Мародёры: Три Тишины

24 декабря 1976 года Дом Эвансов дышал Рождеством. В нём густо пахло свежей хвоей, запекающейся в духовке индейкой и сладким имбирным печеньем. На узких подоконниках выстроились бумажные ангелы, а в углу гостиной стояла ёлка, наряженная именно так, как больше всего любила мама: старые, потертые стеклянные игрушки, самодельные бумажные цепочки и чуть перекошенная блестящая звезда на самой макушке. Из пузатого телевизора тянулся приглушённый хор, поющий старые гимны. Лили сидела прямо на полу, подогнув под себя ноги, и задумчиво накручивала на палец конец золотой мишуры. Тёплый свет гирлянд отражался в её зелёных глазах, и на какое-то короткое, благословенное мгновение ей показалось, что всё вокруг точно так же, как было прежде. До первых писем из Хогвартса. До тайных поездов с платформы 9 ¾ и её странной, двойной жизни. До того момента, как простое слово «волшебница» стало невидимой, но глухой стеной между ней и всем остальным миром. На кухне привычно гремела посуда. Мама разогревала пудинг и вполголоса ворчала на духовой шкаф, который «опять вздумал чудить». Отец возился со старым латунным подсвечником, упрямо доказывая стоящей рядом Петунье, что две кривые, оплывшие свечи — это «тоже по-своему стильно». — Если ты скажешь это слово ещё раз, пап, — фыркнула Петунья, брезгливо морща нос, — я клянусь, что завтра же пойду и куплю новый. — Тогда этот торжественно сдадим в Британский музей, как реликвию, — невозмутимо парировал он, и мама весело рассмеялась от плиты. Смех, густой запах корицы и тёплый воздух, идущий от духовки, наполняли дом уютом до самого потолка. Лили смотрела на свою семью из гостиной и улыбалась — мягко, но с легким, необъяснимым чувством вины. Здесь всё было абсолютно настоящим: эти руки, эти запахи, эти глупые, привычные мелочи. Но сама она уже как будто стояла на полшага в стороне от этой картины. Она не была здесь чужой, нет — но и полностью своей больше не являлась. Она невольно поднялась и подошла к окну. За холодным стеклом медленно, крупными хлопьями падал снег. Соседский двор был залит уютным жёлтым светом уличного фонаря, на голых ветках дрожали подмерзающие капли. И вдруг у неё под ложечкой противно кольнуло — странное, липкое чувство, будто кто-то чужой прямо сейчас может прийти и нарушить весь этот покой. В памяти непрошеными вспышками замелькали черные заголовки «Пророка», обрывки нервных школьных разговоров про Метки и бесследные исчезновения целых семей. — Глупости, — строго сказала она сама себе, прижимаясь лбом к стеклу. — Здесь — совершенно другой мир. Здесь никто не знает, кто я такая. Но её взгляд всё равно, помимо воли, скользнул к входной двери — проверить, задвинут ли засов. И к задвижкам на окне — плотно ли они закрыты. — Лили, милая, ты идёшь? — позвала мама из кухни, перекрывая гул телевизора. — Иду, мам! — звонко отозвалась она, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал легко и беззаботно. За рождественским ужином они чокались стеклянными бокалами — родители с яблочным сидром, девочки с лимонадом. Петунья с важным видом рассказывала про свой новый офис, мама — про странную соседку, которая умудрилась испечь кекс, перепутав соль с сахаром. Смех разливался по теплому дому, и Лили на один вечер позволила себе просто быть здесь: послушной дочерью, младшей сестрой, абсолютно нормальной частью этой обычной семьи с планеты Земля. Гораздо позже, когда свечи на столе окончательно догорели, а телевизор монотонно перешёл на блок поздних новостей, она поднялась к себе. В её комнате пахло чищеными мандаринами и старыми, зачитанными книгами. На подоконнике стопкой лежали непрочитанные письма от подруг, над кроватью всё так же висел плакат с Дэвидом Боуи. Лили забралась в постель, обхватила колени руками и долго смотрела на цветные огоньки ёлки, отражающиеся в темном оконном стекле. Там, за этим тонким стеклом, бушевал другой мир — опасный, жестокий, непредсказуемый, но до боли настоящий. А здесь — был её дом. Убежище. Она шепнула в темноту, почти беззвучно: — Пожалуйста, пусть с ними всё будет хорошо. И щелкнула выключателем торшера. 25 декабря 1976 года Лили проснулась гораздо позже, чем планировала. Старенький будильник честно отзвенел ещё в девять, но она упрямо перевернулась на другой бок, пообещав себе «полежать ещё ровно минутку». По крайней мере, так ей тогда показалось. Когда же её сонный взгляд наконец сфокусировался на циферблате, и стрелки предательски подползли к одиннадцати, она с ужасом вскочила с кровати — и мир вокруг неё мгновенно перешёл на ускоренную перемотку. На кухне уже вовсю пахло свежезаваренным чаем и печеньем, мама где-то внизу тихо напевала рождественский мотив, а Петунья с раздражающим гудением сушила волосы феном в ванной. Всё было привычно и уютно, но Лили вдруг почувствовала, что ей здесь почему-то немного тесно. Она наспех соорудила себе бутерброд, откусила ровно половину прямо на бегу и тут же закрылась в своей комнате — собираться. Сегодня она наконец-то увидит Эла. Эта мысль одновременно согревала и почему-то тревожно колола где-то внутри. Столько долгих месяцев ожидания. Короткие, скомканные письма, осторожные слова. Сначала он романтично называл её «своим солнечным лучиком», писал ей длинные рассказы о диких горах и ветрах, а потом… потом будто что-то неуловимо изменилось. Его письма стали приходить всё реже. Они стали короче, суше, холоднее — словно между неровных чернильных строк поселилась глухая усталость. Он обещал, что сам трансгрессирует к ней на Рождество, но в итоге так и не сдал экзамен. «Зато есть в этом своя, особая романтика, — писал он в последнем письме. — Ты поедешь ко мне, как в старых французских фильмах: автобус, падающий снег, ожидание долгожданной встречи в кафе». Лили тогда улыбнулась этим строкам, да и теперь тоже попыталась. В этом действительно было что-то по-своему тёплое. Торопиться на свидание с любимым человеком сквозь заснеженный город — разве не в этом весь смысл этих праздников? Лили отчаянно пыталась не придавать значения его холодному тону. Но после того школьного бала… После того, как Джеймс держал её за руку, как он смотрел на неё с тем новым, спокойным, понимающим вниманием, без грамма насмешки — зерно сомнения стало цепляться за её мысли гораздо крепче. Может, это она сама изменилась за эти полгода? Нет. Она тряхнула головой, отгоняя мысли о Поттере. Сегодня они с Элдредом наконец-то увидятся с глазу на глаз, поговорят нормально, и всё сразу встанет на свои места. Сегодня всё будет хорошо. Она вставила в магнитофон кассету, которую он подарил ей летом. Из динамиков раздалось характерное лёгкое шипение пленки, а затем зазвучал знакомый голос Боуи. Лили торопливо пролистала свежий выпуск «Jackie», отыскав заложенную страницу со статьей о макияже «в стиле лондонских звёзд»: ровные стрелки, блеск для губ, совсем чуть-чуть персиковых румян. — Ага, вот так, — прошептала она своему отражению, аккуратно повторяя движения кистью и сосредоточенно прикусывая нижнюю губу. Пальцы слегка дрожали — но исключительно от волнения перед встречей, а не от спешки. Когда песня перешла на любимый припев, Лили, на секунду забыв о времени, поддалась ритму — она слегка покачивалась перед зеркалом, тихо подпевая, а её чистые, рыжие волосы рассыпались по плечам, вспыхивая золотом в редких солнечных пятнах из окна. — Сделай тише! Я не могу ЭТО больше слушать с самого утра! — раздался из-за стены недовольный голос Петуньи. — У меня голова болит от твоих завываний! Лили снисходительно закатила глаза, убавила громкость на магнитофоне и тихо рассмеялась. — И тебя с Рождеством, сестрёнка. Она в последний раз посмотрела на себя в зеркало: рыжие локоны непослушно пушились, глаза светились предвкушением, а губы блестели новой, непривычной для неё помадой. Лили ободряюще улыбнулась своему отражению. Да, она немного опоздает на автобус, но разве настоящий джентльмен не подождёт свою даму сердца лишние пятнадцать минут? Она схватила сумочку, накинула теплое пальто и бросила короткий взгляд в окно — снег на улице всё ещё шёл, сыпал тихо и лениво, будто сама природа не спешила портить этот день. — Ну теперь ты точно никуда от меня не денешься, Элдред Уорпл, — уверенно сказала она вслух, подмигнула отражению и быстро вышла из комнаты. Дверь захлопнулась за ней, оставив в воздухе только легкий шлейф её духов — аромат свежей травы, цветущей вишни и едва уловимого, счастливого ожидания. Всё вокруг обещало просто восхитительный день. Свой автобус она, конечно же, почти пропустила. Выскочила на остановку в самую последнюю секунду и буквально прыжком влетела в закрывающиеся двери, судорожно сжимая в замерзших пальцах бумажный билет. Её сердце бешено колотилось от нетерпения. Лондон встретил её привычной серостью зимнего дня, но лично для Лили он сегодня светился изнутри. Абсолютно всё казалось ей добрым, кинематографичным знаком: и холодный сквозняк в салоне, и тающие капли на мутном стекле, и заснеженные витрины. Она неслась на крыльях любви, прямо как героиня какой-нибудь глупой поп-песни, и едва не рассмеялась вслух от собственной банальности. На полпути она испуганно хлопнула себя по сумке — подарок! Лихорадочно открыла молнию, проверила: на месте. Мягкий, невероятно тёплый шарф из плотной шерсти, который можно было дважды обернуть вокруг шеи. В нём не было никакой магии, никаких скрытых защитных символов — только простое, человеческое тепло. То самое, которое хочется дарить, когда любишь. Автобус с шипением притормозил у Чаринг-Кросс, и Лили, едва касаясь ступеней, почти бегом бросилась по знакомому маршруту. Переулок был тем же самым, неприметная вывеска — тоже. Маленькое маггловское кафе с запотевшими от тепла окнами и скромной надписью «The Lantern». Их место. Именно здесь они сидели летом — в жарком, беспечном июне, когда всё вокруг казалось таким простым и понятным. Они пили ледяной лимонад, беспечно смеялись над проходящими мимо туристами, до хрипоты спорили о том, кто круче — Боуи или The Beatles. И именно тогда он, дурачась, достал из кармана крошечную серебряную подвеску в виде слизняка. «Это древний символ выносливости», — серьезно пошутил он тогда, и сам защёлкнул тонкую цепочку на её шее. Она решительно толкнула дверь, и медный колокольчик приветливо звякнул над её головой. Внутри потрясающе пахло крепким кофе и выпечкой с корицей, а оконное стекло уютно отражало теплый свет круглых ламп. Эл уже был там. Он сидел за их старым столиком в самом углу у окна, задумчиво обхватив длинными пальцами чашку. Лили почти влетела в зал — раскрасневшаяся с мороза, широко улыбающаяся, готовая вывалить на него все новости сразу. Но за секунду до того, как сделать к нему последний шаг, она машинально, по старой привычке коснулась впадинки на шее. Пусто. Её талисмана-подвески не было. Она вдруг с леденящей ясностью осознала, что не надевала её уже несколько долгих недель. И даже не заметила того момента, когда перестала её носить. Широкая улыбка на её губах дрогнула и медленно растворилась. В этот момент Эл поднял глаза от стола. В его взгляде не было радости от встречи. Там плескалась та же самая глухая, тяжелая грусть, будто они оба только что одновременно вспомнили об одном и том же неприятном факте. И всё вокруг — запах кофе, падающий снег за окном, гул чужих разговоров — будто разом стихло и отступило на задний план, оставив между ними только это тяжелое, вязкое молчание. Она подошла к столику очень медленно, изо всех сил стараясь всё-таки удержать на лице хотя бы подобие улыбки. — Привет, — сказала она тихо. Её голос прозвучал чуть выше и тоньше обычного, как у человека, который слишком долго ждал ответа в пустой комнате. Он поднял голову, но его взгляд на ней не задержался. Он сразу же отвел глаза и посмотрел в заснеженное окно, будто там, на серой улице, происходило что-то куда более важное, чем её появление. — Привет, Лили. Она растерянно замерла, не понимая, что происходит. — И это всё? — спросила она почти шёпотом, а потом голос предательски сорвался, прозвучав гораздо громче, чем ей бы хотелось. — Мы так давно не виделись, и это всё, что ты мне скажешь? Кафе было почти пустым, но пара человек за соседним столиком с любопытством обернулась на них. Ей было всё равно. — Ты опоздала, — сухо, даже не глядя в её сторону, произнёс Элдред. — Что?.. — Лили не сразу поняла абсурдность претензии. — Я опоздала на пятнадцать минут из-за автобуса. И что? Эл наконец повернулся к ней. В его глазах было холодное, накопившееся раздражение. — И ещё ты ходила на бал с Поттером. Она удивленно моргнула, будто он только что заговорил на гоббледуке. — Причём тут вообще это? — Весь Хогвартс знает, что он по тебе сохнет с первого курса, — сказал Эл всё так же ровно, с подчеркнутой, обиженной усталостью в голосе. — Зачем ты это сделала, Лили? Чтобы что-то мне доказать? — Ты сейчас серьёзно? — Лили коротко, невероятно нервно рассмеялась, чувствуя, как внутри закипает обида. — Мы пошли туда исключительно как друзья. Ничего не было! Он молчал. Молчал слишком долго, демонстративно сверля взглядом свою чашку с остывшим кофе. — Как ты вообще смеешь... — она осеклась. Ей отчаянно хотелось крикнуть на него, обвинить в том, что он сам месяцами писал ей ледяные отписки, попытаться оправдаться, объяснить всё с самого начала — всё и сразу, но слова вязли в горле. Сердце в груди билось тяжело и быстро, щеки горели от унижения. Он сидел напротив неё — зажатый, неподвижный, как каменная горгулья, упорно глядя в сторону, всем своим видом показывая, что для него этот разговор уже окончен. Он просто искал удобный, очевидный повод. И он его нашёл. И в этот момент что-то внутри неё окончательно и бесповоротно оборвалось. Натянутая струна лопнула. Все эти мучительные месяцы ожидания, бережно сохраненные письма, её сегодняшняя глупая суета перед зеркалом, эта долгая поездка в промерзшем автобусе — всё это в одну секунду превратилось в жалкое «ничто». Иллюзию. Она медленно стянула с руки пакет, в котором лежал тот самый теплый шарф, который она выбирала с такой нежностью и заботой. Она сжала пакет в побелевших пальцах — и с глухим стуком бросила его на стол, прямо перед его чашкой. — Счастливого Рождества, Эл, — сказала она глухим, совершенно чужим голосом. Развернулась и, не оборачиваясь, вышла. Медный колокольчик жалобно звякнул над головой, дверь захлопнулась, и холодный, отрезвляющий воздух с улицы влетел в кафе следом за ней. Снаружи колючий снег сразу же полетел ей прямо в лицо. Лили шла по лондонской улице очень быстро, упрямо глядя перед собой и не разбирая дороги. Всё утро обещало ей поистине восхитительный день. Но не для неё.

***

Она поехала к Алисе почти наугад, повинуясь какому-то слепому инстинкту. Не планировала, не отправляла сову заранее — просто физически не могла вернуться домой вот так, с комом в горле и красными от слёз глазами. Маггловский автобус тащился через Лондон мучительно медленно, за заплаканным окном тускло текли серые улицы и яркие рождественские витрины. В салоне густо пахло сыростью, мокрой шерстью и дешёвым кофе. Лили зябко куталась в пальто, но всё равно мёрзла: утром она надела тонкие джинсы, и теперь ледяной сквозняк находил любые щели. Когда автобус наконец остановился, она выскочила на улицу и побрела к знакомому дому. Ноги гудели от усталости, озябшие пальцы рук почти не гнулись. Снег подмерзал, превращаясь в грязную ледяную кашу под подошвами. Но нужный дом она узнала сразу — теплый свет сквозь светлые занавески, пышный венок на двери, густой запах хвои, который чувствовался даже с тротуара. Она коротко постучала. Дверь почти сразу распахнулась, и на пороге появилась Алиса — в объемном домашнем свитере, с небрежно заколотыми на затылке волосами. — Это что ещё за рождественский подарок на моем пороге? — сказала она, прищурившись, но в её голосе слышалась только тёплая, дружеская насмешка. И ни капли удивления. — Заходи немедленно, пока окончательно не околела. Лили попыталась жалко улыбнуться, и Алиса, не дожидаясь никаких путаных объяснений, властно втянула её внутрь. — Ты пришла как раз вовремя, Эванс, — безапелляционно заявила Алиса, уже выуживая из недр шкафа толстый вязаный свитер. — Снимай пальто и надевай это, а то ты уже синяя вся. — Спасибо, — глухо прошептала Лили, послушно натягивая колючие шерстяные рукава. — Знаешь что, — Алиса критично оглядела её с ног до головы, уперев руки в бока. — Пошли-ка на каток. — На каток? — Лили непонимающе моргнула. — Именно! Рождество, летящий снег, трагические лица оскорбленных дев — всё по классике жанра. Тебя нужно срочно согреть и отвлечь от глупых мыслей. Лили невольно фыркнула, поправляя воротник свитера. — Даже не спросишь, что у меня случилось? — Спрошу, когда тебе самой захочется об этом рассказать, — отрезала Алиса, снова ныряя в шкаф и выуживая оттуда две пары варежек и шапки. — А пока — только каток и горячий шоколад. Кстати, Марлин недавно звонила — они с Хэмишем уже там. Будет весело. Она ободряюще хихикнула, заботливо заматывая длинный шарф вокруг шеи Лили. — Вот, теперь ты хотя бы отдаленно похожа на живого человека. Лили наконец тихо, с облегчением засмеялась. Снег за окном кружился густыми хлопьями, а в прихожей пахло мандаринами и домашним уютом. После ледяного кафе и тяжелой дороги идея Алисы звучала как лучшее, что вообще могло случиться в этот день — просто выйти на гладкий лед, где всё чисто, глупо и просто. Где можно смеяться, падать и снова вставать, не думая о сложных вещах. Каток в Гайд-парке сиял, как сошедшая с конвейера идеальная новогодняя открытка. Над огромной площадкой висели километры золотистых гирлянд, снежинки красиво кружились в лучах прожекторов, по краям гудели нарядные киоски с горячим шоколадом, бельгийскими вафлями и жареными каштанами. В морозном воздухе звенел смех, гремела бодрая музыка, а вокруг катка толпились румяные семьи, влюбленные пары и студенты, которые пытались кататься, нелепо держась за руки и падая от хохота. Прямо в центре возвышалась огромная ёлка, и её огни ярко отражались в гладком льду. Лили остановилась у бортика на мгновение, просто чтобы впитать в себя эту атмосферу. После её утренней катастрофы здесь всё казалось почти волшебным. Воздух пах свежестью, лёгкие облачка пара вырывались изо рта при каждом выдохе. — Вот теперь я по-настоящему чувствую Рождество, — довольно сказала Алиса, поправляя вязаную шапку и пихая Лили локтем в бок. — Ну что, не передумала? — Уже поздно, — усмехнулась Лили. — Ты же мне теперь даже шнурки не дашь завязать в одиночестве. Они уселись на длинную деревянную скамейку у зоны проката. Алиса ловко и быстро затягивала шнурки на своих коньках, а Лили с непривычки всё никак не могла справиться с жесткими ремнями. — Знаешь, — как бы между делом бросила Алиса, не поднимая головы, — а вчера Фрэнк заходил. Лили с интересом вскинула на неё взгляд. — Правда? И как? — Просто принёс подарок. Маленький зачарованный термос, — Алиса улыбнулась чуть шире, пряча лицо за шарфом. — Сказал, это чтобы у меня руки зимой не мёрзли. Лили хитро усмехнулась, наклоняясь к подруге: — Ах, вот почему ты сегодня с самого утра такая загадочная и добрая. Термос, значит, окончательно покорил неприступное сердце Фортескью. Алиса тихо рассмеялась и густо покраснела. — Глупая. Это просто… очень мило с его стороны. Лили посмотрела на подругу — и заметила, как та действительно светится изнутри. Она хотела добродушно поддразнить её ещё, но внезапно осеклась, вспомнив финал бала. — А Сириус? — осторожно спросила Лили после короткой, повисшей паузы. — Мы так толком и не обсудили это. Что это вообще было, там, на балу?.. Алиса мгновенно притихла. Опустила голову ниже и заново, с силой взялась перетягивать шнурки, хотя они и так были завязаны идеально. — Это была ошибка, — сказала она очень тихо, но твердо. — Это он тебе так сказал? — с замиранием сердца уточнила Лили. Алиса тяжело кивнула, всё так же упорно не поднимая глаз. — И он абсолютно прав, Эванс. Всё это уже неважно. — Она резко встала на коньки, отряхнула варежки и огляделась по сторонам, меняя тему. — О, смотри, кажется, это Марлин! Лили вскинула голову — и действительно, у противоположного бортика, громко смеясь, им махала Марлин Маккиннон в ярко-жёлтой шапке. Она крепко держала за руку пуффендуйца Хэмиша, который, судя по его разъезжающимся ногам, явно стоял на коньках впервые в жизни. Алиса уже уверенно катилась к ним, всем своим видом показывая, что разговор о Блэке закончен навсегда. Лили осталась сидеть на скамейке ещё на одну секунду, чувствуя, как мороз пробирается сквозь тонкие подошвы ботинок, но её собственное сердце почему-то немного оттаяло. Над катком заиграла «I Wish It Could Be Christmas Everyday», искренний смех перекликался с ритмом, и над Гайд-парком кружился пушистый снег — мягкий, как невысказанное обещание, что всё в их жизни ещё может стать немного проще. Лили затянула последний узел, поднялась — и лед под лезвиями оказался таким ровным и упругим, что тело само, инстинктивно вспомнило, как нужно двигаться. Пару неуверенных секунд — и она уже легко скользила, вбирая в себя этот зимний шум, яркий свет и забытую лёгкость. Она каталась действительно неплохо — уверенно, с тем самым идеальным чувством равновесия, которое приходит только после сотен часов, проведенных на кривом, замёрзшем озере в Коукворте. Когда-то давно они с Северусом проводили так все зимние каникулы напролет: он — в старых, перевязанных изолентой коньках, она — в безразмерных маминых варежках, с вечно красным носом и счастливой улыбкой. Прошлое проскользнуло в голове короткой, острой вспышкой — и тут же растворилось в огнях гирлянд, оставив на языке лишь лёгкий привкус светлой грусти. Лили ускорилась, ловко лавируя между падающими парами, и вскоре затормозила у бортика рядом с подругами. — С Рождеством! — крикнула она и радостно обняла румяную Марлин. Та рассмеялась в ответ, но посмотрела на Лили очень внимательно, чуть прищурившись, словно пыталась что-то считать по её глазам. — Ну-ка, стой, Эванс, — сказала Маккиннон с деловым видом следователя. — Хэмиш, дорогой, ты можешь пока постоять вон там и отдохнуть. Кажется, нам нужно чисто между нами, девочками, кое-что обсудить. Что-то тут явно не чисто! Хэмиш послушно, но очень неуклюже откатился в сторону, по пути смешно запутавшись в собственных ногах и едва не рухнув на лед, чем вызвал у Марлин очередной приступ хохота. Лили только обреченно закатила глаза, чувствуя, как ледяной ветер приятно щиплет горящие щёки. — Рассказывай давай! — потребовала Марлин, едва Лили успела отдышаться. — Вы же сегодня должны были встретиться! Они неспешно выехали на лёд втроем, наворачивая широкие круги вокруг сияющей ёлки. Музыка гремела из динамиков — лёгкая, искрящаяся, будто специально подталкивала их вперёд. — Девочки, это просто какой-то бред, — на выдохе призналась Лили, глядя себе под ноги. — После такой долгой разлуки ты ждёшь… ну, не знаю, тёплых слов, улыбки, объятий. А он сидит и смотрит на меня, как мракоборец на подозреваемую, и с ходу спрашивает, почему это я пошла на бал с Джеймсом Поттером! И сидит там холодный и отстраненный, как ледяная статуя. — Ох, Лили… — тяжело вздохнула Марлин. Алиса, ехавшая слева, тоже покачала головой. — Ты, конечно, прости меня, Эванс, но… а в чём он, собственно, не прав? Если смотреть правде в глаза. Абсолютно весь Хогвартс знает, что Джеймс от тебя без ума. — Но это же совершенно неважно! Разве нет? — возмутилась Лили. — Мы пошли туда просто как друзья! — А ты сама в этом уверена? — очень мягко, но метко спросила Марлин. — Да какая вообще разница! — вспыхнула Лили, чувствуя, как к горлу снова подступает утренняя обида. — Ничего же не было! Он просто помог мне с заклинанием для платья, мы потанцевали — и всё. Я полгода ждала Эла, ждала его дурацких писем, этой встречи… а он просто взял и всё испортил своей ревностью. Алиса помолчала, грациозно объезжая упавшего ребенка. Потом спокойно сказала: — Мы всегда на твоей стороне, Лили. Но это совершенно не значит, что в этой ситуации ты права на сто процентов. — Хорошо, — коротко и упрямо ответила Лили, и этот тяжелый разговор повис в морозном воздухе. К счастью, ровно в этот момент к ним подкатил — вернее, чудом не врезался в бортик — Хэмиш. Он смешно, как косолапый медведь, топал зубцами коньков по льду, отчаянно махая руками. Девочки дружно рассмеялись над его пируэтами, и напряжение рассеялось, как пар изо рта. Они катались ещё очень долго — то держась за руки, то наперегонки, громко смеясь, падая в снег и поднимаясь снова. Этот выматывающий вечер словно сам собой растаял в огнях гирлянд и снежной круговерти. Позже, когда Алиса и Хэмиш вызвались сбегать к киоскам за горячим какао, Лили и Марлин остались вдвоем, тяжело дыша и опираясь на бортик катка. Снег теперь кружился мягко и лениво, а музыка из колонок звучала чуть глуше. Марлин, стряхивая снежинки с рукава, вдруг посмотрела на неё и сказала: — Слушай, Эванс… Ты, наверное, думала всё это время, что я просто бешусь из-за банальной ревности? Эл ведь мне самой раньше нравился. Лили виновато вздохнула: — Я вообще не знала, что мне думать, Марлс. Марлин понимающе кивнула. — Знаешь, скажу тебе абсолютно честно: да, доля этого тоже была. Но в основном… мне просто было ужасно за вас грустно. Казалось, что Уорпл — это совершенно не твоё. Ты можешь отрицать это до посинения, Лили, но я же вижу, что Джеймс тебе давно не безразличен. А Поттер — он почти капитан, он смелый, он надежный и далеко не идиот, каким хочет казаться. Вы были бы по-настоящему классной парой. Лили нервно фыркнула, пряча нос в шарф. — Перестань, Марлин. Это же Поттер. — Вот именно, Эванс. Поттер, — усмехнулась блондинка. — Я с Элом, — произнесла Лили упрямо, хотя её голос прозвучал уже не так уверенно. — Ладно, — примирительно кивнула Марлин. — Я тебя услышала. Просто мне показалось, что как подруге мне будет честнее сказать тебе это прямо. Музыка на катке сменилась, в морозном воздухе остро пахло сладкой ватой и шоколадом. Поверх жизнерадостной «Let It Snow» диктор из радио-громкоговорителя торжественно повторил главную новость дня: «…Королева в своём обращении напомнила подданным: Рождество — это время искреннего примирения». Лили про себя усмехнулась: ну конечно. Прощение, наверное, тоже можно было подарить на Рождество, как шерстяной шарф. Только Лили пока совершенно не понимала, в какую коробку его упаковать. И главное — стоит ли.

***

Домой в Коукворт Лили возвращалась уже очень поздно. Маггловский автобус высадил её на окраине, и дальше ей пришлось идти пешком — по до боли знакомой, узкой улице, где фонари всегда горели тускло, а снег под ботинками уже превратился в грязную, серую слякоть. Воздух здесь тяжело пах ржавым железом и едким дымом от заводских труб. Всё вокруг было серым, привычным и невыносимо тоскливым. Она шла через старый бетонный мост над узким каналом. Тем самым мостом, где когда-то в детстве они с Северусом сидели, беззаботно свесив ноги вниз, болтали часами напролет о магии и просто бросали в грязную воду мелкие камешки. Теперь вода под этим мостом была черной, она едва заметно колыхалась под тонкой, мутной коркой льда. Внезапно на другом конце моста появился темный силуэт. Он шёл навстречу неторопливо, сгорбившись, глубоко спрятав руки в карманы черного пальто. Северус. Он тоже заметил её издалека — чуть замедлил свой тяжелый шаг, но не остановился. Они поравнялись ровно посередине моста, почти касаясь друг друга плечами на узкой пешеходной дорожке. Ни единого слова. Ни кивка. Только ледяной, режущий воздух между ними и лёгкое, нервное дрожание желтых фонарей, отражающихся в черной воде. Когда Снейп прошел мимо, Лили вдруг поймала себя на мысли, что ей хотелось бы окликнуть его. Сказать хоть что-то. Но она так ничего и не сказала, как и он. И не обернулась ему вслед. Дальше обратная дорога от остановки до дома показалась ей втрое длиннее, чем обычно. В доме Эвансов горел свет только на первом этаже, в кухне. Мама встретила её прямо у двери — в тёплом халате, с чашкой чая в руках. — О, милая, ты наконец вернулась. Тут сова прилетала. Письмо на столе в твоей комнате. Лили молча кивнула и устало поднялась по лестнице. Комната встретила её полутёмным теплом и тишиной. На письменном столе действительно лежал небольшой конверт. Она вскрыла его, чувствуя, как мелко дрожат замёрзшие пальцы. Внутри была всего одна короткая строчка: «Прости. Я был не прав». Лили перечитала эти слова дважды, потом равнодушно сложила пергамент и убрала его в дальний ящик стола. Она не знала, что именно должна сейчас чувствовать. Облегчение? Радость? Злость? Или просто опустошающую усталость? Всё внутри смешалось, расплылось и потеряло контуры, как мокрый снег за окном. Она тяжело на кровать, даже не раздеваясь, и с головой уткнулась в подушку. Где-то внизу тихо скрипнула половица, мама что-то негромко сказала отцу, а за темным окном снова начал падать снег. В доме стало тихо. Слишком тихо для Рождества. 26 декабря 1976 года Лили снова проснулась поздно. Но в этот раз внутри не было ни суетливой паники, ни спешки — только свинцовая тяжесть во всём теле и пустота в голове. Заведенный с вечера будильник почему-то не звонил, в комнате было зябко, а под толстым одеялом, наоборот, слишком уютно и тепло, чтобы добровольно выбираться наружу. Она свернулась плотным клубком и долго просто лежала, бессмысленно глядя в белый потолок. Вчерашний, колючий холод Элдреда вымотал её гораздо сильнее, чем она могла ожидать. Его обидные слова, его отчужденный взгляд, эти тяжелые, искусственные паузы — всё это будто вытянуло из неё последние остатки тепла, оставив на их месте только беспросветную усталость. Теперь ей совершенно ничего не хотелось — ни бурных выяснений отношений, ни его запоздалых оправданий, ни даже просто думать об этом. Только тишины. Она нехотя потянулась к сумке, брошенной вчера прямо на пол у кровати. Там, среди скомканных автобусных билетов и старых записок, её пальцы нащупали тонкую цепочку со серебряным слизнем. Лили хотела просто сжать подвеску в ладони, согреть металл кожей, почувствовать хоть какую-то призрачную связь с ним. Но цепочка оказалась порванной. Холодный металл безжизненно скользнул между пальцами на одеяло. Она отцепила серебряного слизня от оборванных звеньев и крепко зажала его в кулаке — так сильно, что ногти больно впились в ладонь. Именно в этот момент раздался деликатный, тихий стук в дверь. Лили не сразу подняла голову от подушки. Сначала она просто лежала, замерев, и слушала, как кто-то с другой стороны терпеливо и нерешительно переминается с ноги на ногу. — Да? — хрипловато отозвалась она, так и не поднимаясь с кровати. — Милая, ты уже проснулась? — голос мамы был мягким, но с явной деловой ноткой. — Кажется, тебе пора вставать. К тебе пришли гости. — Что? — Лили нахмурилась и всё-таки села, кутаясь в одеяло. Дверь приоткрылась, и мама с заговорщицким видом заглянула в комнату. На ней уже был надет парадный рождественский свитер. — Давай, иди умойся, а мы его пока задержим внизу. — Кого? — не поняла Лили. Мама только загадочно улыбнулась: — Эла. Видимо, это какой-то сюрприз? Очень вежливый и воспитанный мальчик, Лили. Правда, я опрометчиво оставила отца с ним наедине — так что поторопись, пожалуйста, пока они не начали обсуждать политику консерваторов. Лили замерла. На секунду ей показалось, что всё внутри сорвалось и полетело в пропасть. А потом мир снова бешено закрутился. Она вскочила с кровати и бросилась в ванную, даже не успев как следует осознать, что именно делает. Ледяная вода обожгла щеки, смывая следы вчерашних слёз. Она лихорадочно расчесала спутавшиеся волосы, стерла темные круги от размазавшейся туши под глазами и нанесла немного свежей. Натянула свой любимый синий свитер, впрыгнула в джинсы. Пока застегивала пуговицу на манжете, с отстраненным удивлением заметила, что руки предательски дрожат. И, глубоко вдохнув, спустилась вниз. Из кухни доносились оживленные голоса и смех. Эл сидел за их обеденным столом. Обаятельный, широко улыбающийся, абсолютно уверенный в себе — словно никакого вчерашнего ледяного кошмара в кафе и не было. Петунья, раскрасневшаяся, что-то оживлённо ему рассказывала, мистер Эванс добродушно посмеивался, а мама как раз подливала гостю свежий чай в чашку. Вся эта картина выглядела так... неправдоподобно, сюрреалистично обыденно. Он заметил её первым. Плавно встал из-за стола, подошёл к ней — слишком спокойно, слишком легко. Склонился и невесомо чмокнул её в висок. — Доброе утро, — сказал он с той самой мягкой, бархатной улыбкой, от которой у неё обычно таяло сердце. Лили не сразу нашла в себе силы открыть рот. — Привет, — ответила она, даже не пытаясь скрыть своего тотального удивления. — Совсем обескуражил девчонку своим внезапным появлением, — мягко усмехнулся мистер Эванс, отставляя чайную чашку. — В целом, Лили, мы одобряем твой выбор. Молодой человек исключительно приятный и, что радует, без радикальных политических взглядов. — Па-а-ап, — мученически простонала Петунья, закатывая глаза к потолку. Мама тихо рассмеялась, ставя перед Элом тарелку с имбирным печеньем. — У вас какие-то планы на день? — спросила она. — Да, миссис Эванс. Мы идём гулять, — совершенно спокойно, даже не глядя на Лили, ответил Эл. — Да? — переспросила Лили, всё ещё находясь в состоянии глубокого шока. Она банально не успела ни как следует обидеться, ни прогнать его, ни вообще разобраться, как ей сейчас реагировать на этот спектакль. — Пойдём, — мягко предложил он, забирая её куртку с вешалки. Они молча вышли из дома. На крыльце Эл, как ни в чём не бывало, по-хозяйски приобнял её за талию. — Ну вот видишь, — сказал он с лёгкой, довольной улыбкой. — Заодно и с родителями твоими наконец-то познакомился. Замечательные люди. — Эл, что это за представление? — Лили наконец сбросила оцепенение и резко убрала его руку, как только они свернули за угол дома и скрылись из поля зрения маминых окон. Элдред остановился и посмотрел на неё уже гораздо серьёзнее. Вся его светская расслабленность мгновенно исчезла. — Я хотел сделать тебе сюрприз. И извиниться нормально, лицом к лицу, — он тяжело вздохнул. — Я правда был не прав, Лили. Я ревновал как идиот. Если ты сказала, что вы с Поттером просто друзья — значит, это так. Я тебе верю. Она остановилась. Смотрела на него несколько долгих секунд — растерянно, болезненно, бесконечно устало, будто пытаясь уложить весь этот эмоциональный контраст у себя в голове. А потом... потом она шагнула вперёд, мертвой хваткой схватила его за края шарфа и рывком притянула к себе, целуя. Морозный снег хрустнул под ногами, зимний воздух пах чистым холодом и долгожданным прощением. Когда они отстранились друг от друга, оба дышали неровно, как после долгого бега. Эл посмотрел на неё сверху вниз, и в его глазах больше не было ни капли вчерашнего отчуждения: — Правда, прости меня. Я люблю тебя. Он сказал это очень просто, без лишнего книжного пафоса, словно боялся, что слишком громкие слова снова разрушат эту хрупкую тишину между ними. В груди у Лили что-то сладко сжалось и тут же горячо расплылось блаженным теплом. Она даже не стала ни о чём думать — только снова шагнула ближе и потянулась за новым поцелуем. И ровно в ту же секунду мир вокруг них дико дрогнул. Воздух с оглушительным хлопком сжался, больно ударив по барабанным перепонкам, заснеженная земля буквально ушла из-под ног, пространство скрутилось в невидимую, удушающую трубу — и серая улица Коукворта исчезла. Когда Лили с трудом открыла зажмуренные от давления глаза, она стояла уже в совершенно другой комнате. Невероятно уютной, светлой, с десятками мягко парящих под деревянным потолком свечей и старым винтажным проигрывателем, из которого негромко, атмосферно звучал Боуи. Прямо на пушистом ковре был расстелен теплый плед, рядом стояла плетеная корзина для пикника, две кружки с поднимающимся паром, и всё вокруг густо пахло горячим шоколадом, пряной корицей и волшебством. Она обернулась к нему — всё ещё дезориентированная и ошеломлённая трансгрессией. — Что... что это такое? Эл улыбнулся — чуть смущённо, но с нескрываемой, торжествующей гордостью: — А это мой второй сюрприз. Я всё-таки сдал экзамен. На лице Лили медленно растянулась широкая, абсолютно счастливая улыбка — и неожиданно она рассмеялась, звонко, запрокинув голову, по-настоящему счастливо. — Ну наконец-то, Уорпл, — на выдохе произнесла она, не в силах сдержать смех и обвивая руками его шею. Этот вечер прошёл по-настоящему волшебно. Без единого изъяна. Они много смеялись, слушали любимую музыку, вспоминали беспечное лето, делились историями и просто подолгу молчали — так уютно, как умеют только те, кому вместе действительно хорошо и безопасно. Теплые свечи плавно плавали под потолком, золотом отражаясь в её глазах, а за большим окном тихо и мирно кружился рождественский снег. Всё вышло даже лучше, чем Лили когда-либо смела мечтать. Он её любил. И она любила… его. 31 декабря 1976 года Элдред уехал накануне праздника. Они успели увидеться ещё пару раз после того рождественского примирения. Это были долгие прогулки по заснеженному Лондону, обжигающий кофе в крошечных маггловских кафе, тихие, откровенные разговоры до самой темноты. Теперь между ними всё и правда было хорошо — чисто, прозрачно, без глупых ссор и недомолвок. Только он снова был далеко. Отправился в свою экспедицию. А она осталась здесь, в сером Коукворте, бережно храня его голос в памяти и тот особенный, колючий запах зимы, который теперь навсегда будет ассоциироваться у неё с ним. Он увлеченно рассказывал ей истории о заснеженной Трансильвании, о своих опасных маршрутах, о вампирах, которые на деле оказались вовсе не такими кровожадными монстрами, какими их описывают в учебниках по Защите от Тёмных искусств. Они много смеялись, спорили о каких-то пустяках и просто крепко держались за руки, пряча их в широкие карманы пальто. Когда в стекло её спальни глухо стукнула сова, Лили радостно вскинулась, решив, что это самое первое письмо от него с дороги. Она распахнула створку, впуская в натопленную комнату морозный воздух, отвязала пергамент и угостила птицу печеньем. Но, лишь взглянув на плотный конверт, поняла: почерк был совершенно другим. Внутри лежала открытка. Простая, из хорошего, дорогого пергамента, без лишних, кричащих магических украшений. На ней был нарисован изящный, тонкий узор: благородный олень и хрупкая лань, чьи рога и шеи были мягко, неразрывно переплетены хвойными рождественскими гирляндами. Рисунок не двигался, как это принято на колдографиях, но от этих линий веяло удивительным, живым теплом. На обороте не было ни громких признаний, ни глупых шуток. Всего одна строчка: «Счастливого Нового года, Лили. Пусть всё будет хорошо». И короткая подпись — «Джеймс». Просто Джеймс. Лили долго смотрела на эти чернильные буквы, и на её губах сама собой расцвела мягкая, искренняя улыбка. Она аккуратно поставила открытку на свой письменный стол, бережно прислонив её к стопке книг. — Это же просто Поттер, — тихо шепнула она в пустоту комнаты, словно оправдываясь перед самой собой за эту улыбку. И тут же в голове всплыл недавний голос Марлин с катка. «Вот именно, Эванс. Поттер», — мысленно, с легкой иронией ответила она самой себе. За темным окном уже вовсю мерцали праздничные огни Коукворта, где-то вдалеке с глухим треском рассыпались первые маггловские фейерверки, возвещая о наступлении нового, 1977 года. А в приоткрытом ящике её тумбочки, в густой тени, тускло блеснул холодный металл — тот самый серебряный слизень. Он лежал там абсолютно один, навсегда оторванный от своей цепочки, как безмолвное, холодное напоминание об уходящем годе и обо всём том, что он безвозвратно в ней изменил.