Мародёры: Три Тишины

28 декабря 1976 года В гараже Поттеров стоял сизый, плотный туман, пахнущий машинным маслом, озоном и дешёвым маггловским табаком. Джеймс сидел на перевёрнутом ящике из-под инструментов, вертя в пальцах палочку, и наблюдал, как Сириус затягивает очередной болт на хромированном боку «Триумфа». Они торчали здесь уже вторые сутки. С того самого момента, как закончился рождественский ужин и дом погрузился в сон, они сбегали сюда, в этот холодный, заваленный ветошью бункер. Сириус курил одну за одной. Он даже не дожидался, пока догорит предыдущая — просто прикуривал новую от окурка и швырял бычок в переполненную консервную банку, служившую пепельницей. Его руки были по локоть в мазуте, на щеке чернел грязный развод, но в глазах горел лихорадочный, почти маниакальный блеск. Он работал с яростью. Словно этот мотоцикл был не просто куском железа, а чем-то, что нужно починить, чтобы починить самого себя. — Подай ключ на двенадцать, — хрипло бросил он, не оборачиваясь. Джеймс молча протянул инструмент. Они не говорили о том вечере. Ни слова о доме на площади Гриммо. Ни слова о Вальбурге, о проклятиях, летящих в спину, или о Регулусе, принявшем Метку. Эта тема висела между ними тяжёлой, невидимой тучей, готовой разразиться грозой при любом неосторожном движении. И Джеймс, чувствуя это, старательно обходил её стороной. Вместо слов он предлагал присутствие. И магию. — Я наложил облегчающие чары на раму, — сказал Джеймс, выпуская колечко дыма в потолок. — Теперь она весит не больше метлы, но инерцию сохранит. Если врежемся в стену — пробьём насквозь, а сами даже не почувствуем. — Мы не врежемся, — буркнул Сириус, с усилием проворачивая ключ. Железо скрипнуло. — Я перебрал тормозную систему. Магглы, конечно, гении, но их тросики — это смех. Я укрепил их неразрывным заклятием. Он выпрямился, вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив ещё одну чёрную полосу, и потянулся за пачкой сигарет. Она оказалась пустой. Сириус с досадой смял картон и швырнул в угол. Джеймс молча достал свою пачку, выщелкнул две сигареты. Одну сунул в зубы себе, вторую протянул другу. Щёлкнул зажигалкой. Огонёк осветил лицо Сириуса — осунувшееся, с тенями под глазами, но жёсткое, решительное. — Спасибо, Сохатый. — Не за что. Они затянулись одновременно. Дым поплыл к низким балкам потолка, смешиваясь с морозным воздухом, который просачивался сквозь щели в воротах. Джеймс смотрел на мотоцикл. Чёрный, хищный зверь. Triumph Bonneville. Сириус купил его ещё летом на деньги дяди Альфарда, но только сейчас, кажется, этот байк обрёл свой истинный смысл. Это был не транспорт. Это был средний палец всему роду Блэков. — Ты уверен, что хочешь оставить его чёрным? — спросил Джеймс просто чтобы нарушить тишину. — Могли бы покрасить в гриффиндорский красный. Или золотой. — Нет, — Сириус выдохнул дым через нос, как дракон. — Чёрный — это не их цвет, Джеймс. Это просто цвет. Теперь это мой цвет. Без всяких гербов и девизов. Просто чёрный. Он провёл ладонью по бензобаку, стирая пылинку. — Знаешь, что самое крутое в маггловских машинах? — вдруг спросил он, глядя на двигатель. — Что они не кусаются? — предположил Джеймс. — Нет. То, что они работают только тогда, когда ты прикладываешь усилия. Магия… она иногда слишком лёгкая. Взмахнул палочкой — и готово. А здесь… — он постучал костяшками по цилиндру двигателя. — Здесь всё честно. Искра, бензин, сжатие. Если ты облажался — она не поедет. Если сделал всё правильно — она даст тебе свободу. Джеймс кивнул, хотя механика всё ещё казалась ему тёмным лесом. Но он понимал другое: Сириусу сейчас нужна была именно эта честность. Простая, грубая, понятная физика, где нет места родовым проклятиям и интригам. — Ну так что? — Джеймс спрыгнул с ящика. — Искра есть? Сириус докурил до самого фильтра, бросил окурок в банку и хищно усмехнулся. Впервые за два дня эта улыбка коснулась глаз. — Сейчас узнаем. Он перекинул ногу через сиденье, ухватился за руль. Байк под ним казался огромным, но Сириус смотрелся на нём так, словно родился в седле. — Отходи, — скомандовал он. Джеймс отступил. Сириус встал на педали и с силой, всем весом, ударил ногой по педали. Двигатель кашлянул. Чихнул. Заглох. Тишина вернулась, давящая и плотная. — Давай, детка, — прошептал Сириус, ласково поглаживая приборную панель. — Не будь как моя родня. Работай. Второй удар. Внутри металлического чрева что-то щёлкнуло, провернулось, и вдруг гараж наполнился звуком. Это был не просто шум мотора. Это был низкий, вибрирующий рык, от которого задрожали банки с гвоздями на полках и стёкла в маленьком оконце. Звук был мощным, ровным, живым. Он заполнял собой всё пространство, вытесняя холод и мрак. Джеймс почувствовал, как вибрация проходит сквозь подошвы ботинок. Сириус газанул. Рёв усилился, став почти оглушительным. Выхлопная труба выплюнула облачко сизого дыма. Сириус запрокинул голову и рассмеялся. Громко, открыто, перекрикивая двигатель. — Живая! — заорал он. — Слышишь, Джим? Она живая! Джеймс смотрел на друга и чувствовал, как отпускает тугой узел в груди, который он носил последние дни. Сириус вернулся. Изломанный, злой, пропахший табаком и маслом, но живой. — Так чего мы ждём? — крикнул Джеймс, хватая свою куртку. — Выпускай зверя! Они вылетели на трассу через десять минут. Ветер бил в лицо — жёсткий, ледяной, выбивающий слёзы, но Джеймс хохотал, вцепившись в кожаную куртку Сириуса. Скорость была опьяняющей. Это была не метла, где ты чувствуешь воздух всем телом и сливаешься с потоком, — это была грубая, рычащая мощь, вибрирующая под ногами. Сириус вёл агрессивно, вкладывая тяжёлый байк в повороты так низко, что подножки высекали снопы искр об асфальт. Он словно проверял на прочность не только мотоцикл, но и саму реальность: выдержит ли она его новую свободу? — Бродяга, сбавь! — крикнул Джеймс, когда они просвистели мимо знака ограничения скорости, превысив лимит раза в три. — Мы сейчас взлетим без всякой магии! — Никогда! — заорал Сириус в ответ, и ветер унёс его смех назад. В зеркале заднего вида вспыхнули синие огни. Сириус глянул в зеркало, и Джеймс увидел его глаза в отражении — они горели диким, безумным восторгом. — О-о, Сохатый! У нас гости! — Это полиция? — Джеймс обернулся. За ними, надрываясь сиреной, неслась патрульная машина. Мигалки разрезали темноту тревожным синим светом. — Похоже на то! Держись! Сириус выкрутил ручку газа до отказа. Мотоцикл взревел, как раненый дракон, и рванул вперёд. Они влетели в лабиринт городских улочек на окраине Лондона, петляя между мусорными баками и припаркованными машинами, распугивая бродячих кошек. Патрульная машина не отставала. Магглы, сидевшие внутри, явно знали своё дело и эти улицы. — Тупик! — крикнул Джеймс, увидев впереди глухую кирпичную стену, к которой они неслись на полной скорости. Сириус резко ударил по тормозам, одновременно дёргая руль. Заднее колесо заблокировалось. Визг шин эхом отразился от стен узкого переулка, в воздухе запахло жжёной резиной. Байк развернуло боком, и они замерли в метре от кирпичной кладки. Выезд из переулка был перекрыт. Патрульная машина с визгом затормозила, перегородив путь бампером. Двери распахнулись. Двое полицейских — один грузный, с красным лицом, другой тощий и длинный, — выскочили наружу. — А ну стоять! — заорал толстый, размахивая дубинкой. Свет фар бил прямо в глаза, ослепляя. — Глуши мотор! Слезайте с этой штуковины! Сейчас же! Сириус не заглушил двигатель, но сбросил обороты до низкого, угрожающего рокота. В переулке повисло напряжение. — Вы окружены! — торжествующе заявил тощий, делая шаг вперёд. — Превышение скорости, езда без шлемов, неподчинение, опасное вождение… Имена! Живо! Джеймс переглянулся с Сириусом. Ситуация была патовая. Маггловский закон был суров, а объяснять отцу, почему их забрали в участок и конфисковали байк, не хотелось совершенно. Палочки были в карманах, но применять магию к магглам — это гарантированное исключение из школы. Но Сириус вдруг подмигнул ему через плечо. — Простите, офицеры! — крикнул он своим самым аристократичным, высокомерным тоном, копируя интонации Ориона Блэка. — Мы бы с радостью представились и выпили чаю, но нас ждёт Её Величество! — Чего? — опешил толстый, опуская дубинку. — Какое Величество? Ты пьян, парень? А ну слезай… Сириус резко выкрутил ручку газа до упора. Двигатель взвыл с новой силой, выплёвывая дым. Полицейские отшатнулись, закрывая лица руками. — Не сметь! — заорал тощий, хватаясь за кобуру. — Я буду стрелять по колёсам! — Поехали! — крикнул Джеймс, чувствуя, как адреналин закипает в крови. — Жми! Сириус ударил ладонью по большой серебряной кнопке на приборной панели, которую они зачаровывали три дня подряд, вплетая в механизм левитационные чары высшего порядка. Рёв мотора сменился пронзительным, свистящим звуком, похожим на взлёт реактивного самолёта. Гравитация вдруг потеряла свою власть. Переднее колесо оторвалось от земли. Затем заднее. Глаза полицейских полезли на лоб. Толстый выронил дубинку, и она с глухим стуком упала на асфальт. Тощий открыл рот, но не издал ни звука. Мотоцикл взмыл вертикально вверх, прямо над головами ошарашенных стражей порядка. — God Save the Queen! — проорал Сириус, глядя вниз на раскрытые рты магглов. Джеймс вскинул руки в победном жесте, чувствуя, как желудок делает кульбит от перегрузки. Они пронеслись над крышей патрульной машины, едва не задев мигалки колёсами, обдали полицейских выхлопом и стрелой ушли в вечернее небо, растворяясь в облаках. Внизу остались только двое растерянных людей в форме, которые до конца жизни будут спорить, что именно они видели в этом грязном лондонском переулке. Лондон встретил их неоновыми огнями, грязью и шумом Сохо. Они бросили мотоцикл в глухом переулке, скрыв его дезиллюминационными чарами, и нырнули в гудящее чрево ночного города. Подвальный тату-салон «The Rusty Needle» найти было несложно — оттуда неслась музыка такой тяжести, что, казалось, вибрировал асфальт на тротуаре. Внутри было накурено так, что топор можно вешать. Пахло смесью антисептика, старого пива, дешёвого одеколона и крови. Стены были увешаны эскизами: черепа, розы, кинжалы, полуголые девицы. В углу хрипел старый проигрыватель, изрыгая что-то из ранних The Damned. Сириус уже сидел в потертом кожаном кресле, обнажив торс. Мастер — лысый громила с кольцом в носу и руками, забитыми «рукавами» так, что не было видно живой кожи, — макнул иглу в чернильницу. — Уверен насчёт места, парень? — прохрипел он, сплёвывая зубочистку. — На грудине, прямо по кости. Будет чертовски больно. Сириус даже не моргнул. Он откинул голову назад, глядя в потолок, где кружила одинокая муха. — Мне это и нужно, — ответил он спокойно. — Жги. Машинка зажужжала, как рассерженный шершень. Игла вошла в кожу. Джеймс, сидя на соседнем стуле, поморщился, представив это ощущение. Но Сириус не издал ни звука. Наоборот, на его лице появилось странное, почти умиротворённое выражение. Он смотрел, как на его коже, там, где билось сердце, проступает чёрная вязь. Это была не просто картинка. Сириус сам нарисовал эскиз на салфетке пять минут назад. Руна Кеназ. Алхимический огонь. Символ знания, очищения и внутренней правды. Или, как он объяснил мастеру, «просто крутая закорючка». Для Сириуса это был акт вандализма над собственной «благородной» кровью. Каждая капля чернил, вбитая под кожу, была плевком в портрет Вальбурги. Она хотела чистоты? Он сделает себя грязным. Она хотела послушания? Он выжжет на себе свободу. Боль была доказательством того, что это тело принадлежит ему. Не Блэкам. Ему. — Готово, — буркнул мастер спустя полчаса, протирая свежую татуировку спиртовой салфеткой. Кожа вокруг покраснела и припухла, но чёрный символ горел на бледной груди Сириуса как знамя. Сириус подошёл к мутному зеркалу. Провёл пальцами рядом с рисунком. — Идеально, — выдохнул он. Мастер повернулся к Джеймсу, меняя иглу. — Ну что, лохматый? Твоя очередь. Садись. Джеймс встал. Адреналин после полёта всё ещё бурлил в крови, требуя продолжения банкета. Он подошёл к креслу, посмотрел на жужжащую машинку, на капельки крови, выступившие на груди Сириуса, на чернильные пятна на салфетках. Он представил, как игла протыкает его кожу. Представил, как навсегда меняет что-то в себе. И замер. Внутри что-то щёлкнуло. Стоп-кран. Джеймс был бунтарём. Он нарушал правила, взрывал туалеты, летал на мотоцикле над маггловской полицией. Но ему не нужно было переписывать себя. Ему не нужно было выжигать своё прошлое, потому что его прошлое не пыталось его сожрать. Он знал, кто он. Джеймс Поттер. Сын Флимонта и Юфимии. Гриффиндорец. Сохатый. Ему не нужны были чернила, чтобы доказать это. — Эй? — окликнул мастер. — Ты садишься или как? Джеймс медленно покачал головой и отступил на шаг. — Нет. Я пас. Сириус, натягивая футболку, резко обернулся. В его глазах мелькнуло разочарование, смешанное с насмешкой. — Серьёзно? — фыркнул он, застёгивая косуху. — Испугался, Поттер? Иголочка слишком острая для твоей нежной шкурки? Джеймс усмехнулся, поправляя очки. Он знал, что Сириус не со зла. Просто сейчас Бродяге нужно было, чтобы весь мир был таким же отчаянным, как он сам. — Дело не в страхе, Бродяга, — Джеймс сунул руки в карманы джинсов. — Просто… Моё тело — это храм. Сириус расхохотался так громко, что перекрыл музыку. — Храм? Твоё тело — это склад сливочного пива и метел, Поттер! — А ещё, — продолжил Джеймс невозмутимо, игнорируя подкол, — оленям клеймо не нужно. Мы и так благородные животные. Нас узнают по рогам, а не по меткам. Сириус посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде смешалось понимание и лёгкая, едва уловимая зависть. Зависть к тому, что у Джеймса была эта роскошь — не воевать с собственной кожей. — Скучный ты, Сохатый, — наконец сказал он, хлопнув друга по плечу. — Ладно, пошли отсюда. Нас ждут великие дела. И рок-н-ролл. 31 декабря 1976 года В спальне Джеймса дрожали стёкла. Винил крутился на проигрывателе, и игла, царапая дорожки, выплёвывала в комнату яростные аккорды Sex Pistols. Джонни Роттен орал о том, что он антихрист, и в этот момент, в этой комнате, заваленной одеждой, пустыми пачками из-под сигарет и обёртками от шоколадных лягушек, это казалось единственной правдой. Сириус швырнул свои парадные ботинки в угол и с остервенением натянул тяжёлые армейские берцы. — Уроды, — выплюнул он, затягивая шнурки так, что побелели костяшки пальцев. — Просто трусливые, лицемерные уроды. Джеймс сидел на краю кровати, вертя в руках два билета. На них стояла дата: 26 декабря 1976 года. Концерт, которого не было. — Они испугались, Бродяга, — тихо сказал он. — После того интервью на телевидении… Половина городов просто закрыла перед ними двери. — Они боятся правды, Сохатый! — Сириус вскочил, пнув воздух. Его глаза метали молнии, и на этот раз это была не весёлая злость, а холодная, взрослая ярость. — Запретили концерт, как будто это преступление. Как будто пара аккордов может разрушить их драгоценную Империю. Хотя… — он криво усмехнулся. — Может, и может. Именно поэтому они и ссут кипятком. Джеймс положил билеты на тумбочку. Картонные прямоугольники выглядели жалко. Памятники несбывшейся мечте. — А может, мы их никогда вживую и не увидим, — сказал он с ноткой неожиданной грусти. Голос Джеймса прозвучал странно тихо на фоне гитарного рева. — Всё запретят к чертям. Сначала концерты, потом слова, потом мысли. Сириус замер. Он посмотрел на друга, и на секунду в комнате повисла тяжесть, не имеющая отношения к музыке. Ощущение того, что мир сужается, сжимает кольцо. Но Блэк не был бы Блэком, если бы позволил унынию взять верх дольше чем на минуту. — Плевать, — вдруг сказал он, отшвыривая волосы с лица. В его глазах снова вспыхнул тот самый опасный огонёк. — К чёрту их запреты. Если они закрывают двери, мы лезем в окна. Он схватил со спинки стула свою косуху и бросил вторую Джеймсу. — Сегодня открывается The Roxy. Я слышал от парней в Сохо. Там будет вся тусовка. Те, кого не пускают в приличные залы. Мы поедем туда и устроим свой собственный концерт. Джеймс поймал куртку. Тяжёлая кожа приятно легла в руки. — The Roxy? — переспросил он, чувствуя, как настроение друга передаётся и ему. — Да. Новый клуб. Никаких правил, никакой цензуры. Только панк-рок и свобода. Одевайся, Сохатый. Мы едем встречать Новый год так, чтобы нам было стыдно вспоминать, но приятно рассказать внукам. Джеймс встал и накинул куртку поверх чёрной футболки с психоделическим портретом Джима Моррисона. Застегнул молнию, скрывая логотип The Doors. Подошёл к зеркалу в полный рост. Из отражения на него смотрел высокий парень в рваных джинсах и косухе. Взъерошенные волосы, очки, чуть кривоватая ухмылка. Он выглядел круто. Он выглядел как рок-звезда, которая только что сошла со сцены после Light My Fire. Но потом Джеймс перевёл взгляд на отражение Сириуса, стоявшего за его плечом. И увидел разницу. У Сириуса этот стиль не был костюмом. Рваная одежда была продолжением его рваной души. В его глазах плескалось настоящее, концентрированное безумие — смесь боли, ярости и жажды жизни. Сириус горел. А Джеймс… Джеймс просто грелся у этого огня. В его глазах, за стёклами очков, всё ещё читалась забота, тепло и та самая правильность, которую не спрячешь ни за какой кожей. Он был бунтарём, потому что это было весело. Сириус был бунтарём, потому что иначе он бы умер. — Ну? — Сириус хлопнул его по плечу, разбивая наваждение. — Ты готов, звезда рок-н-ролла? Джеймс поправил воротник. — Всегда готов. Пока Сириус с грохотом выдвигал ящики комода, пытаясь найти свою зажигалку и попутно создавая в комнате ещё больший хаос, Джеймс присел за заваленный хламом стол. Он отодвинул в сторону гору фантиков от шоколадных лягушек и стопку старых номеров «Пророка». Перед ним лежал небольшой конверт и открытка. Он купил её в обычном маггловском киоске в Лондоне, когда они ходили за сигаретами. На ней не было ни поющих жаб, ни взрывного порошка, ни исчезающих чернил. Только глянцевая картинка: заснеженный лес, олень и лань, чьи рога и шеи были нелепо, но трогательно переплетены нарисованными разноцветными гирляндами. Джеймс макнул перо в чернильницу. Рука на секунду замерла над бумагой. Раньше он бы написал поэму. Или шутку. Или очередное приглашение на свидание с самонадеянной припиской «Твой будущий муж». Сейчас всё это казалось лишним. Глупым шумом, который только мешает услышать главное. Он быстро, не раздумывая, вывел знакомым размашистым почерком: «Счастливого Нового года, Лили. Пусть всё будет хорошо.» И подпись. Без титулов, без прозвищ. Просто: «От Джеймса». Сириус, наконец отыскавший зажигалку в кармане собственной куртки, которую уже успел надеть, обернулся и заметил движение. Он подошел ближе, бесцеремонно заглядывая через плечо друга, пока Джеймс запечатывал конверт. Бродяга уже был в своём «режиме вечеринки» — глаза лихорадочно блестели, энергия била через край, требуя действия, шума, забвения. — Слушай, — начал он, щёлкая крышкой зажигалки. — В «Рокси» будет полно маггловских девчонок. Панк-рок, свобода, никаких школьных правил и мантий… Я найду нам компанию на ночь. Гарантирую. Самые отвязные девчонки Сохо. Джеймс капнул воском на клапан конверта, запечатывая его, и поднялся, чтобы подойти к клетке с сипухой, дремавшей на шкафу. — Я пас, — спокойно ответил он. Сириус закатил глаза и рассмеялся — добродушно, но с той самой едкой, злой ноткой, которая появлялась у него, когда ему самому было паршиво. — Ты всё ещё сохнешь по Эванс? Серьезно, Сохатый? Это уже даже не смешно, это жалко. Джеймс не ответил, привязывая письмо к лапе птицы. Сириус, не встретив сопротивления, продолжил, повышая голос: — Очнись, Джеймс! Она же скучная до зубовного скрежета. Она сейчас, наверное, сидит в своем унылом Коукворте, пьет чай, оттопырив мизинец, и вяжет носки под рождественскую речь Королевы. Она правильная, Джеймс. Она сделает тебя стариком раньше, чем тебе стукнет двадцать. Тебе нужен огонь, а не…библиотека. Джеймс открыл окно, впуская в комнату ледяной воздух. Он знал, что Сириус не хочет обидеть Лили. Бродяга сейчас просто ненавидел всё «правильное» и «серьёзное», потому что его собственная попытка быть серьёзным с Алисой закончилась катастрофой. Ему нужно было обесценить чувства, чтобы они не причиняли боли. Джеймс посмотрел на сову, готовую к полёту, но перед глазами у него стояла совсем другая картина. Он вспомнил Бал. Вспомнил, как Лили вошла в зал в том изумрудном платье, и как ожившие серебряные цветы на подоле мягко сияли в полумраке. Вспомнил их танец под I’m Not in Love. Да, она сказала «как друзья». Она провела эту черту. Но Джеймс помнил её глаза в тот момент. Когда его рука лежала в её ладони, когда они кружились в центре зала, забыв про всех вокруг... Её взгляд не был холодным. И уж точно не был скучным. Её глаза сверкали — тепло, живо, по-настоящему. Там была искра, которую не спрячешь за словами о дружбе. И ради этой искры он готов был терпеть любые насмешки. — Лети, — шепнул он сове, и та, ухнув, мягко выскользнула в ночь, унося его послание в сторону заснеженного севера. Затем он повернулся к другу, поправляя воротник косухи. Лицо его было спокойным, почти безмятежным, что только сильнее контрастировало с взвинченным состоянием Сириуса. — Просто не хочу, Бродяга. И вообще, слышала бы тебя твоя мать — «маггловские девчонки». — Он рассмеялся. Сириус фыркнул, проверяя прическу в зеркале и стряхивая с себя остатки тяжёлого разговора. — Моя мать умерла бы от инфаркта, просто увидев мои джинсы, Джеймс. В этом и цель. Сова Джеймса, белое пятно в темноте, растворилась в зимнем небе, унося короткое поздравление в Коукворт. Джеймс закрыл окно и повернулся к комнате. Адреналин бурлил в крови, смешиваясь с предвкушением. Сегодняшняя ночь обещала стать легендарной — или, по крайней мере, такой, о которой они будут молчать до конца жизни. Sex Pistols продолжали надрываться из динамиков, заполняя пространство агрессивным ритмом, от которого хотелось крушить стены. — Ну что, выдвигаемся? — крикнул Сириус, проверяя, на месте ли палочка во внутреннем кармане косухи. — «Рокси» не ждёт! Джеймс кивнул, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. — Погнали. В этот момент в дверь постучали. Стук был настойчивым, но не громким — он странно диссонировал с панковским хаосом, царившим в спальне. Джеймс взмахнул палочкой, и Джонни Роттен поперхнулся на полуслове. Музыка стихла, оставив после себя звон в ушах. Дверь открылась, и на пороге появилась Юфимия Поттер. Парни замерли. Они ожидали чего угодно — нотаций по поводу громкой музыки, удивлённого взгляда на их рваные джинсы или вопроса, почему от них пахнет маггловским табаком. Но Юфимия даже не посмотрела на их одежду. На её лице, обычно излучавшем спокойствие и тепло, застыло выражение глубокой тревоги. В руках она держала конверт из плотного, дешёвого пергамента. — Мальчики… — начала она, и её голос прозвучал тише обычного. — Простите, что прерываю. Джеймс шагнул навстречу, чувствуя, как веселье начинает медленно испаряться, уступая место холодному предчувствию. — Что случилось, мам? — Пришла сова, — сказала она, глядя на конверт. — Очень странно, в канун Нового года. Это от миссис Петтигрю. Сириус, стоявший у зеркала, резко обернулся. Его ухмылка дрогнула и сползла, как плохо приклеенная маска. — От мамы Питера? — переспросил Джеймс, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Да, — Юфимия протянула письмо сыну. — Она очень вежливая женщина. Она… она спрашивает, не забыл ли Питер свои тёплые вещи. Пишет, что передала их с собой, но волнуется, достаточно ли они греют. И благодарит нас. — Благодарит? — голос Сириуса стал хриплым. — За что? Юфимия подняла на него растерянный взгляд. — За то, что мы приютили его на все каникулы, Сириус. Она пишет: «Спасибо, что позволили Питеру остаться у вас на Рождество, я знаю, как ему весело с Джеймсом». Джеймс выхватил письмо из рук матери. Буквы прыгали перед глазами, но смысл доходил до сознания с безжалостной ясностью. «…надеюсь, он не слишком вас стесняет…» «…передавайте ему привет и скажите, чтобы надевал шарф…» Джеймс поднял глаза на мать. Кровь отхлынула от его лица. — Мам… — произнёс он, и собственный голос показался ему чужим. Юфимия нахмурилась, всё ещё не понимая. — Мы думали он уехал домой, — тихо сказал Сириус. Он подошёл ближе, и в его глазах, где минуту назад плескалось безумие вечеринки, теперь стоял ледяной ужас. — Он оставил записку. «Вернусь к полнолунию». Мы думали, он уехал к ней. — А она думает, что он здесь, — закончил Джеймс. В комнате повисла тишина, страшнее любого крика. Открытка для Лили улетела в одну сторону. Письмо от миссис Петтигрю пришло с другой. А посередине была пустота. Питера не было дома. Питера не было у Поттеров. Его не было нигде уже двенадцать дней. Джеймс посмотрел на Сириуса. Взгляд Бродяги метался по комнате, словно он пытался найти объяснение, которое всё исправит. Шутку. Розыгрыш. Ошибку. Но ошибки не было. Джеймс сжал пергамент в кулаке, сминая аккуратный почерк матери Питера. Билеты в «Рокси», планы на ночь, панк-рок, бунт — всё это рухнуло, рассыпалось в прах. — Где он? — прошептал Джеймс, глядя в расширенные зрачки друга. — Где Питер, чёрт возьми?