Мародёры: Три Тишины

4 февраля 1977 года Библиотека в пятницу после обеда была почти пустой, и Римус был этому только рад. Он забился в самый дальний угол секции Истории магии, подальше от окон и сквозняков. До восхода полной луны оставались считанные часы. Зверь уже просыпался, скребся под кожей, требуя выхода. Кости ломило так, словно их медленно перемалывали жерновами, а температура подскочила до такой степени, что Римусу казалось, будто его кровь вот-вот закипит. Он сидел, низко опустив голову и массируя пульсирующие виски, пытаясь сосредоточиться на строчках учебника, но буквы расплывались. Послышались тихие шаги. Кто-то отодвинул стул напротив. Римус с трудом поднял воспаленные глаза. Перед ним сидела Лили. Она выглядела немногим лучше него, хотя её не терзало проклятие ликантропии. Под зелеными глазами залегли глубокие, темные тени. Рыжие волосы, обычно блестящие и ухоженные, были собраны в небрежный, растрепанный узел. С того самого понедельника, когда пришла злополучная сова от Эла, Лили напоминала бледную тень самой себя. Она положила перед собой стопку пергаментов, но даже не открыла чернильницу. Просто уставилась на свои руки. Несколько минут они сидели в полном молчании. Два совершенно разбитых человека, прячущихся от чужих взглядов в тишине книжных стеллажей. — Он бросил меня письмом, — первой нарушила тишину Лили. Её голос был бесцветным, тусклым. — Написал, что мы переросли друг друга. Что мои проблемы — детские. Школа, экзамены… Для него это всё стало неважным. Римус закрыл книгу. Боль в суставах дернула его спину, но он подался вперед, внимательно глядя на подругу. В любой другой ситуации, учитывая, что по его следу шли фанатики-убийцы, слова об экзаменах и разбитом сердце действительно могли бы показаться «детскими». Но Римус так не считал. Он видел, как Лили больно. Он знал, как она верила в этого парня, как ждала его писем, как светилась, когда говорила о нем. И никакая надвигающаяся война не могла обесценить то, что ей только что растоптали душу. — Он трус, Лили, — тихо, но очень твердо сказал Римус. — Сказать такое в лицо у него духу не хватило, поэтому он спрятался за куском пергамента. И в тебе нет ничего «детского». Ты заслуживаешь большего. Лили подняла на него глаза. В них блеснули непролитые слезы, но она благодарно, чуть криво улыбнулась. — Спасибо, Римус, — она шмыгнула носом и немного помолчала, собираясь с мыслями. Затем её взгляд стал более цепким. — А что… что происходит между тобой и Доркас? Римус внутренне сжался. Очередной спазм боли прокатился по позвоночнику, но на этот раз он был не только физическим. Лили не знала о том, что между ними вообще что-то было. Для неё они просто вместе расследовали тайну Островского, ходили в библиотеку и были друзьями. Она не знала ни про серебряного песца, ни про огромного волка, ни про поцелуй у башни Когтеврана в новогоднюю ночь. Римус горько усмехнулся и отвел взгляд. — То же самое, Лили, — ответил он. Врать не хотелось, а вдаваться в детали было слишком больно. — Она сказала, что любит другого. Мы даже друзьями остаться не смогли. Кажется, мы с тобой проиграли этой зимой, Эванс. Лили шумно выдохнула, её лицо дрогнуло от искреннего сочувствия. Она потянулась через стол и накрыла его руку своей. Её пальцы были ледяными, а его кожа горела лихорадочным огнем. Лили почувствовала этот ненормальный жар, почувствовала грубые шрамы на его костяшках, и её лицо мгновенно изменилось. Личная драма отошла на второй план, уступив место настоящему, первобытному страху. — Сегодня полнолуние, — прошептала она, и её пальцы сжались на его руке так крепко, что побелели костяшки. — Римус… пожалуйста, будь осторожен сегодня ночью. В её глазах плескалась неприкрытая паника. — Островский сказал, что они убивают таких, как ты. Они охотятся. Я… я просто не переживу, если с тобой что-то случится. Слышишь? Только не ты. Комок подкатил к горлу Римуса. Он смотрел на эту сильную, умную девочку, которая, несмотря на собственное разбитое сердце, сидела здесь и тряслась за его жизнь. — Я буду в безопасности, Лили, — он осторожно, успокаивающе сжал её холодные пальцы. — Я обещаю тебе. Я не собираюсь рисковать. Парни… они помогут мне. Джеймс и Сириус ни на шаг от меня не отходят, они продумали, как обезопасить убежище. Мы справимся. Лили не знала всей правды. Не знала, что его друзья будут не просто запирать двери, а встретят монстров лицом к лицу в звериных шкурах. Но этих слов ей было достаточно, чтобы немного расслабиться. Она кивнула, нехотя отпуская его руку. — Я всё равно не понимаю, — Лили нахмурилась, глядя на пустую столешницу. — Кто мог их призвать? Островский сказал, что это сделал кто-то со стороны. Кто еще знает о тебе, Римус? Кто может настолько желать тебе смерти? Римус отвел взгляд. Он никогда не обсуждал с ней этот момент. — Лили, я тебе не говорил… — он запнулся, чувствуя, как тяжело даются эти слова, — но Снейп знает. Лили замерла. В её глазах отразился неподдельный шок. — Северус? — выдохнула она, словно само это имя ударило её током. — Но он не может… Он бы никогда… — Конечно, я не думаю, что он настолько нас ненавидит, что готов натравить убийц, — спокойно отозвался Римус, потирая ломящее плечо. Спазмы становились всё чаще. — Подставить перед учителями, исключить из школы — да. Но желать смерти… вряд ли. Тем не менее, я отвечаю на твой вопрос: он знает. Лили побледнела еще сильнее. Пальцы, только что отпустившие его руку, нервно скомкали край пергамента. — А если он кому-то проболтался? Своим дружкам-слизеринцам? Тем, кто увлекается Темными искусствами? — Он не может никому сказать, Лили. Не переживай об этом, — мягко перебил её Римус. — Дамблдор принял меры. Моя тайна в безопасности. Так что дело не в длинном языке Снейпа. Кто-то другой узнал. И нам просто нужно пережить эту ночь. Она кивнула, хотя в её взгляде всё еще билась тревога. Римус возвращался от Лили по пустеющим коридорам. Внутри, несмотря на физическую агонию, разливалось тепло от её заботы. Знать, что кому-то, кроме Мародеров, так отчаянно небезразлична твоя жизнь — это было странно, но это давало силы держаться. Однако стоило ему переступить порог спальни, как жестокая реальность снова ударила по голове. Римус оттягивал этот разговор до последнего. Возможно, потому, что произнесенные вслух слова делали угрозу окончательно реальной. А может быть, он просто трусил. Надеялся, что если не говорить о Сынах Серого Волка, то они растают, как ночной кошмар поутру. Но кошмар не растаял. До восхода полной луны оставалось меньше двух часов, и зверь внутри уже скребся под кожей, требуя выхода, отзываясь тупой, пульсирующей болью в суставах. Воздух в спальне Мародёров был густым и тяжелым, как перед грозой. Обычного предлунного оживления — дурацких шуток Сириуса, тактических схем Джеймса или шуршания конфетных оберток Питера — не было. Никто не улыбался. Все помнили январь. Римус сел на край своей кровати. — Тот волк в январе, — тихо, но твердо нарушил он тишину. — Тот огромный, у кромки леса. Это был не одиночка, как мы и думали. Джеймс, который до этого молча полировал метлу, замер. Сириус перестал мерить шагами комнату и резко обернулся. — Островский подтвердил это на днях, — Римус поднял глаза на друзей. О деталях разговора, о стертой памяти Доркас и жене профессора он умолчал — это была чужая тайна, и он не имел права её выдавать. Но суть он должен был донести. — Это разведчик Сынов. Следящий. — Значит, они всё-таки взяли школу в кольцо, — мрачно констатировал Джеймс, откладывая метлу в сторону. — Дело не в школе, Сохатый, — Римус сглотнул горький ком в горле. — Дело во мне. Для них такие, как я — не просто низшая каста. Для них укушенные, — это воры. Они считают, что я украл их «чистую» магию. — И что они делают с ворами? — голос Сириуса лязгнул металлом. — Либо заставляют служить культу, полностью подчиняя своей воле, — Римус заставил себя произнести это вслух. — Либо казнят. Приносят в жертву, чтобы «очистить» Порог. Они придут снова. Островский предлагал мне сменить убежище, чтобы Дамблдор поставил там защиту. Но я… я отказался. Он не стал объяснять почему. Они и так знали. Если Дамблдор возьмет Визжащую Хижину под охрану, анимаги не смогут туда пробраться. Римус останется один. А остаться наедине с волком было страшнее любых Сынов. Джеймс не стал причитать или ругать его за отказ от защиты Дамблдора. Его лицо вдруг странно заострилось, окаменело. Мягкий, веселый парень исчез — перед Римусом сидел капитан, который только что услышал, что его команда выходит на поле против убийц. — Понял, — коротко кивнул Джеймс. Он решительно подошел к своему сундуку, откинул крышку и начал быстро, методично доставать вещи. — Мантия-невидимка здесь. Карта у меня. Бродяга, проверь запас бинтов и заживляющих. Хвост, зелья. Мы превратим Хижину в крепость. Ни одна тварь не переступит порог, пока мы там. — Пусть только сунутся, — Сириус хищно оскалился. Страх за друга он, как всегда, переплавлял в чистую, обжигающую агрессию. Его глаза опасно блестели. — Я перегрызу глотку любому «чистокровному» волку, который подойдет к тебе ближе чем на милю. Посмотрим, как их хваленый культ справится с нормальной дракой. Римус с благодарностью посмотрел на них, но внутри всё равно было тяжело. Его взгляд скользнул в угол комнаты и остановился на Питере. Хвост сидел на своей кровати, забившись в самый угол. Он обхватил колени трясущимися руками и смотрел перед собой остекленевшим, невидящим взглядом. В свете свечей его лицо казалось серым, как пепел. На лбу блестела испарина. Питер выглядел так, словно его сейчас стошнит. Сердце Римуса болезненно сжалось. Чувство вины, и без того давившее на плечи, стало невыносимым. Он вспомнил, как они нашли Питера в снегу три недели назад. Едва живого, синего от холода, борющегося с неизвестной болезнью. Хвост еще не до конца оправился. Он похудел, осунулся, стал пугливым и тихим. А теперь Римус заявляет ему, что за ними охотятся профессиональные убийцы-оборотни. «Я тащу их в свою войну, — с отчаянием подумал Римус, глядя на побелевшие костяшки пальцев Питера. — Сириусу и Джеймсу море по колено, они воспринимают это как вызов. А Пит и так еле живой. Он в ужасе от волков, а я заставляю его идти туда снова». Римусу мучительно захотелось сказать: «Останься, Питер. Тебе не нужно идти». Но он знал, что Хвост воспримет это как исключение из стаи, как доказательство собственной слабости. — Мы справимся, Пит, — мягко сказал Римус, стараясь, чтобы его голос звучал успокаивающе. — Я обещаю. Мы не будем лезть на рожон. Просто переждем ночь. Питер вздрогнул, выныривая из своих мыслей, и перевел на Римуса расфокусированный взгляд. Губы его дрогнули в жалкой попытке изобразить ободряющую улыбку. — Да, — прохрипел Питер. — Переждем. Римус отвернулся, чувствуя себя чудовищем. Переход по подземному туннелю помнился Римусу смутно — как в лихорадке. Воздух становился всё холоднее, а боль в костях нарастала с каждым шагом, пока не превратилась в ослепляющую агонию. В Визжащей Хижине он рухнул на пыльный пол, судорожно хватая ртом воздух. Кожа горела, мышцы рвались и перестраивались, ломая человеческий скелет. Разум Римуса Люпина цеплялся за реальность до последнего, но луна была безжалостна. Человеческий крик прозвучал в последний раз, и его голос сорвался в хриплый, утробный рык. Человек исчез. На деревянные половицы поднялся Волк. Лунатик тряхнул тяжелой головой, отгоняя остатки человеческой слабости, и шумно втянул носом воздух. Здесь пахло пылью, старой кровью и… страхом. Но это был не тот привычный страх-возбуждение перед долгой игрой. Это был густой, липкий запах настоящей тревоги. Волк посмотрел на свою Стаю. Сегодня они вели себя неправильно. Огромный черный пес не скакал вокруг, приглашая к возне, не припадал на передние лапы. Бродяга стоял у двери, напряженный, как натянутая тетива. Шерсть на его загривке стояла дыбом, из приоткрытой пасти вырывалось низкое, вибрирующее рычание. Олень тоже не искал внимания. Он превратился в каменного часового. Сохатый занял позицию прямо перед январским проломом, наскоро заколоченным толстыми досками. Его ветвистые рога были опущены, поза выражала абсолютную, пугающую готовность к удару. А Хвоста не было видно вообще. Волк повел ушами и уловил судорожное, частое сердцебиение высоко над головой. Крыса забилась в самую глубокую, узкую щель между потолочной балкой и стеной. Хвост пах не просто мышиной паникой, он пах обреченностью, и он даже не пытался спуститься к Стае. А Стая приготовилась к войне. Внезапно порыв ледяного ветра ударил в щели заколоченного окна. Лунатик замер. Шерсть на его спине вздыбилась так резко, что показалось, будто его ударило током. Запах. Он пришел со стороны леса. Тот самый. Чужой, властный, невыносимо древний. Запах тех, кто родился с клыками, запах сырой земли, железа и абсолютного превосходства. Волк глухо зарычал и, оттолкнув Бродягу плечом, припал к доскам, вглядываясь в щель. Там, снаружи, мела метель. Но на самой кромке леса, там, где бледный лунный свет обрывался во тьму деревьев, зажглись огни. Желтые, немигающие, холодные глаза. Одна пара. Чуть поодаль, правее — вторая. И третья — слева, сливающаяся с тенью могучего дуба. Три огромных, неподвижных силуэта. Лунатик оскалился, ожидая броска. Его мышцы напряглись до предела, готовые встретить удар, рвать чужую плоть и защищать свою территорию. Но атаки не последовало. Чужаки не выли. Не скалили зубы. Не приближались к Хижине. Они просто сидели в снегу и смотрели. Это была изощренная пытка, звериная демонстрация силы. Они не ломились внутрь, потому что им это было не нужно. Своим неподвижным присутствием, своим подавляющим запахом они словно говорили: «Ты заперт. Ты — ошибка. Мы здесь, и мы придем за тобой тогда, когда сами решим». Они загоняли его в угол, не делая ни единого шага. Чувство территориальной уязвимости и животной паники захлестнуло Волка с головой. Лунатик взвыл — с бессильной, захлебывающейся яростью. Он бросился на стену. Когти с жутким скрежетом впились в старые доски, отрывая щепки. Он хотел вырваться туда, в снег, чтобы прекратить эту пытку. Хотел вцепиться им в глотки или погибнуть, только бы не чувствовать на себе этот давящий, желтый взгляд. Он снова и снова кидался на деревянную преграду, сдирая когти в кровь, оставляя на досках красные полосы. БАМ! Тяжелый удар в бок сбил его с ног. Лунатик клацнул зубами в воздухе и перевернулся, готовый растерзать обидчика. Но перед ним стоял Сохатый. Олень тяжело дышал, из его ноздрей вырывались облачка пара. Он шагнул вперед, безжалостно оттесняя Волка от окна, и угрожающе наклонил рога, прижимая Лунатика к полу. Сбоку тут же подскочил Бродяга, заливаясь свирепым лаем, преграждая путь к двери. Волк забился под тяжестью рогов, рыча и захлебываясь слюной. Он смотрел на своих друзей безумными глазами, требуя выпустить его. Но Сохатый не собирался позволять ему совершить самоубийство. Олень давил своим весом, стоически терпя, как Волк в исступлении царапает задними лапами половицы, пытаясь вырваться. Визжащая Хижина содрогалась от воя — протяжного, полного отчаяния и первобытного ужаса. А снаружи, в ледяной тишине леса, три пары желтых глаз всё так же неподвижно смотрели на заколоченные окна. 5 февраля 1977 года Рассвет всегда приносил облегчение, но в этот раз он ощущался как издевательство. Бледный, выстуженный свет просочился сквозь щели между досками. Трансформация пошла вспять. Хруст костей, рвущиеся сухожилия, возвращение человеческой кожи — боль была ослепительной, но привычной. Римус лежал на пыльном полу Визжащей Хижины, судорожно глотая холодный воздух. На его плечи тут же опустился тяжелый шерстяной плед — Джеймс всегда держал его наготове. Римус дрожал. Он осмотрел свои руки, провел ладонью по груди и бокам. Ни одного нового шрама. Ни одной свежей раны, кроме содранных о доски ногтей. Прошлая ночь была первой за долгое время, когда Волк не пытался разорвать самого себя. Волк был слишком занят животным, парализующим страхом перед теми, кто сидел снаружи. Но морально Римус чувствовал себя так, словно его выпотрошили и бросили пустую оболочку на растерзание зиме. Сириус, тяжело дыша, подошел к заколоченному пролому и прильнул глазом к щели. Он долго всматривался в белесую утреннюю дымку над кромкой Запретного леса. — Ушли, — хрипло бросил Сириус, отворачиваясь. В его голосе смешивались облегчение и невымещенная злость. — Просто сидели и смотрели всю ночь. Ни разу не дернулись. Уроды трусливые. Джеймс, сидевший на корточках рядом с Римусом, покачал головой. Его очки съехали набок, волосы слиплись от пота, но взгляд оставался предельно холодным и анализирующим. — Они не трусы, Бродяга. Они изучали нас, — сказал Джеймс. — Оценивали силы. Они увидели Оленя и Пса, оценили габариты. Поняли, что с нами лезть в лобовую атаку, да еще и в узком пространстве Хижины, опасно. Это не их игра. Римус закрыл глаза, прижимаясь лбом к ледяным доскам пола. Человеческий разум медленно возвращался, вытесняя звериные инстинкты, и выводы, которые он делал, пугали его гораздо больше, чем желтые глаза во тьме. — Сохатый прав, — голос Римуса прозвучал как шелест сухих листьев. Он с трудом сел, кутаясь в плед. — В январе они не дали мне сбежать. Просто технично вырубили и ушли. Сегодня — пасли под дверью. Они не нападают, потому что не хотят лишнего шума и драки со стаей анимагов. Он поднял воспаленные глаза на друзей. — Им не нужен бой с вами. Им нужен я. И они поняли, что в Хижине, пока вы рядом, меня взять сложно. Они не сделают такую ошибку. Они будут ждать её от меня. В комнате повисла тишина. Питер, забившаяся в угол маленькая серая крыса, наконец-то начал превращаться обратно в человека. Хвост материализовался на полу, бледный и трясущийся. — Что это значит, Лунатик? — спросил Сириус, напрягаясь. — Это значит, — Римус сглотнул, чувствуя, как по спине стекает холодный пот, — что если они не хотят рисковать, атакуя Зверя… они попытаются взять Человека.

***

Они отлеживались в своей спальне. Идти в Больничное крыло Римус наотрез отказался. Физически он был цел, а мадам Помфри сразу бы почувствовала неладное, увидев его пульс и расширенные от стресса зрачки. Ему не нужны были вопросы, на которые он не мог ответить. Воскресное утро было тихим. Питер, укрывшись с головой, отсыпался. Джеймс и Сириус тоже лежали на своих кроватях, но Римус знал, что они не спят. Они дежурили. Сириус то и дело бросал косые взгляды на дверь спальни. Джеймс листал учебник, но страницы не переворачивались уже минут двадцать. Римус лежал на спине, глядя в красный бархат балдахина, и чувствовал себя дичью, которую обложили красными флажками. Каждая тень в замке теперь будет казаться врагом. Каждое полнолуние превратится в осаду. Он посмотрел на Джеймса, затем на Сириуса. Римус знал их слишком хорошо. Теперь они превратятся в его личных надзирателей. Они будут пасти его двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Они не дадут ему ступить и шагу по коридорам в одиночку. Будут провожать до библиотеки, ждать под дверями кабинетов, проверять каждый темный угол. Они сделают это из любви и преданности. Но Римус почувствовал, как внутри закипает глухая, упрямая злость. Он был благодарен им до слез. Он бы умер без них ещё на третьем курсе. Но он не хотел жить как заключенный. Не хотел превращать своих лучших друзей в телохранителей, которые не могут расслабиться ни на секунду. Сыны Серого Волка считали его грязью. Укушенным, который посмел выжить. Вором, который украл их «породистое» проклятие. Они хотели, чтобы он либо сдался, либо умер. «Вы этого ждете? — с холодной яростью подумал Римус, сжимая кулаки под одеялом. — Ждете, что я забьюсь в угол и перестану дышать? Что я позволю вам отобрать мою жизнь еще до того, как вы до меня доберетесь?» Он не просил Фенрира Сивого приходить в его спальню в детстве. Он не выбирал эту судьбу. Но то, что у него осталось — его друзья, его учеба, его редкие минуты счастья, — принадлежало только ему. Он не собирался прятаться. Если они хотят его забрать — пусть попробуют. Он будет осторожен, да. Но он не перестанет жить. Римус закрыл глаза и сделал глубокий, ровный вдох. Злость улеглась, оставив после себя тихую, железобетонную решимость. Я не вор. Я просто живу.