не ест, не спит, он только и делает, что смотрит на телефон и вздрагивает от каждого шороха. А когда ты позвонил ему пьяным... о, это было грандиозно. Два часа он слушал твой бред с таким лицом, будто ты ему диктовал координаты святого Грааля. А потом, когда ты отключился, он просто сидел в темноте еще три часа, боясь пошевелиться, чтобы «не спугнуть послевкусие». Се Лянь почувствовал, как щеки начинают гореть. Стыд, который он пытался подавить, вспыхнул с новой силой. -Хэ Сюань, я не хотел... - начал он оправдываться, но тот перебил его жестом. -Мне плевать, чего ты хотел или не хотел. Мне важно, чем это закончится. Послушай меня, - Хэ Сюань подался вперед, заглядывая ему прямо в глаза. -У тебя есть два варианта. Либо ты сейчас заходишь туда и наконец принимаешь его чувства, отвечаешь ему взаимностью и избавляешь нас всех от этого затянувшегося спектакля... либо ты кидаешь его. Но кидаешь нормально. Жестоко. Окончательно. Так, чтобы у него не осталось ни единой зацепки, ни единой надежды на это твое «посидеть напоследок». Се Лянь застыл, пораженный прямолинейностью Хэ Сюаня. -Ты не понимаешь, всё слишком сложно... - прошептал Се Лянь. -Ничего не сложно, - Хэ Сюань сузил глаза. -Сложно - это когда у тебя в холодильнике только засохший хлеб, а твой сосед по квартире рыдает, не переставая заставлять тебя слушать этот нудёж. Если ты сейчас зайдешь и снова начнешь играть в эту свою «вежливую психологию», я буду требовать с тебя моральную компенсацию. В денежном эквиваленте или едой за месяц вперед. Потому что мои нервы стоят дороже, чем твой диплом. Он отошел в сторону, освобождая проход к дверям, но его взгляд оставался тяжелым. -Он там, в мастерской. Сидит и ждет тебя, как осужденный ждет палача. Сделай милость, Се Лянь, будь либо его спасением, либо его концом. Но не будь этим серым ничем, в котором ты привык прятаться. Хэ Сюань развернулся и пошел прочь, сунув руки в карманы куртки. Его фигура быстро растворилась в сумерках, оставив Се Ляня одного перед входом. Се Лянь стоял, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. Слова Хэ Сюаня содрали последний слой защиты. Он понял: Хуа Чэн не просто «расстроен». Он уничтожен. И архитектором этого разрушения был сам Се Лянь - человек, который клялся себе никогда не причинять боли другим. Он глубоко вздохнул, толкнул тяжелую дубовую дверь и вошел в прохладную тишину университета. Коридоры были почти пусты, только эхо его собственных шагов преследовало его. Он шел к мастерской, и каждый метр давался ему всё труднее. Он знал, что за той дверью его ждет человек, чью жизнь он превратил в руины за одну ночь. И он знал, что Хэ Сюань прав: сегодня он должен либо воскресить Хуа Чэна, либо добить его окончательно. Третьего не дано. Се Лянь помедлил, его рука замерла на тяжелой медной ручке. Он толкнул дверь. Она подалась с тихим, почти человеческим стоном. В мастерской было темно. Единственным источником света было окно под потолком, сквозь которое падал бледный, мертвенно-голубой свет засыпающего города. В этом свете пылинки танцевали свой медленный, бессмысленный танец. Се Лянь сделал шаг внутрь, и звук его шагов по бетонному полу показался ему оглушительным, как выстрел. Тень в дальнем углу, среди нагромождения подрамников и холстов, шевельнулась. Се Лянь не успел даже вдохнуть этот тяжелый воздух, как эта тень метнулась к нему. Хуа Чэн не просто подошел. Он рухнул перед ним. Звук, с которым колени художника ударились о жесткий бетон, заставил Се Ляня вздрогнуть всем телом. Это был звук полного, окончательного сокрушения. Прежде чем Се Лянь успел отступить или хотя бы произнести дежурное «Здравствуй», Сань Лан уже был там, внизу, у его ног. Он выглядел пугающе. Его обычно безупречные черные волосы были спутаны, словно он часами рвал их руками. На скуле виднелось пятно красной краски, похожее на свежую ссадину. Но страшнее всего был его единственный глаз. Огромный, лихорадочно блестящий, окруженный темными тенями, он смотрел на Се Ляня с такой мольбой, которую невозможно было вынести. В нем не осталось ни капли той уверенности, той дерзкой иронии, которая так раздражала Му Цина и Фэн Синя. Перед Се Лянем был человек, с которого живьем содрали кожу. -Гэгэ... - Хуа Чэн опустил взгляд в пол. -Гэгэ, ты пришел. Пожалуйста... пожалуйста, не молчи. Скажи хоть что-нибудь. Его руки мелко дрожали, он не решался коснуться Се Ляня, но его пальцы судорожно скребли пол рядом с носками кроссовок Се Ляня. -Сань Лан, встань, - Се Лянь попытался сделать голос ровным, научным, отстраненным. Тем самым голосом, которым он зачитывал доклады на конференциях. --Тебе не нужно этого делать. Встань, и мы поговорим. -Нет! - Хуа Чэн вскинул голову, и Се Лянь увидел, как по его щеке ползет слеза, оставляя чистую дорожку на испачканном краской лице. -Если я встану, ты уйдешь. Я знаю. Я чувствую это в воздухе. Ты пришел бросить меня, Гэгэ. Скажи мне, за что? Что я сделал не так? Чем я обидел тебя настолько, что ты решил вычеркнуть меня из своей жизни? Он начал говорить быстро, захлебываясь словами, словно боялся, что у него закончатся секунды жизни. -Это из-за цветов? Я знаю, лилии - это слишком. Я был идиотом, я не должен был дарить их так внезапно. Или это звонки? Я не должен был слушать тебя так долго, я должен был заставить тебя лечь спать, но я... я просто не мог наслушаться твоего голоса. Гэгэ, если я был слишком навязчив, я исправлюсь. Если тебе не нравится, как я смотрю на тебя - я выколю себе этот глаз. Я изменю в себе всё. Я стану другим человеком. Я буду просто инструментом для твоего диплома, я не издам ни звука, я буду сидеть в углу и рисовать то, что ты прикажешь. Только не делай этого. Не бросай меня в этой темноте. Се Лянь стоял, не шевелясь. Каждое слово Хуа Чэна было как удар хлыста. Внутри него всё кричало: «Обними его! Скажи, что ты тоже чувствуешь это!». Но в ушах всё еще звучал холодный, рассудительный голос Му Цина: «Это ретравматизация. Это нездоровая динамика». -Сань Лан, ты всё усложняешь, - Се Лянь наконец заговорил. Он смотрел не на Хуа Чэна, а на пустой мольберт за его спиной. -Нет никакой вины. Нет никакой обиды. Есть только завершение процесса. Мой эксперимент... он подошел к концу. Хуа Чэн замер, его дыхание прервалось. -Данных достаточно, - продолжал Се Лянь, и каждое слово давалось ему с невыносимым трудом, словно он глотал битое стекло. -Я получил все необходимые реакции. Моя гипотеза подтверждена. Дальнейшее наше взаимодействие не имеет научной ценности. Это просто логический финал работы. Ты был отличным объектом исследования, Сань Лан. Твои гонорары будут выплачены в полном объеме. Се Лянь замолчал, чувствуя, как его собственное сердце превращается в камень. Он ждал, что Хуа Чэн разозлится, что он вскочит и выгонит его, проклиная его холодность. Это было бы проще. Это было бы правильно. Но Хуа Чэн сделал нечто иное. Он издал тихий звук, похожий на стон раненого зверя, и рванулся вперед. Его руки, испачканные углем и краской, вцепились в ноги Се Ляня. Он сжал его лодыжки так крепко, что Се Лянь почувствовал давление даже сквозь ткань, которая смялась под его пальцами. Хуа Чэн прижался лицом к коленям Се Ляня, и его плечи затряслись в рыданиях. -Нет... - простонал он в ткань брюк. -Не лги мне. Не говори со мной как с цифрой в своем блокноте. Я знаю, кто ты. Я знаю, какое сердце бьется под этим свитером. Ты не можешь просто закрыть папку и уйти. Ты не можешь снова оставить меня в этом аду. Пожалуйста, Се Лянь... Гэгэ... Молю тебя. Сделай со мной что угодно. Ненавидь меня, используй как ветошь, проводи свои опыты, режь меня на куски своим анализом, но не покидай меня снова. Только не снова! Слово «снова» прозвучало в тишине мастерской как удар колокола. «Снова». В голове Се Ляня что-то щелкнуло. Образ Хуа Чэна, слушающего его бредни, смешался с другим образом - из далекого, почти стертого из памяти прошлого. Мальчик с повязкой на глазу, который приносил ему сорванные цветы и смотрел так, будто Се Лянь был божеством, сошедшим на землю. Мальчик, которого Се Лянь так и не узнал тогда до конца, потому что его семья внезапно сорвалась с места, заставив переехать, сменить школу, жизнь, личность... заставив его стать «незнакомым», чтобы оправдать ожидания их родителей. Се Лянь почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Весь его мир, вся его аккуратно выстроенная реальность дала глубокую трещину. Хэ Сюань был прав: он был идиотом. Огромным, трусливым идиотом. Словно в трансе, Се Лянь начал медленно опускаться на пол. Его колени коснулись холодного, грязного бетона мастерской. Он больше не заботился о чистоте своего белого свитера. Он больше не заботился о том, что скажут друзья или родители. Он оказался на одном уровне с Хуа Чэном. Теперь они оба были внизу. Оба были сломлены. Се Лянь протянул дрожащую руку. Его пальцы, тонкие и бледные, коснулись спутанных волос Хуа Чэна, а затем осторожно соскользнули ниже, к подбородку. Он почувствовал на коже влагу от слез. С легким усилием он заставил Хуа Чэна поднять голову и посмотреть ему в глаза. Расстояние между их лицами было всего несколько сантиметров. Се Лянь видел каждую красную жилку в единственном глазу Хуа Чэна, видел, как расширен его зрачок. -Сань Лан... - прошептал Се Лянь, и его голос теперь был лишен всякой твердости. В нем была только голая, незащищенная боль и пугающее, ослепительное узнавание. -Посмотри на меня. Внимательно посмотри. Хуа Чэн замер, затаив дыхание, его губы дрожали. -Что ты имеешь в виду под словом «снова»? - голос Се Ляня сорвался на выдохе. -Откуда ты меня знаешь, Сань Лан? И почему... почему ты говоришь так, будто я уже однажды разрушил твою жизнь? В этот момент время в мастерской остановилось. Се Лянь держал в руках лицо человека, который был его самым большим секретом и самым глубоким страхом, и он ждал ответа, который должен был либо окончательно уничтожить его, либо стать началом чего-то, чему у него еще не было названия. Хуа Чэн смотрел на Се Ляня, его единственный глаз был полон слез, которые теперь неконтролируемо текли по его щекам. Слова Се Ляня - «снова», «откуда ты меня знаешь», «почему ты говоришь так, будто я уже однажды разрушил твою жизнь» - прозвучали для него как приговор и одновременно как спасение. Он был пойман, разоблачен, но в то же время, в этих вопросах была надежда. Надежда, что Се Лянь что-то вспомнит. Надежда, что он не совсем его забыл. -Гэгэ... - выдохнул Хуа Чэн, его голос был сорванным, полным боли. Он не мог врать. Не сейчас. Не ему. -Это я. Это всегда был я. Он медленно, почти неуловимо кивнул, его взгляд был прикован к лицу Се Ляня, к его расширенным от шока глазам, к той тени узнавания, которая промелькнула на его лице. -Это я не должен был позволять себе влюбляться, - продолжил Хуа Чэн, и каждое слово было выстрадано. -Я был всего лишь четырнадцатилетним мальчишкой. Нищим. Одиноким. Я не имел права даже смотреть на тебя. Ты был... ты был как солнце, которое внезапно осветило мой маленький, темный мир. И я, как дурак, потянулся к этому свету. Его руки, все еще цепляющиеся за ноги Се Ляня, ослабили хватку, но не отпустили. Он смотрел прямо в глаза Се Ляня, словно пытаясь передать ему всю ту боль, которая жила в нем годами. -Те дружеские дни перед... перед тем, как всё случилось, были лучшими в моей жизни, - его голос дрожал, а слезы текли непрерывным потоком. -Каждая минута, проведенная рядом с тобой, была для меня чудом. Твоя улыбка, твой смех, то, как ты рассказывал о книгах и звездах... это было всё, о чем я мог мечтать. Я думал, что никогда не смогу быть таким счастливым. Воспоминания нахлынули на него, свежие и жгучие, словно это было вчера. Вечер у водоёма, их первый поцелуй, неумелый и робкий, но такой искренний. Слова Се Ляня: «Ты мне тоже нравишься». Это было обещание целого мира. Мира, который рассыпался в прах спустя всего три дня. -А те три дня... те три дня, когда я думал, что ты... что мы... - Хуа Чэн едва мог говорить. -Те три дня были для меня целой вечностью. Целой жизнью. Я думал, что нашел свое счастье. Я был так молод, так глуп, так наивен. Я думал, что это возможно. - он резко выдохнул, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий. -Но я был слишком... слишком испорчен. Слишком не такой. Мои родители... они испугались. Испугались того, что о нас скажут. Того, что сделают со мной. С тобой. И они... они просто сбежали. Сбежали, чтобы «избежать позора». Не дали мне даже слова сказать тебе. Не дали мне попрощаться. Я смотрел на твое окно, когда мы уезжали. И ты стоял там. А я... я не мог ничего сделать. Я был всего лишь ребенком. Я чувствовал себя самым жалким и беспомощным существом на свете. Хуа Чэн закрыл свой глаз, и по его щеке потекла новая дорожка слез. -Я поклялся себе тогда, что найду тебя. Что я стану достаточно сильным, достаточно богатым, достаточно влиятельным, чтобы никто и никогда не смог нас разлучить. Чтобы никто не смог снова заставить тебя страдать из-за меня. Я строил свою жизнь и карьеру, Гэгэ, всё это время только ради тебя. Ради того, чтобы ты мог быть свободен. Ради того, чтобы я мог снова увидеть твою улыбку. Он открыл глаз, и в нем горела невыносимая тоска. -Я... я до сих пор люблю тебя. С того самого дня. Моя любовь к тебе не изменилась ни на йоту. Она стала только глубже, сильнее, отчаяннее. И когда я увидел тебя снова, когда я узнал тебя... это было словно вдохнуть воздух после долгих лет под водой. Голос Хуа Чэна снова сломался. -Я знаю, что я не такой. Я знаю, что я причинил тебе боль своим появлением, своими чувствами. Я знаю, что ты боишься. Ты боишься меня, боишься этого снова. Но я... я не могу перестать любить тебя. Я никогда не смогу. И это... это убивает меня. - он поднял дрожащую руку и протянул ее к Се Ляню, но не посмел коснуться. -Позволь мне... пожалуйста. Позволь мне обнять тебя, Гэгэ. Просто один раз. Как тогда. Как в те три дня, которые навсегда остались моей жизнью. Позволь мне почувствовать тебя рядом. Прежде чем ты... прежде чем ты окончательно меня вычеркнешь. Се Лянь слушал, и каждое слово Хуа Чэна било в него, как острый нож, но не причиняя боли, а скорее прорывая все плотины, которые он так долго строил. Память, подавленная, запертая, начала возвращаться. Обрывки воспоминаний: жаркое летнее солнце, руки мальчика, которые касались его щеки, его взгляд, такой же пронзительный, как сейчас. И то жгучее чувство стыда и вины, когда ему пришлось уехать, оставили его без объяснений, потому что родители сказали, что «это неправильно», что «ты можешь разрушить свою жизнь». Он был подростком. Он был испуган. Он был одинок. И это из-за него. Слезы, которые Се Лянь не проронил за последние сутки, хлынули неудержимым потоком. Он не плакал так отчаянно с того самого дня, когда родители сообщили ему о переезде. Он плакал не от боли Хуа Чэна, а от своей собственной, такой же старой, такой же глубокой. От ужаса, что он снова это сделал. Что он снова причинил боль этому человеку, которого, как теперь понял, никогда не забывал. «Сань Лан...» - это имя пронеслось в его голове, обретая новое, страшное значение. Он узнал его. Он узнал его с того самого дня, как увидел. Просто боялся признаться себе. Боялся, потому что это означало бы столкнуться со всеми теми страхами, от которых он так старательно убегал. Се Лянь не стал отвечать на просьбу Хуа Чэна. Он просто рухнул вперед, обхватив руками его шею, и вцепился в него со всей силой, которая у него оставалась. Он цеплялся за него, как за последний спасательный круг в бушующем море. Его слезы, горячие и горькие, впитывались в испачканную краской рубашку Хуа Чэна. -Прости... - всхлипнул Се Лянь, его голос был сдавленным и рваным. -Прости меня, Сань Лан. Я... я тоже... я тоже тебя помню. Я просто... я боялся. Хуа Чэн сначала замер, пораженный, а потом его руки, наконец, обняли Се Ляня, прижимая его к себе с такой силой, словно он боялся, что тот растворится в воздухе. Он уткнулся лицом в волосы Се Ляня, вдыхая его запах - запах белого свитера, свежести и слез. -Нет, Гэгэ, не проси прощения, - прошептал Хуа Чэн, его собственный голос теперь тоже дрожал от облегчения и невыносимой, ноющей боли. -Это не твоя вина. Это никогда не было твоей виной. Это вина... вина этого чертового общества, которое запрещает нам быть теми, кто мы есть. Вина этих чертовых родителей, которые ломают жизни своим детям из-за страха. Они... они забрали у нас всё. Забрали у нас наше счастье. Забрали у нас наше будущее. Его голос стал жестким, в нем появилась та самая ледяная ярость, которую Хэ Сюань так хорошо знал. — Я клянусь, Гэгэ. Я клянусь, что никто. Слышишь? Никто и никогда больше не сможет разлучить нас. Я не позволю им. Я сделаю всё, чтобы ты был свободен. Чтобы ты мог быть собой. Чтобы ты мог любить кого хочешь. «Меня». Он крепче обнял Се Ляня, прижимая его голову к своему плечу, покачивая его из стороны в сторону, словно пытаясь успокоить ребенка. -Они забрали у меня тебя однажды. Но они не заберут тебя снова. Я скорее умру, чем позволю этому случиться. Я буду сражаться за тебя, Гэгэ. С каждым, кто посмеет встать между нами. С твоими родителями. С их предрассудками. С этим чертовым миром. Се Лянь, рыдая в объятиях Хуа Чэна, чувствовал, как его тело пронзает дрожь. Мастерская погрузилась в тяжелую, вязкую тишину, прерываемую лишь прерывистым дыханием двоих людей на полу. Се Лянь чувствовал, как его свитер безнадежно испачкан углем и слезами Хуа Чэна. Но это было неважно. Важным было только тепло тела, прижатого к нему, и та страшная правда, которая наконец-то вышла наружу. Се Лянь еще раз крепко, почти до боли, обнял Хуа Чэна. Он уткнулся носом в его плечо, впитывая запах, который преследовал его в снах все эти годы. Это был запах его единственного настоящего счастья, его единственного бунта, его единственной любви. На мгновение он позволил себе утонуть в этом чувстве, забыть о Му Цине, Фэн Сине, строгом отце и разочарованной матери. Он позволил себе быть тем шестнадцатилетним мальчиком, который пообещал кому-то вечность. Но реальность, холодная и беспощадная, уже пробиралась под кожу вместе со сквозняком из-под двери мастерской. В голове Се Ляня, как заезженная пластинка, зазвучали слова отца: «Ты - наша гордость, Се Лянь. Не подводи нас снова». Он вспомнил лицо матери, когда та увидела его с тем мальчиком много лет назад - смесь ужаса и брезгливости. Он вспомнил, как долго и мучительно он строил свою новую личность. Идеальный студент. Будущий ученый. Человек без изъянов. Если он останется сейчас, всё это рухнет. Он не просто признает любовь - он признает, что вся его жизнь последние годы была ложью. Он разрушит надежды родителей. Он станет тем, кем они всегда боялись его увидеть. Он не был готов к такой войне. Он был слишком истощен попытками быть «правильным». Се Лянь почувствовал, как внутри него что-то умирает. Это была та самая искра жизни, которую Хуа Чэн так отчаянно пытался раздуть. Он медленно, с нечеловеческим усилием, начал отстраняться. Его руки, еще секунду назад судорожно сжимавшие куртку Хуа Чэна, теперь бессильно соскользнули вниз. Он поднял голову и посмотрел на Сань Лана. Его собственное лицо теперь было бледным, застывшим, как посмертная маска. -Сань Лан... - прошептал он. Его голос больше не дрожал. Он был мертвым. Хуа Чэн замер. Его единственный глаз, еще секунду назад горевший надеждой и яростью против мира, теперь наполнился предчувствием катастрофы. Он почувствовал, как холод исходит от Се Ляня. -Гэгэ? -Сань Лан, послушай меня внимательно, - Се Лянь заставил себя смотреть прямо в этот единственный глаз. -Я... я вспомнил. Я всё вспомнил. То лето... тебя. Хуа Чэн судорожно вздохнул, его пальцы снова потянулись к краю свитера Се Ляня, но тот мягко, но решительно перехватил его руки и отвел их в сторону. -Но это было в другой жизни, - продолжал Се Лянь, и каждое слово было как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба. -Мы были детьми. Мы не понимали, что делаем. Мы запутались в своих фантазиях и гормонах. -Это не было фантазией! - выкрикнул Хуа Чэн, его голос сорвался на хрип. -Ты сам сказал тогда... ты обещал! -Я был ребенком, Сань Лан, - Се Лянь покачал головой, и по его щеке скатилась последняя, одинокая слеза, которую он не успел смахнуть. -Сейчас я взрослый человек. У меня есть жизнь. У меня есть цели. У меня есть семья, которую я не могу предать. И самое главное... - он сделал паузу, собирая в кулак остатки своей воли, чтобы произнести самую страшную ложь в своей жизни. -Самое главное - я больше ничего к тебе не чувствую. Тот мальчик в моем сердце умер вместе с тем летом. То, что ты принимал за взаимность сейчас - это был всего лишь мой профессиональный интерес. Психологический перенос. Я изучал тебя, Сань Лан. Твоя привязанность была идеальным кейсом для моего диплома. Но это не любовь. С моей стороны. Хуа Чэн побледнел настолько, что стал похож на мраморную статую. Его рука, которую Се Лянь всё еще держал, стала ледяной. Он смотрел на Се Ляня, и в его глазу медленно гас свет. Это было похоже на то, как если бы кто-то задул последнюю свечу в огромном, пустом соборе. -Ты лжешь... - прошептал Хуа Чэн. -Гэгэ, ты же только что обнимал меня... ты плакал... -Я плакал от жалости, - Се Лянь нанес последний удар, самый подлый, самый эффективный. -Мне было жаль того мальчика, которым ты остался. Мне было жаль твоих потраченных лет на ожидание призрака. Но я не тот, кто тебе нужен. Я не твой свет, Сань Лан. Я просто человек, который пишет диплом и хочет спокойной жизни. Жизни, в которой тебе нет места. Наступила тишина. Хуа Чэн не спорил. Он не кричал. Он просто обмяк, словно у него перерезали все нити, которые держали его в вертикальном положении. Он опустил голову, и его длинные черные волосы закрыли его лицо. -Понятно, - его голос был тихим, лишенным всяких эмоций. Это был голос покойника. -Извини. Я... я снова всё испортил. Снова навязал тебе свои галлюцинации. Се Лянь чувствовал, как его собственное сердце разрывается на куски, как оно кричит от боли, захлебываясь в крови. Но он продолжал сидеть с прямой спиной. -Позволь мне... - Хуа Чэн вдруг снова поднял голову. -Позволь мне обнять тебя в последний раз. На прощание. Я обещаю... я больше никогда не появлюсь в твоей жизни. Я исчезну. Как будто меня и не было. Как будто ничего не существовало. Се Лянь не мог отказать. Это была его последняя милость. Его последнее предательство. Он снова придвинулся к Хуа Чэну и позволил тому обнять себя. Это объятие было совсем другим. В нем не было страсти, не было борьбы. Это было прощание у могилы. Хуа Чэн обнимал его бережно, почти невесомо, словно Се Лянь был сделан из самого хрупкого стекла, которое вот-вот рассыплется в пыль. Они сидели так несколько минут. Се Лянь чувствовал, как Хуа Чэн в последний раз вдыхает запах его волос. Он чувствовал, как его собственное тело предательски хочет прижаться теснее, закричать «Я соврал! Я люблю тебя!», но разум ставил железный заслон. «Так будет лучше для него», - лгал себе Се Лянь. -«Он найдет кого-то другого. Кого-то, кто не боится мира. Кого-то, кто не так сломлен, как я». Хуа Чэн медленно отстранился. Его лицо было абсолютно спокойным, пугающе спокойным. Он даже нашел в себе силы слабо улыбнуться - тенью той улыбки, которую Се Лянь любил больше всего на свете. -Прощай, Гэгэ, - сказал он. -Удачи с дипломом. Уверен, он будет блестящим. Се Лянь поднялся. Его ноги были как чужие. Он поправил одежду. Он выглядел как человек, который только что совершил убийство и теперь пытается привести себя в порядок перед выходом к людям. -Прощай, Сань Лан, - выдохнул он. Он развернулся и пошел к двери. Каждый шаг казался ему переходом через раскаленные угли. Он не оглядывался. Он знал, что если оглянется - он не сможет уйти. Он увидит эту одинокую фигуру на полу среди картин и вернется, чтобы погибнуть вместе с ним. Он вышел из мастерской, закрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Гулкий звук закрывающегося замка эхом отозвался в его пустой груди. Се Лянь шел по коридорам университета, мимо пустых аудиторий и стендов с объявлениями. Он вышел на улицу, где город уже зажег свои фальшивые огни. Прохладный вечерний ветер ударил ему в лицо, но он не почувствовал облегчения. Он шел вперед, не разбирая дороги, чувствуя только одну вещь: он был свободен. Свободен от своего прошлого, свободен от «ненормальной» любви, свободен от Хуа Чэна. И эта свобода была самой тяжелой, самой удушающей ношей, которую ему когда-либо приходилось нести. Он убил своего Сань Лана. Он убил себя.