Мародёры: Три Тишины

***

Джеймс не чувствовал холода. В форме огромного рогатого оленя мир сузился до резких запахов чужой крови, адреналина и первобытной, защитной ярости. Он с хрустом отшвырнул рогами одного из рядовых Сынов, краем глаза контролируя левый фланг. Лили и Доркас держали центр, заливая лес огнем, Римус рванул к оцепеневшему Островскому. Образовалась брешь. Вожак оказался умнее, крупнее и пугающе быстрее остальных. Огромная фигура, играючи отмахнувшись от режущего проклятия Доркас, метнулась прямо в открывшееся пространство. К Лили. Джеймс не думал. Инстинкты сработали быстрее человеческого разума. Он взрыл копытами мерзлую землю и тяжелым броском кинулся наперерез, закрывая собой линию атаки и подставляясь под удар. Столкновение было похоже на встречу с несущимся Хогвартс-экспрессом. Костяное копье Вожака, пущенное с нечеловеческой силой, со скрежетом вонзилось Джеймсу под ребра. Вспышка ослепляющей, белой агонии выжгла всё остальное. Оленя отбросило назад, как тряпичную куклу. Джеймс рухнул на ледяной наст, от страшного удара теряя звериную форму еще в полете. Снег под ним мгновенно окрасился красным. Воздух выбило из легких, и, попытавшись сделать спасительный вдох, он почувствовал на губах тошнотворный, солоноватый вкус крови. Онемевшие пальцы судорожно заскребли по льду в поисках выбитой волшебной палочки, но нащупали лишь мерзлую грязь. Тело перестало его слушаться. Джеймс попытался дернуться, перекатиться в сторону, но из пробитых легких вырвался только сдавленный, кровавый хрип.

***

Рев заложил уши. В форме огромного волкодава Сириус не мыслил сложными категориями — мир сузился до запаха гнили, вкуса чужой крови на клыках и чистой, первобытной ярости. Его челюсти намертво сомкнулись на толстой, жесткой шее одного из Сынов. Враг был тяжелее и в два раза крупнее, но Бродяга рвал его плоть с исступлением безумца. И тут он услышал это. Тошнотворный хруст ломающихся костей. Сириус резко дернул массивной головой, ослабляя хватку. На периферии зрения мелькнула отлетающая назад туша оленя. Короткая вспышка — и на ледяной наст рухнул не Сохатый, а Джеймс. Под его ребрами расползалось черное в сумерках пятно. Сердце Сириуса пропустило удар, а затем забилось в горле в приступе животной паники. Джеймс. Его брат. Черный пес издал оглушительный, отчаянный вой и рванулся с места, чтобы встать между другом и надвигающимся Вожаком. Но он совершил роковую ошибку, забыв о собственном враге. Огромная когтистая лапа с размаху впечатала Сириуса в землю. Оборотень навалился на него всем своим чудовищным весом, выбивая дух, и с силой вонзил костяной нож ему в бок, пригвождая к промерзлой земле. Бродяга бешено задергался, захлебываясь рычанием и собственной кровью. Он рвался из-под этой туши, лязгая зубами, раздирая когтями лед, не чувствуя боли в распоротом боку. В его собачьих глазах стоял абсолютный, человеческий ужас. Он видел, как Вожак заносит копье. Он не успевал. Как бы отчаянно он ни рвался с этой кровавой цепи, он его не спасет.

***

Ледяной расчет дал сбой. Уравнение боя рассыпалось, превратившись в неконтролируемый, кровавый хаос. Доркас тяжело дышала, чувствуя, как по виску стекает горячая струйка крови от прилетевшей щепки. Краем глаза она уловила отчаянный, полный боли собачий визг. Сириус. Огромный оборотень подмял Блэка под себя, готовясь вспороть ему горло. — Reducto! — рявкнула Доркас, не задумываясь ни на долю секунды. Синяя вспышка ударила тварь точно в висок, с тошнотворным влажным хрустом отшвыривая тяжелую тушу от скулящего черного пса. Но времени на облегчение не было. Доркас резко крутнулась на каблуках, переводя светящуюся палочку на центр поляны — и её сердце ухнуло в пустоту. Джеймс лежал на снегу, захлебываясь кровью. Вожак уже возвышался над ним, гигантский, неуязвимый, занося свое чудовищное копье для финального удара. Доркас вскинула руку с палочкой, на губах уже вертелось взрывное проклятие, но мозг выдал холодный, безжалостный ответ. Тварь двигается быстрее, чем полетит луч заклинания. Она просто не успеет. Впервые в жизни идеальный контроль Доркас Медоуз разбился вдребезги о чистый, парализующий ужас.

***

Под узловатыми корнями старого дуба пахло сырой землей и гнилью. Сердце Питера билось о крошечные крысиные ребра с такой скоростью, что, казалось, вот-вот разорвется. Он вжался в ледяную грязь, дрожа всем своим маленьким телом. Инстинкт самосохранения орал: «Сиди! Не высовывайся! Ты останешься жив!» Но сквозь пелену животного ужаса его черные бусинки-глаза увидели, как рухнул Сохатый. Как снег под ним мгновенно стал багровым. Как над его беспомощным телом выросла гигантская тень Вожака, заносящая копье для смертельного удара. Где-то там, под крысиной шкурой, Метка Обета пульсировала холодом, требуя выбрать себя. Но это был Джеймс. Джеймс, который вытащил его с того света в снежной пустоши. Питер издал отчаянный, неслышный в грохоте битвы писк, со всей силы отталкиваясь задними лапами. Маленький серый комок молнией вылетел из безопасной тьмы. Питер не помнил себя от страха, он зажмурился, когда намертво вцепился острыми, как иглы, резцами прямо в сухожилие Вожака, прокусывая его до самой кости. Огромный монстр яростно взревел от неожиданной, жалящей боли. Его рука с копьем на одну крошечную, спасительную долю секунды дрогнула, сбивая смертельный прицел.

***

Ужас сковал горло Лили ледяной хваткой. Джеймс лежал на снегу, распластавшись в стремительно растущей луже собственной крови, а над ним возвышалась тень Вожака. Она вскинула палочку, но монстр уже заносил копье. И вдруг гигантская тварь дернулась с яростным, болезненным ревом — крошечная серая крыса вцепилась в её ногу, прокусывая сухожилие до кости. Питер подарил ей ровно одну секунду. И у Лили сорвало предохранители. — BOMBARDA MAXIMA! — её голос сорвался на оглушительный крик, переполненный такой отчаянной, первобытной яростью, что заклинание вырвалось из палочки не лучом, а сплошной ударной волной сырой магии. Ослепительный взрыв ударил Вожака прямо в грудь, оторвал от земли и отшвырнул назад, с хрустом впечатав в стволы деревьев. Лили не помнила, как сорвалась с места. Никаких мыслей, никаких стратегий — только оглушительный стук собственного сердца и хруст пропитанного кровью снега под ботинками. Она бросилась к нему очертя голову, падая на колени прямо в ледяную грязь. Страх, липкий и всепоглощающий, вытеснил из груди весь кислород. Она так безумно боялась его потерять. Все эти долгие годы их перепалок, её напускного раздражения, его дурацких выходок и взглядов украдкой — всё это сейчас сжалось до одной-единственной, пульсирующей молитвы. Только бы он дышал. Лили судорожно схватила Джеймса за плечи, с отчаянием прижимая его к себе. От этого резкого объятия из его пробитых легких вырвался сдавленный, полный боли хрип. Лили замерла, понимая, что делает ему больно, пачкая руки в его горячей крови, но не смогла отстраниться. Она вцепилась в его мантию так, словно могла удержать его душу в этом истерзанном теле одной лишь силой своей любви. Она быстро, судорожно наклонилась и поцеловала его. В этом поцелуе был соленый привкус крови, слез и паники. Он был жестким, отчаянным, до боли — словно Лили пыталась вдохнуть в него свою собственную жизнь, передать ему стук своего сердца. Она тяжело задышала, отрываясь от его губ. Джеймс слабо пошевелился. Его правая рука, тяжелая и перепачканная в снегу, с трудом поднялась. Он слабо, дрожащими пальцами коснулся её бледного лица. Лили посмотрела вниз. За разбитыми стеклами очков на неё смотрели те самые, невыносимо теплые, живые карие глаза. — Не смей умирать, Поттер, — прошептала она. Её голос сорвался на жалкий всхлип, но она смотрела на него со свирепой мольбой. — Слышишь? Не смей. Уголок его разбитых губ едва заметно дернулся, складываясь в ту самую, до боли родную наглую ухмылку. Большим пальцем он едва ощутимо погладил её по щеке. — Теперь… — прохрипел он, не сводя с неё взгляда, — теперь точно не умру. Сзади раздался сотрясающий землю, оглушительный рев. Вожак поднимался на ноги. Его желтые глаза горели абсолютным, неконтролируемым бешенством, а костяное копье снова легло в ладонь. Тварь сделала широкий шаг в их сторону. Лили резко развернулась, накрывая Джеймса собой и вскидывая палочку. Она смотрела в лицо смерти с ясным, леденящим пониманием: ни один её щит не выдержит этого удара. Ослепляющая ярость монстра сметет их обоих.

***

Римус видел всё. Он стоял по колено в снегу, сжимая в руке дрожащую палочку, и смотрел, как рушится его мир. Сквозь ледяной туман, профессор Островский, словно в трансе, медленно шел к неподвижной Матери Лун, но Римусу было уже плевать. Его друзья умирали. Из-за него. Он видел, как Джеймс принял на себя чудовищный удар костяного копья. Видел, как захлебывается рычанием и собственной кровью придавленный к земле Сириус. Видел, как Лили падает на колени в красную грязь, отчаянно закрывая собой Сохатого, а над ней неумолимо вырастает гигантская, разъяренная фигура Вожака. Оглушающий Stupefy отскочит от его костяных амулетов. Еще одна Bombarda лишь разозлит тварь еще сильнее. Ни один щит не выдержит этого удара. Вожак убьет их всех. Они не отстанут, пока не возьмут то, за чем пришли. А пришли они за ним. В голове всплыли слова, прочитанные в древних фолиантах, и жесткий, холодный голос Доркас во время их тайных тренировок. Он знал заклинание. Он знал, как это сделать. И он знал цену. Убивший «Чистого» — истинного Сына Серого Волка — сходит с ума. Древняя магия разрывает душу убийцы на части и утаскивает её за Порог, в вечную, холодную тьму. Это был билет в один конец. Но глядя на разбитые очки Поттера и рыжие волосы Лили, разметавшиеся по снегу, Римус Люпин с пугающей, кристальной ясностью понял: это вообще не цена. Это сделка, на которую он пойдет не раздумывая. Лучше умрет он. Лучше он навсегда исчезнет во тьме, заберет с собой это проклятое бремя и утащит Вожака в ад, чем потеряет хотя бы одного из них. Они будут жить. Они обязаны жить. Римус шагнул вперед, поднимая волшебную палочку. В глазах вдруг нестерпимо защипало. Горячие, непрошеные слезы хлынули по грязным щекам. На одну короткую, крошечную долю секунды время замерло, и сквозь вонь свежей крови и жженого мха пробился до боли родной запах. Запах маминых блинчиков субботним утром, когда всё было хорошо и безопасно. В ушах вдруг зазвенел беззаботный, громкий смех Мародеров в их залитой солнцем спальне. На языке мелькнул сладкий вкус дольки шоколада, которую Лили однажды вложила ему в ладонь в библиотеке, заметив тени под его глазами. Губы обожгло фантомным, горьким поцелуем Доркас — таким отчаянным и настоящим. Это была его жизнь. Всё то светлое, что делало его человеком. Всё, с чем он сейчас прощался навсегда. Слезы скатились на подбородок. Светлая, щемящая грусть вспыхнула в груди в последний раз — и погасла, выжженная дотла. Потому что для того, чтобы Непростительное сработало, мало быть готовым умереть. Нужно хотеть убить. Нужно вложить в это желание всю свою суть. Римус, парень, который всю свою жизнь до дрожи боялся монстра внутри себя, сейчас добровольно, настежь распахнул ему дверь. Он взял всю свою огромную, невыносимую любовь к этим людям — к Джеймсу, к Сириусу, к Лили, к Питеру, к Доркас — и перековал её в черную, удушающую, первобытную ненависть. В слепую, животную злобу к существу, посмевшему занести над ними руку. В железобетонное, ледяное намерение уничтожить. Палочка в его руке перестала дрожать. — AVADA KEDAVRA! — выкрикнул он, и этот крик разорвал ему горло. Из конца волшебной палочки с оглушительным, шипящим свистом, напоминающим крик хищной птицы, вырвался луч ослепительного, ядовито-зеленого света. Он безжалостно разрезал мартовские сумерки, на мгновение осветив перепачканные кровью лица Лили и Джеймса, застывшую фигуру обернувшегося профессора Островского... И с глухим, влажным стуком ударил Вожака прямо между лопаток. Гигантский монстр замер. Занесенное для удара копье выскользнуло из разжавшихся пальцев и со звоном упало на лед. Желтые глаза потухли в одно мгновение. Огромная туша с тяжелым, глухим стуком рухнула замертво прямо у ног Лили Эванс. В ту же секунду Римус почувствовал, как мир вокруг него с оглушительным хрустом раскалывается пополам. Зеленая вспышка погасла, оставив после себя выжженные пятна на сетчатке и звенящую, мертвую тишину. Римус опустил дрожащую палочку. Он хотел сделать шаг вперед, к Лили и Джеймсу, просто чтобы убедиться, что они дышат, но не смог. Его ботинки словно намертво приросли к промерзлой земле. С мерзким, влажным хрустом сквозь ледяной наст пробились толстые, узловатые корни. Они змеями обвили его лодыжки, впиваясь в ткань брюк, и поползли вверх по икрам, намертво сковывая движения. Прямо на глазах мертвое дерево начало покрываться густым, пульсирующим черным мхом — тем самым, что рос за гранью реальности, у самого Порога. Мир вокруг внезапно замедлился, погружаясь в густую, паточную бесконечность. Звуки потеряли резкость, доносясь словно сквозь толщу темной воды. — Нет! — крик профессора Островского прорвался сквозь этот вакуум отчаянным, надломленным эхом. Но Римус уже не мог пошевелиться. Древняя магия Леса пришла забирать свой долг. Оставшиеся три гигантских волка вдруг разом прекратили атаку. Тот, что давил Сириуса, отступил назад. Тот, в чью ногу вцепился Питер, равнодушно стряхнул крысу. Прямо на ходу, с влажным треском меняющихся костей, они перетекли из звериных форм обратно в человеческие. Трое рослых мужчин молча накинули на головы глубокие серые капюшоны и, плавно скользя по снегу, сомкнули кольцо вокруг Римуса. Из-под теней капюшонов на него неотрывно смотрели три пары горящих желтых глаз. В них не было скорби по убитому Вожаку. В них было лишь холодное, ритуальное признание: ты забрал Чистого, теперь ты принадлежишь нам. Римус с трудом, преодолевая сковывающий мышцы паралич, повернул голову. Там, за спинами волков, возвышалась Матерь Лун. Она медленно, величественно подняла свое идеальное, мраморное лицо. Их взгляды встретились. Глаза божества, еще недавно отражавшие человеческую муку, теперь были залиты бездонной, пульсирующей чернотой. Взгляд самой бездны. И эта бездна шагнула к нему навстречу. Холодная, черная тьма хлынула из-под земли, от проклятых корней, стремительно пожирая остатки мартовских сумерек, стирая очертания деревьев и снега. Мир начал гаснуть, сворачиваясь в точку. — НЕТ! — снова разорвал тишину сорванный голос Михаила, в котором теперь бился чистый, животный ужас. Римус уже не чувствовал своего тела. Тьма подбиралась к самому лицу, застилая зрение, но в свою последнюю, исчезающую секунду он успел бросить взгляд за пределы кольца серых плащей. Он посмотрел на них. На Джеймса, который хрипел на снегу, отчаянно пытаясь поднять голову и протянуть к нему окровавленную руку. На Лили, чьи губы беззвучно кричали его имя. На Сириуса, превратившегося обратно в человека, с перекошенным от ужаса лицом рвущегося к нему сквозь сугробы. На застывшую, словно разбитую Доркас. На маленького Питера в корнях дуба. Его стая дышала. Его стая была жива. Римус Люпин едва заметно, смиренно улыбнулся, прежде чем абсолютная тьма Порога сомкнулась над его головой, навсегда забирая его из Запретного леса.

***

Тьма не была страшной. Она оказалась абсолютно, пугающе спокойной. В ней не существовало ни вопросов, ни ответов на них. Было только знание. Бесконечное, древнее знание всего сущего, тяжелое и необъятное, в котором растворялась любая тревога. И была тишина. Тишина крови. Тишина имени. Тишина камня. Ти-ши-на. Она убаюкивала. Римусу вдруг показалось, что именно этого им всем так отчаянно не хватало там, наверху. Этой идеальной, безупречной пустоты. Может, стоило и его друзьям попасть сюда? Здесь не нужно было каждую секунду бороться за право существовать. Здесь не было ни шрамов, ни страха. Он словно лежал в воде. В густой, бесконечно теплой воде, и медленно, безвольно плыл по течению. Он не чувствовал границ собственного тела — он чувствовал всё вокруг и ничего сразу. Растворялся в Пороге, становясь его частью. Три тишины. Две. Одна. Резко. МУЧИТЕЛЬНАЯ тишина. Гладь этого мертвого спокойствия вдруг исказилась. Римус «увидел», как по черной водной поверхности тишины что-то скачет, стремительно приближаясь к нему. Белое пятно во мраке. Песец? Нет. Доркас? Нет. Он не хотел уходить. Отсюда никто не уходит. Ему было слишком хорошо в этой теплой, безболезненной колыбели. Но тут он почувствовал, что в бескрайней темной воде он не один. Рядом с ним плыл кто-то еще. Девушка. У нее были длинные, струящиеся в невесомости белые волосы. Она была старше, и почему-то неуловимо напоминала Доркас — тот же гордый излом бровей, та же упрямая, жесткая линия губ, — хотя была совершенно другой. Римус никогда не видел ее лица, но нутром, самым своим глубинным естеством понял: это Лора. Ее голос прозвучал прямо в его голове — мягко, но непреклонно. — Ты должен идти за ним. Римус не пошевелился. — Иди за ним, — повторила она. — А ты пойдешь со мной? — мысленно, почти по-детски спросил он. Лора посмотрела на него печальными, всезнающими глазами. — Я уже не смогу вернуться. — А если я останусь? — в его мыслях скользнула мольба. Возвращаться означало снова страдать. Снова рваться на части. Снова быть чудовищем. — Ты не можешь, — голос Лоры стал строже, в нем зазвенела сталь. — Это не последняя опасность, что ждет наш мир. Тебе придется научиться с этим жить, Римус. С тем, что ты сделал. С тем, кем ты стал. Но ты должен вернуться. Она начала отдаляться, растворяясь в теплой мгле. — Иди. Ты им нужен. Ты им нужен. Разум Римуса пронзила вспышка. Он вспомнил. Вспомнил всю ту сжигающую, выкручивающую суставы боль, что он испытывал в том мире. Запах свежей крови на снегу, хрип умирающего Джеймса, животный страх перед каждым полнолунием. Но вместе с этим пришло и другое осознание, яркое, как удар молнии. Эта боль, эти страшные, непоправимые ошибки, этот выбор — именно они делали его человеком. Ровно так же, как и счастье. Как лающий смех Сириуса, как руки Лили на его плечах, как горький поцелуй Доркас. Без боли не было жизни. Безупречна лишь смерть. Он должен идти. Римус сделал усилие, вырывая себя из сонного оцепенения, и шагнул вслед за удаляющимся белым песцом. Сначала он двигался медленно, преодолевая сопротивление густой, тягучей пустоты. Но с каждым шагом ярость к жизни возвращалась. Он перешел на бег. Идти было невыносимо тяжело. Невидимая вода доходила до колен, сковывала движения, тянула назад, умоляла остаться в идеальной тишине, но Римус Люпин бежал, разрывая эту тишину в клочья. Реальность обрушилась на него с оглушительным, физическим треском. Римус с судорожным, рваным вздохом распахнул глаза. Его замуровало заживо. Он лежал в кромешной, удушливой тьме — под толстым слоем черного мха, переплетенных корней, стеблей и ледяной земли, сомкнувшихся над ним, как крышка саркофага. Римус стиснул зубы и с силой, вложив в это движение всю свою вернувшуюся волю, выбросил руку вверх. Древняя магия поддалась. С громким скрипом ломающегося дерева скрюченные корни поползли в стороны. Мох с влажным треском разошелся, как гнилая ткань. Сквозь образовавшуюся брешь прямо на его лицо упал холодный свет мартовской луны, а легкие обожгло колючим, морозным, до слез живым воздухом Запретного леса. Воздух с хрипом ворвался в обожженные легкие. Римус судорожно вцепился перепачканными в черной земле пальцами в края своей живой могилы и, подтягиваясь, рывком вытащил себя на поверхность. Ледяная корка обожгла ладони. Он стоял на коленях посреди развороченной, залитой кровью поляны, тяжело и жадно глотая морозный воздух. Вокруг стояла звенящая, мертвая тишина. Битва закончилась. Римус с трудом поднял тяжелую голову. Кольцо из трех фигур в серых плащах всё еще окружало его. А прямо перед ним, возвышаясь на фоне чернеющих деревьев, стояла Матерь Лун. Её лицо было пугающе совершенным, лишенным малейшего намека на эмоции, а в глазах плескалась та самая абсолютная пустота Порога, из которой Римус только что вырвался. Она не открыла рта. Но её голос — теперь уже единый, монолитный, звучащий как скрип вековых сосен и треск льда — раздался прямо внутри его черепа, отдаваясь гулким эхом: «Ты прошел Тропу. Останешься жить. Но служить ты не станешь». Римус не отвел взгляда, глядя прямо в эту древнюю бездну. Он больше не боялся её. Страх сгорел дотла вместе с зеленым лучом его проклятия. Внутри него теперь билось нечто новое — тяжелое, темное, но абсолютно непоколебимое. Матерь Лун медленно склонила голову вбок, словно изучая его новую суть. «У тебя свой клан, — холодный шепот заполнил сознание Римуса, вибрируя в каждой кости. — Лес получил свой ответ». Матерь Лун отвернулась. Её длинный темный плащ взметнулся, сливаясь с ночными тенями. Трое Старейшин с горящими желтыми глазами не издали ни звука. Подчиняясь безмолвной воле своей богини, они одновременно сделали плавный, почти синхронный шаг назад, во тьму Запретного леса. Римус смотрел, как их серые силуэты теряют четкость. Они не уходили шагами — они просто начали таять, распадаясь на клубы густого, седого тумана. Фигуры истончались, сливаясь со стволами деревьев, с морозной дымкой, с тенями, пока от жуткого культа Сынов Серого Волка не осталось ничего, кроме запаха жженого мха, висящего в холодном мартовском воздухе. Они растворились, словно их никогда и не было. Римус остался один на один с тишиной. Но на этот раз это была обычная, земная тишина зимнего леса. И в этой тишине он вдруг услышал то, ради чего только что разорвал собственную душу на части: — Римус!.. Сдавленный, полный слез и паники крик Лили. Стук шагов по хрустящему снегу. Его клан был здесь. И они были живы. Лили с размаху врезалась в него, едва не повалив обратно в окровавленный снег. Ее руки судорожно обвились вокруг его шеи, а лицо уткнулось в грязное, изодранное плечо. Она тряслась, задыхаясь от беззвучных рыданий, и Римус крепко прижал ее к себе, зарываясь лицом в растрепанные рыжие волосы. Только сейчас он окончательно поверил, что вернулся. За ее спиной тяжело опирался на Сириуса бледный, как полотно, Джеймс. Он морщился, зажимая глубокую рану на боку, но смотрел на Римуса своими безумными, невыносимо теплыми карими глазами, и уголки его разбитых губ дергались в слабой ухмылке. Бродяга не отрывал от Люпина взгляда, а из-за ближайшего ствола, спотыкаясь на негнущихся ногах, уже выбирался Питер. Но чужой, размеренный хруст снега заставил их всех обернуться. Михаил Островский стоял в нескольких шагах от них. В бледном свете мартовской луны он казался постаревшим на добрый десяток лет. Его плечи были тяжело опущены, волшебная палочка безвольно висела в руке, а во взгляде зияла та же выжженная пустота, что и на дне Порога. Он долго, не моргая, смотрел на то место, где только что растворилась Матерь Лун. Там не осталось ничего. Даже тени. Затем профессор медленно перевел взгляд на израненных, перепачканных в грязи и крови подростков. — Вы... — его голос дрогнул, но он заставил себя договорить. — Вы молодцы. Он повернулся и, сутулясь, медленно побрел прочь, из тьмы Запретного леса. Один. Римус проводил его взглядом, чувствуя тяжелый укол вины и жалости, а затем осторожно высвободился из объятий Лили. Он искал глазами Доркас. Она стояла чуть в стороне. Ее идеальная осанка осунулась, руки висели вдоль туловища, а на перемазанном сажей лице застыла маска ледяного контроля, готовая вот-вот треснуть. Он сделал к ней нетвердый шаг. — Твой патронус... — хрипло произнес Римус. Во рту все еще стоял фантомный привкус черной воды. — Белый песец. Он нашел меня там, во тьме. Он вывел меня к свету. Доркас вздрогнула. Она медленно покачала головой, и в её взгляде Римус увидел странную смесь боли и изумления. — Римус... — тихо прошептала она. — Я пыталась. Я кричала, я рвалась к тебе, но мох не пропускал магию. Я ничего не смогла сделать. Римус замер. Морозный воздух застрял в легких. Если это был не её патронус... Он вспомнил то сияние в черной воде. Его форму. Его движения. Он принял его за песца, потому что отчаянно нуждался в том, чтобы кто-то его спас. Но теперь, в звенящей тишине леса, он понял. Это был Волк. Благородный, сильный, сотканный из его собственной воли к жизни. Он спас себя сам. Но он бы никогда не сделал этого первого шага из идеальной тишины Порога, если бы не один голос. — Значит, это был мой Волк, — мягко произнес Римус. В его тоне не было ни капли разочарования, только глубокое, светлое понимание. — Но я бы не пошел за ним сам, Доркас. Там, в этой тьме... рядом со мной была девушка. С длинными белыми волосами. Лицо Медоуз мгновенно побелело. — Лора, — тихо закончил он. Доркас издала тихий звук, похожий на вскрик, и прижала дрожащую ладонь к губам. — Это она велела мне идти за светом, — мягко продолжил Римус, отдавая ей этот последний, самый важный долг. — Она заставила меня вспомнить всех вас. Она спасла меня, Доркас. — Она... — едва слышно выдавила из себя когтевранка, глядя на него со страшной, отчаянной надеждой. — Она пошла за тобой? Римусу до одури хотелось солгать. Сказать то, что облегчило бы ее боль. Но Запретный лес не терпел лжи. — Нет, — покачал он головой, и его голос прозвучал с горькой, абсолютной нежностью. — Она не могла, Лора осталась. Но, Доркас... ей больше не больно. Там только тишина. Маска окончательно разбилась вдребезги. Доркас резко выдохнула, словно из нее выбили весь воздух, шагнула вперед и уткнулась лбом в его грудь. Она вцепилась в его мантию побелевшими пальцами, и ее плечи беззвучно затряслись. Римус обнял ее в ответ, крепко прижимая к себе, закрывая от холодного ветра. Вокруг них, среди поваленных деревьев и истерзанной земли, стояли их друзья. Израненные, едва держащиеся на ногах, но не сломленные. Древний договор был исполнен, Порог закрыт, а Запретный лес медленно погружался в свой обычный, спокойный сон.