Мародёры: Три Тишины

24 декабря 1976 года Сириус задержался у Андромеды гораздо дольше, чем собирался изначально. Начиная с девятнадцатого декабря, он почти не выходил из её теплого, суматошного дома. Там всегда пахло свежим хлебом и молоком, отовсюду слышался тонкий смех Доры, которая хвостиком таскала за ним свои игрушки, как будто он снова был для кого-то просто старшим братом. Вечерами они сидели втроём за небольшим кухонным столом — Андромеда с книгой, Тед с маггловской газетой, а он с бутылкой сливочного пива — и впервые за долгие, тяжелые годы Сириус чувствовал: вот это и есть настоящая семья. Это простое, земное тепло, без бесконечных испытаний на прочность и проклятых кровных ожиданий. Но он прекрасно знал: всё это не навсегда. Ещё в своём первом сухом письме мать предельно ясно дала понять: рождественский ужин обязателен. Его возвращение на площадь Гриммо, 12, в Лондон, было предрешено. И вот, в канун Рождества, он стоял на их парадном пороге. Грязный городской снег глухо хрустел под сапогами, воздух был резким и колючим. Фамильный дом Блэков мрачно возвышался перед ним, будто сам смотрел на непутевого наследника сверху вниз, презрительно и властно. Тёмный камень фасада, наглухо закрытые зелёные ставни, массивная железная дверь со змеиным гербом — всё здесь с невидимой силой тянуло его обратно в цепи. Сириус глубоко, до боли в ребрах вдохнул, сжал кулак в кармане пальто и толкнул дверь. Внутри его встретил слепящий блеск свечей и удушливый запах плавящегося воска. Портреты в коридоре синхронно повернули головы и зашипели в унисон: — Вернулся… блудный сын вернулся… На секунду Сириусу показалось, что эти нарисованные лица злорадно улыбаются. Он сделал несколько шагов по темному паркету и замер. Воздух здесь был тяжелым, стерильно чистым, с тошнотворным привкусом палёного ладана и сухих трав, которыми Вальбурга любила окуривать комнаты. Стены этого дома тяжело дышали прошлым и его собственным детством. Сколько бы он ни убеждал себя в том, что искренне ненавидит это место, он всё равно наизусть знал каждый скрип этих половиц, каждую трещину на дубовых перилах, каждое пятно на парадных коврах. Здесь он вырос. Здесь он спал и просыпался в соседней комнате с Регулусом, когда они были ещё детьми, и шептал младшему брату в темноте истории о великих приключениях, которых в их жизни на самом деле никогда не было. Регулус ещё не потерян окончательно. Эта мысль, упорная и живучая, снова вернулась в голову, как назло. Сириус отчаянно цеплялся за неё все эти долгие месяцы. Даже тогда, когда видел, как брат всё чаще отмалчивается, когда стоял рядом с ним у гобелена наказаний, когда слышал чужие, надменные интонации в его голосе. Всё равно надеялся: его ещё можно вытащить. Ещё не поздно. И всё же мимолетное воспоминание о сегодняшнем, светлом утре вызывало ноющее чувство где-то под ребрами. Андромеда, заботливо завязывая Доре шарфик перед прогулкой, спросила его в последний раз: — Ты уверен, что хочешь туда идти? Сириус, если останешься с нами — никто из нас тебя не осудит. Он тогда только криво хмыкнул в ответ, но её тревожный взгляд долго не отпускал. Не осуждающий, не жалостливый, а именно тревожный — будто она знала об их семье нечто большее, чем была готова сказать вслух. И вот он здесь. В доме, который был для него тюрьмой и всё же продолжал значить слишком много. В логове, где каждый древний предмет интерьера кричал о «чистоте крови», но под этими криками по-прежнему слышалось и его собственное, украденное прошлое. «Может, ещё не поздно. Может, Регулус просто молчит, потому что боится их всех. Может…» Он миновал пару лестничных пролётов и почти на автомате, повинуясь старой привычке, свернул влево — в свою спальню. Дверь поддалась с глухим, протестующим скрипом, будто не открывалась годами. Внутри пахло застоявшейся пылью и старым, сухим деревом. Кровать была застелена пугающе идеально, словно в этой холодной комнате никто и никогда не жил. Ни единого следа его детства — кроме глубокой царапины на ножке письменного стола и чудом уцелевшего, потускневшего постера с «Гарпиями из Холихеда», который он когда-то намертво приклеил заклятием. Сириус медленно обвёл взглядом голые стены. Здесь он когда-то корявым почерком писал свои самые первые письма Джеймсу. Здесь он до слез смеялся вместе с Регулусом, когда тот ещё был просто его младшим братом, а не чьей-то послушной марионеткой. Здесь же — кричал в подушку от бессильной злости, когда мать швыряла в него оскорблениями, которые были острее любого Непростительного заклятия. Он провёл ладонью по стылому подоконнику — серая пыль толстым слоем прилипла к пальцам. В комнате стояло гнетущее ощущение остановившегося времени, как в запечатанной гробнице. Воздух был тяжёлый, спертый, будто сами стены давно разучились дышать. Тяжелый платяной шкаф угрожающе скрипнул от малейшего движения, зеркало помутнело, и даже в самый солнечный летний день здесь наверняка было бы темно. Сириус прошелся равнодушным взглядом по знакомым углам. Ни былого уюта, ни тепла — только холодная, выпотрошенная скорлупа. Когда-то эта спальня принадлежала ему, теперь же она казалась абсолютно чужой, как безликий гостиничный номер после поспешного отъезда. Он сел на край идеально застеленной кровати, провёл ладонью по гладкому покрывалу и вдруг ощутил странное, освобождающее равнодушие. В детстве он яростно ненавидел эти стены, а теперь они даже ненависти в нём не вызывали. Только пустоту. Он встал и вышел в коридор, намеренно оставив дверь приоткрытой. В этот момент из-за угла появился Регулус — безупречно одетый в строгую чёрную мантию с тонкой серебряной вышивкой. Волосы идеально приглажены, на лице — застывшая, напряжённая вежливость. — Готов? — бросил брат ровно, будто речь шла о совместном походе на нудный урок. — Всегда, — фыркнул Сириус. — Особенно к празднику рабства. Уголок губ у Регулуса едва заметно дрогнул, но он ничего не ответил. В этот момент из-под лестницы высунулась крошечная, уродливая морщинистая морда Кикимера. Домовой эльф согнулся в три погибели, почти касаясь носом паркета, и тоненько, противно завизжал: — Господа уже ждут! Господа нетерпеливы, господа велели поспешать! — Спасибо за напоминание, — презрительно отрезал Сириус, даже не удостоив эльфа взглядом. Братья начали спускаться по широкой лестнице бок о бок. Тяжелое молчание тянулось между ними, как натянутая верёвка. Внизу, в холле, их уже встречала Вальбурга Блэк. Она стояла у самого подножия лестницы так властно, будто сама являлась её вершиной. Высокая, в роскошной мантии цвета воронова крыла, густо расшитой серебряными руническими узорами, она напоминала живой, дышащий гобелен — продолжение этих древних стен, родовой герб, сошедший с потемневшего полотна. На её груди тускло сверкала тяжелая брошь с крупным чёрным камнем, а тонкие пальцы с безупречно острыми ногтями властно покоились на резной спинке лестницы, словно на скипетре. В её аристократическом лице не было ни капли тепла, ни тени материнского приветствия. Тонкие губы плотно сжаты в брезгливую линию, глаза — стальные, холодные, смотрели так, словно прожигали насквозь. Она слегка, благосклонно склонила голову, отпуская Регулуса в зал — сухое движение, в котором чувствовалась лишь многолетняя привычка отдавать приказы, а не проявлять заботу. А затем она медленно подняла взгляд на старшего сына. Сириус давно перерос её на полголовы, но это не имело никакого значения. Она смотрела на него так, словно возвышалась над ним целой каменной башней. В её лице не было открытого гнева — только ледяное, абсолютное презрение и непоколебимая уверенность в своём превосходстве. Воздух вокруг них словно стал в два раза плотнее. — Явился, — голос Вальбурги прозвучал отрывисто, сухо и хлестко, как удар кнута. — Надеюсь, сегодня ты хотя бы попытаешься не опозорить нашу фамилию. Сиди прямо. Говори поменьше. И помни: каждый твой жест за этим столом будет под прицелом. Она сделала один плавный шаг ближе, брезгливо скользнула по нему взглядом снизу вверх и добавила: — И ни слова о Фортескью. Сириус застыл. Внутри всё сжалось от короткого, режущего удара. Будто кто-то внезапно сжал его живое сердце ледяной костлявой рукой. Алиса. Мать произнесла эту фамилию с таким змеиным равнодушием, как будто имя живого человека было лишь грязным, досадным пятном на её идеальной скатерти. Он не сдвинулся с места, не сказал ни единого слова, только до скрипа сжал челюсти, физически чувствуя, как бешено застучала кровь в висках. Он выдержал её тяжелый взгляд, не моргнув, но внутри него всё свернулось в яркую, болезненную пульсирующую точку. Вальбурга чуть склонила голову набок, и на её губах появилась холодная, торжествующая усмешка. — Что, думал, я об этом не узнаю? — её тон был почти ленивым. — Это совершенно неважно. Просто держи свой язык за зубами. Не опозорься перед гостями. Он ничего не ответил. Просто коротко кивнул ей — резким, отрывистым, почти солдатским движением, словно этим формальным кивком навсегда отбрасывал и её ядовитые слова, и её власть над собой. И, не дожидаясь её разрешения, решительно шагнул мимо матери в парадный зал. Гостиная встретила Сириуса ослепительным блеском. Казалось, свет сотен парящих свечей не столько освещал комнату, сколько намеренно подчеркивал густой мрак по углам. Огромный чёрный мраморный камин был богато затянут зелёными лентами и серебряными гирляндами; огонь в нём горел неестественно ровно, без единого треска, слишком послушно, словно и ему здесь приказали не высовываться. Длинный дубовый стол тянулся почти до противоположной стены, накрытый безупречно белоснежной скатертью, густо усыпанный тяжелым хрусталём и до блеска полированным фамильным серебром. На тонких краях кубков искусно отражались змеиные узоры — каждая металлическая рептилия вилась так реалистично, будто была готова ожить и укусить. По стенам зала висели древние гобелены: само древо семьи Блэков, жестокие сцены из старых войн за «чистоту крови», портреты мертвых предков с одинаково надменными, застывшими лицами. Их нарисованные взгляды будто сливались в один, давящий, смотрящий сверху вниз — точно так же, как только что смотрела Вальбурга на лестнице. Воздух здесь был плотным, густым от пряных чар и дорогого вина, и в нём витало стойкое ощущение не семейного праздника, а тяжелого, обязательного ритуала. В этой комнате категорически нельзя было быть самим собой. Здесь каждый сделанный вдох жестко напоминал о нерушимых правилах рода. Сириус сделал тяжелый шаг вперёд. Каждый стул, каждая горящая свеча, каждый холодный взгляд предков словно кричали ему в лицо: «Ты здесь чужой». У дальней стены, в самом центре, разместились Розье. Их появление на любом приеме всегда было демонстрацией силы — не просто семьи, а целой династии. Мужчины этого рода держались подчеркнуто прямо, плечи развёрнуты, словно они стояли в строю; женщины — холодны и неподвижны, будто высечены из светлого мрамора. В их выверенных позах не было ни грамма усталости, ни капли тепла: одни лишь идеальные линии, полностью подчинённые железной дисциплине их рода. Беллатрикс Розье — для одних Трикс, для других смертельная угроза — сидела рядом с Регулусом. Сегодня её длинные, прямые темные волосы были строго собраны в два гладких пучка, резко подчёркивающих острый овал её хищного лица. В этой сдержанной, почти аскетичной причёске она выглядела ещё опаснее и строже, чем обычно: словно сама идея тотального контроля нашла в ней своё идеальное воплощение. Она почти не смотрела в сторону вошедшего Сириуса — ей это было и не нужно. В каждом её небрежном движении чувствовалась триумфальная, сытая уверенность: локоть чуть вынесен вперёд, тонкие пальцы лениво касаются ножки бокала, подбородок высоко приподнят. Казалось, сам этот вечер уже играет исключительно по её правилам. Регулус сидел прямо рядом с ней — неподвижный, собранный, будто дорогая фарфоровая статуя, которую только что выставили в зале напоказ. Он не отводил взгляда вниз, но и не осмеливался встретиться глазами со старшим братом. Между ним и Беллатрикс не было никаких лишних жестов, но в воздухе висело тяжелое, молчаливое согласие: все присутствующие здесь уже считали их парой. Для Сириуса этот вид был физически невыносим. Регулус рядом с Трикс выглядел не как пленник обстоятельств, не как жертва — а как органичная часть их застолья, их страшного, правильного мира. Чуть поодаль, ближе к середине длинного стола, расположились Кэрроу. Родители сидели бок о бок — строгая мать с лицом, натянутым словно восковая маска, и отец с тяжёлым, тупым, каменным взглядом. В их скованных позах читалась выученная, искусственная надменность: они явно гордились самим фактом своего присутствия за этим столом и изо всех сил старались держаться наравне с аристократами Розье. Алекто сидела рядом с родителями, прямая, как палка, будто выставленная на продажу. Её парадное платье глубокого изумрудного цвета с обильной серебряной вышивкой змей прямо подчеркивало её нынешнюю роль: юная, не слишком умная, но уже готовая стать покорной частью чужого, более сильного рода. В каждом её угловатом движении сквозило глупое самодовольство. Её цепкий взгляд медленно скользил по залу, задерживался на каждом лице, словно она уже примеряла на себя новую, желанную роль леди Блэк. Амикус же был её полной противоположностью: небрежный, развязный, почти развалившийся на антикварном стуле, с мерзкой ухмылкой, которая то и дело обращалась прямо к Сириусу. Он явно наслаждался моментом, словно вся эта сложная сцена была устроена исключительно ради его садистского удовольствия. В нём не было той холодной, пугающей гордости, как у Розье, — только грубая, неприкрытая насмешка и постоянная готовность ужалить исподтишка. Сириус видел, как его мать, занявшая место во главе стола, то и дело бросает на детей Кэрроу одобрительные, оценивающие взгляды. Их родители сидели чинно, выказывая ровное уважение хозяйке, но настоящим центром внимания Блэков были именно их дети. Семья Кэрроу была нужна Вальбурге: Амикус — как тупой, но верный союзник, Алекто — как связующая ниточка для династии. А он сам, Сириус, — по их безумному плану должен был стать послушной частью этой омерзительной игры. Вальбурга восседала во главе стола так, словно это был её личный трон. Она сидела идеально прямо, и даже то, как были сложены её руки, казалось частью тщательно отрепетированной позы. Ни один её жест не был случайным: лёгкий, снисходительный наклон головы — знак королевского одобрения, тонкое, почти хищное движение пальцев по хрустальной ножке бокала — немое предупреждение. Она не повышала голоса, но каждый присутствующий за столом ловил её малейшее движение. Орион, сидевший на другом конце, напротив, почти не говорил. Его блеклая фигура казалась лишь покорной тенью рядом с её абсолютной властью. Он ел неторопливо, не отрывая тяжелого взгляда от тарелки, но в этой сдержанности не было слабости забитого мужа. Скорее — холодное, железобетонное согласие. Безмолвная поддержка. Он был тем, кто никогда не спорит и не вмешивается: молчаливое присутствие, подтверждающее, что в доме Блэков всё идёт именно так, как нужно. Сириус видел эту отвратительную сцену как на ладони: мать — это голос и железная хватка рода, а отец — немой, трусливый страж, оправдывающий любые её решения. Вместе они создавали монолитный образ непоколебимой власти, в которой для него, Сириуса, больше не оставалось ни дюйма свободного места. Когда все гости расселись, гул голосов мгновенно стих. Вальбурга плавно поднялась из-за стола, её тяжелая мантия зашуршала в тишине, как крылья стервятника. Ей не нужны были жесты, чтобы привлечь к себе внимание — само её присутствие физически вытягивало из комнаты любые посторонние звуки. — Мы все прекрасно знаем, зачем собрались здесь сегодня, — начала она, и голос её прозвучал резко и чётко, разрезая воздух. — В этот вечер мы чтим то, что всегда было главной опорой и гордостью рода Блэков. Нашу кровь. Нашу древнюю историю. Наше неоспоримое право. Она грациозно подняла бокал, и пламя в камине словно по приказу вспыхнуло ярче, кроваво отражаясь в серебряных гранях. — В мире, где с каждым днём, к сожалению, становится всё больше предателей и грязнокровок, мы остаёмся несокрушимыми. Мы — истинные хранители чистоты, мы — наследники великой силы. И сегодня мы укрепляем наше наследие новыми, достойными союзами. Её ледяной взгляд скользнул по лицам гостей — на какую-то долю секунды задержался на Сириусе, а затем двинулся дальше, будто его вовсе не существовало. — Так поднимем же бокалы за тех, кто продолжит славу наших Домов. За новые крепкие семьи, что в скором времени свяжутся узами крови. За тех, кто четко знает своё место в этом мире и гордо несёт своё имя. Серебряный, мелодичный звон бокалов разнёсся по залу, и все присутствующие разом сделали первый глоток. — Первая честь сегодняшнего вечера принадлежит моему старшему сыну, — сухо произнесла Вальбурга. Она даже не удостоила его имени — только безликое «сын». — Союз с достойнейшей семьёй Кэрроу окончательно укрепит наши связи и станет надежным залогом будущего. Она сделала театральную паузу, бокал в её руке чуть качнулся, и тонкие губы изогнулись в подобии улыбки: — Ибо лишь такая сильная невеста сможет удержать в узде моего старшего. Любой другой девице на её месте просто не хватило бы ни терпения, ни породы. По залу прокатился сухой, одобрительный смех, кто-то из дядюшек даже довольно хлопнул ладонью по столу. Алекто чуть склонила голову, но её самодовольная улыбка сверкнула так ярко, будто она уже на правах хозяйки сидела во главе этого стола. Рядом Амикус скривил губы в мерзкой ухмылке, принимая шутку Вальбурги как личную похвалу их семье. Сириус не выдержал. Он коротко, презрительно фыркнул, сдвинул свой бокал к краю стола и лениво приподнял его, словно в насмешливом тосте. Его взгляд скользнул по ликующим Алекто и Амикусу, и уголки губ дергнулись. — Жених у неё уже давно есть, придурки, — пробормотал он себе под нос, тихо, почти неслышно. Эти слова почти полностью утонули в серебряном звоне бокалов, но Амикус всё же услышал и метнул на него быстрый, злобный взгляд. Сириус с вызовом сделал глоток вина, даже не пытаясь скрыть издевательскую усмешку. Вальбурга дождалась, пока смех стихнет, и снова властно подняла руку. — Но и это ещё не всё, — её голос стал на тон торжественнее. — Сегодня мы празднуем двойную радость. Мой младший сын, Регулус Арктур Блэк, на деле доказал свою абсолютную преданность нашему роду и тем великим идеалам, за которые мы все стоим. Его она назвала по имени. С гордостью. В зале прошел гул искреннего одобрения, и все взгляды разом обратились к младшему Блэку. Регулус медленно поднял глаза и, к неподдельному ужасу Сириуса, улыбнулся. Чётко, сдержанно, без малейшей тени колебания или страха. Он чуть повернул голову к сидящей рядом Беллатрикс, и та ответила ему точно таким же хищным движением, словно они репетировали эту мизансцену неделями. Вместе они смотрелись пугающе безупречно: пара, идеально достойная друг друга, вписанная в этот темный вечер, как в старинную картину. Сириус смотрел на брата и отказывался верить своим глазам. Мальчишка, которого он привык видеть напуганным, зажатым, вечно прячущимся по углам, теперь сидел с идеально ровной осанкой и улыбался — для этой толпы фанатиков, для Трикс. И никто в этом зале, кроме самого Сириуса, не видел в этом красивом, улыбчивом лице абсолютной, мертвой пустоты. На какую-то жалкую секунду у него мелькнула надежда: «Может, это просто маска? Очередная роль, чтобы выжить?» Но чем дольше он вглядывался в лицо брата, тем яснее и страшнее становилось понимание. Регулус больше не сопротивлялся. Он сдался. Он идеально вписался в их рамки. Он уже был плотью от плоти этого застолья. Вечер тянулся невыносимо, вязко, как патока. Серебряные бокалы то и дело со звоном сходились над столом, сытый смех разрезал спертый воздух резкими вспышками. Амикус Кэрроу, вальяжно развалившись на стуле, постоянно над чем-то гнусно фыркал — то над высокопарной речью одного из подвыпивших дядюшек, то над неловкостью какого-то дальнего кузена, то просто для того, чтобы лишний раз напомнить всем о своём значительном присутствии. Его короткие, лающие смешки звучали громче, чем следовало, и раздражали Сириуса сильнее, чем любые открытые оскорбления. Сириус сидел, нервно покручивая ножку бокала в пальцах, и всё пытался поймать взгляд брата. Один раз он даже наклонился ближе через стол и, когда Трикс на миг отвлеклась на слугу, быстро пробормотал: — Ну что, малыш, теперь у нас в семье появилась настоящая королева змей. Смотри, чтобы ночью во сне не укусила. Регулус ничего не ответил. Только уголок его рта едва заметно дрогнул — не то в подобии улыбки, не то в нервном, болезненном тике. Он тут же снова выпрямил спину, сделал глоток терпкого вина и перевел преданный взгляд на Беллатрикс. Сириус обреченно откинулся на спинку стула. Пропасть между ними сейчас ощущалась отчётливее и глубже, чем когда-либо в жизни. После второго тоста домашние эльфы бесшумными тенями заскользили по залу, проворно убирая лишние блюда и расчищая просторное место в самом центре. Музыка невидимого оркестра зазвучала мягче, и первые пары плавно поднялись из-за стола. — Танцы, — сухо, как приговор, объявила Вальбурга, словно речь шла не о праздничном веселье, а об отбывании тяжкой воинской повинности. Трикс первой, с королевской грацией, протянула руку Регулусу. Он мгновенно встал, слегка, почтительно поклонился и уверенно повёл её к середине зала. Их скользящие движения были безукоризненно выверены, вежливые улыбки — точны, как по нотам. Со стороны это смотрелось так, будто они уже много лет подряд танцуют вместе на подобных приемах. Алекто, вся сияющая от предвкушения, требовательно склонила голову к Сириусу, нетерпеливо напоминая ему о его обязанностях жениха. Он поднялся крайне неохотно, бросив на неё самую кривую и презрительную усмешку из своего арсенала, но всё же формально подал руку. За их спинами тут же раздался издевательский смешок Амикуса — резкий, нарочито громкий, с каким-то показным, садистским удовольствием. Музыка текла плавно, но деловые разговоры за столом и не думали смолкать. Вальбурга оживленно переговаривалась со старшими Розье и Кэрроу, придирчиво обсуждая тона свадебных тканей и даты, словно речь шла о банальном расписании осенней охоты. — Следующей осенью, в День всех святых, — безапелляционно заявила мать. — Это будет поистине достойный день для такой великой свадьбы. — А может, чего тянуть и ждать? — возразил кто-то из дальних, смелых кузенов. — Молодые уже вполне созрели и готовы. Весна — лучший сезон для начала. Март — и всё решено. По залу снова пронёсся гул пьяного одобрения, смех, звон хрусталя. Трикс и Регулус продолжали плавно кружиться в центре, улыбаясь так, словно это и вправду их праздник. Сириус, механически ведя Алекту в шаге от них, видел всё это и физически чувствовал, как могильный холод внутри него становится сильнее и крепче любого вина. Алекто двигалась в танце идеально — плавно, уверенно, будто этот вальс был неотъемлемой частью её воспитания, такой же обязательной дисциплиной, как уроки зельеварения. Но в её выверенной, холодной грации не было ни капли живого тепла. Каждое её движение было отточенным, как у заводной куклы, каждое касание к его плечу — нарочито чужим и собственническим. Сириус чувствовал, как её жесткие пальцы сжимают его ладонь чуть сильнее, чем это было нужно по этикету. И делала она это вовсе не из нежности, а из примитивного желания показать свою власть. Через её плечо он заметил, как Амикус не отрываясь следит за ними от стола. Взгляд Кэрроу был откровенно хищным, почти вожделеющим, а мерзкая улыбка так и не сходила с его лица. Он смотрел не на свою сестру, он смотрел прямо на Сириуса — будто сам этот унизительный танец был брошенным вызовом, который доставлял Амикусу извращенное удовольствие. Алекто неожиданно подалась вперед, и её ярко накрашенные губы почти коснулись его уха. Её шёпот был холодным и скользким, как чешуя змеи: — Можешь расслабиться, Блэк. Я справлюсь гораздо лучше, чем та грязная девчонка Фортескью. Сириус конвульсивно дернулся, но титаническим усилием воли удержал себя на месте. Вино, тягучая музыка, сытый смех стервятников вокруг — всё мгновенно смешалось в голове в кровавую кашу, а эта брошенная фраза кольнула его больнее любого лезвия. Алекто чуть отстранилась с ледяной, торжествующей улыбкой, будто только что сделала ему изысканный комплимент. Её маленькие глаза азартно блеснули, и он понял: она наслаждается своей безнаказанностью. Музыка резко ускорилась, и фигура танца потребовала поддержки. Сириус жестко подхватил Алекту за талию и наклонил её вниз — слишком резко, слишком грубо, так, что она едва удержала на лице своё безупречное выражение высокомерия. Когда она, задыхаясь от возмущения, поднялась обратно, он притянул её к себе гораздо ближе, чем того требовали правила приличия, а его пальцы намеренно, до хруста сжали её ладонь. — Запомни раз и навсегда, дрянь, — прошипел он ей прямо в лицо голосом, от которого не осталось ни тени привычной насмешки. — Ты никогда не будешь даже вполовину лучше, чем она. Он брезгливо, словно от ядовитой жабы, отстранился от неё, издевательски склонил голову в безупречном, низком аристократическом поклоне и тут же разжал хватку. Алекто так и осталась стоять посреди круга в одиночестве. Её лицо пыталось оставаться холодным, но накрашенные уголки губ жалко дрогнули, и на миг сквозь эту идеальную маску чистокровной леди прорезалась настоящая гримаса — злая, перекошенная от унижения, обнажающая всё то уродство, что она так старательно прятала. А Сириус уже шел обратно к столу, даже не оборачиваясь на неё. Жужжащий шёпот и звон бокалов ещё не успели стихнуть после танцевальной паузы, когда над залом внезапно раздался новый голос. — Но разве мы можем завершить этот прекрасный вечер без главного, по-настоящему стоящего тоста? — Амикус с шумом встал со своего места, блеснув мелкими зубами в широкой ухмылке. Его резкий голос прорезал шум зала, и разговоры за столом постепенно смолкли. — Сегодня мы чествуем не только грядущие брачные союзы, — пафосно продолжил Кэрроу. — Мы чествуем то единственное, ради чего мы все вообще живём на этом свете. Чистую, магическую кровь, что течёт в наших жилах. Наши великие семьи, что веками несокрушимо стояли против грязи, магглов и предательства. Наш долг и нашу общую силу. Трикс тут же грациозно поднялась следом за ним. Её осанка была безупречна, а безумный взгляд фанатично сверкал в полумраке. — И мы чествуем того, кто дал нам истинную цель. Того, кто наконец-то напомнил магическому миру о его настоящей природе, — Беллатрикс высоко подняла свой бокал, её голос зазвенел от религиозного восторга. — За нашего Лорда! За его железную волю, что ведёт всех нас сквозь тьму. За кровь, которая делает нас избранными! Бокалы по всему столу синхронно взлетели вверх. Радостный звон тяжелого серебра заглушил всё вокруг. — И потому, — вновь властно заговорил Амикус, перекрывая шум, — сегодня мы отмечаем не только семейный праздник. Сегодня мы отмечаем истинный союз крови и абсолютной верности. Он по-хозяйски положил тяжелую руку на плечо сидящего Регулуса, резко, без предупреждения дёрнул дорогую ткань мантии брата и грубо закатал рукав его рубашки до самого локтя. На тонкой, аристократически белой коже предплечья уродливо и контрастно вспыхнула выжженная тёмная печать. Змея, выползающая из черепа. — Регулус Арктур Блэк! — торжественно провозгласил Амикус на весь зал. — Отныне он среди нас. Навсегда верный нашему общему делу. Верный нашему Лорду. Огромный зал замер на одно-единственное, ошеломленное дыхание. А потом шум обрушился на стены с удвоенной, чудовищной силой: восторженные возгласы, аплодисменты, пьяные поздравления. Кто-то на другом конце стола истошно крикнул «Слава!», кубки со звоном ударялись друг о друга, проливая вино. Сириус стоял у своего стула и не моргая смотрел, как его младший брат покорно, с легкой улыбкой кивает в ответ на эти страшные слова, как он с благодарностью смотрит на сияющую Трикс. Сириус физически чувствовал, как в висках закипает кровь, стуча так бешено, будто она прямо сейчас была готова прорвать кожу и хлынуть наружу. Сириус резко вскочил на ноги. Его тяжелый дубовый стул с жутким грохотом отлетел назад, с силой ударившись об пол и на мгновение заглушая всеобщее ликование. Он смотрел прямо в лицо Регулусу. Долго. Пристально. Так, будто отчаянно пытался вырвать из этих серых глаз хоть крошечную искру их общего прошлого, хоть каплю сомнения. Но там не было абсолютно ничего. Ни животного страха, ни сожаления, только пустая, мертвая маска преданного слуги. Для Сириуса его брат умер именно в этот миг. Он со всей силы, наотмашь ударил ладонями по столешнице. Тяжелое фамильное серебро подпрыгнуло, бокалы жалобно зазвенели, и красное вино кровавыми пятнами расплескалось по идеальной белой скатерти. Он пнул резной край стола тяжелым сапогом — по притихшему залу прокатился глухой гул, ложки и вилки загрохотали, один из кубков с жалобным звоном упал и покатился по мраморному полу. Сириус схватил свой полный бокал и с яростью швырнул его в сторону камина. Дорогой хрусталь с треском разлетелся на сотни осколков о каменную кладку, а вино брызнуло по плитам, словно свежая кровь. — Вы все здесь друг друга стоите! — его сорванный голос лезвием прорезал тишину зала. — Убийцы, лжецы и жалкие трусы! Прячетесь за своими гнилыми сказками о чистоте крови, искренне веря, будто это делает вас сильнее. А на деле — вы просто кучка жалких, клейменых рабов! Его пылающий яростью взгляд метнулся к отцу и намертво задержался на нём. — А ты — самый жалкий из всех собравшихся, — с отвращением процедил Сириус прямо в бледное лицо Ориона. — Сидишь тут всю жизнь, молча опустив глаза в тарелку, позволяя этой сумасшедшей командовать и ломать нас. Всю жизнь — просто немая, трусливая тень, которая в итоге позволила вырастить ещё одну точно такую же! Он бешеным рывком сорвал с пальца тяжелый серебряный перстень с гербом Дома Блэков и с силой швырнул его прямо на стол. Металл звонко звякнул о хрусталь, покатился по скатерти и замер прямо между парадными блюдами. Сириус выпрямился во весь рост. Воздух обжигал грудь с каждым вдохом. — Запомните, — каждое его слово рвалось наружу, как удар плети. — Я больше не Блэк. И больше никогда им не буду. Он физически почувствовал, как глубоко внутри него что-то окончательно рвётся. Это произошло не с громом и молниями — это случилось тихо, но очень отчётливо. Сухой щелчок. Самая последняя, тонкая нить, связывавшая его с этим проклятым домом и этими людьми, исчезла навсегда. В груди стало абсолютно пусто. И удивительно, кристально легко. Ошеломленная тишина держалась недолго. А потом зал буквально разорвался: кто-то возмущенно закричал, Амикус дико захохотал, со всех сторон посыпались проклятья и оскорбления, звон бьющейся посуды смешался с воплями предков на портретах. Голоса сливались в отвратительную, звериную какофонию. Но для самого Сириуса весь этот хаос мгновенно стал лишь далёким, неважным гулом. Звуки проникали в сознание так, будто он провалился глубоко под толщу воды. Он больше не был частью этого стола, этого безумного дома, этого грязного шума. Он резко развернулся и пошёл к выходу, даже не думая ускорять шаг. Каждый стук его каблуков по паркету звучал для него сейчас отчётливее и громче, чем все их яростные вопли. Проходя мимо вскочившего Амикуса, Сириус задел его совершенно нарочно — плечо в плечо, грубо, с такой невероятной силой, что Кэрроу покачнулся и едва не рухнул на пол. Сириус на долю секунды наклонился к его лицу и с ледяной ненавистью процедил сквозь зубы: — На своей уродливой сестричке можешь жениться сам, ублюдок. Амикус взвился на месте, его лицо исказила уродливая гримаса животной ярости. Он уже рванулся вперёд, выхватывая палочку, но старший Кэрроу вовремя схватил сына за локоть, силой удерживая на месте, и лишь бессильное шипение сорвалось с губ Амикуса. Сириус даже не обернулся проверить, ударят ли его в спину. Его взгляд в последний раз скользнул по фигуре Регулуса. Тот так и сидел на своём стуле, словно прибитый гвоздями, и упрямо, до побелевших костяшек сжимая скатерть, не поднимал глаз. Даже сейчас. Даже в этот последний миг. Вальбурга с диким криком вскочила из-за стола. Её черная мантия распахнулась в стороны, словно гигантские крылья хищной птицы. Она шагнула ему наперерез, её голос перекрыл весь гул зала — сорванный, визгливый и хриплый от всепоглощающей ярости: — Отродье! Позор моего чрева! Будь ты проклят, Сириус Блэк! Пусть твои кишки сгниют на пепле, пусть само имя твоё навсегда вытравится из всех родов и зеркал! Она вскинула палочку и с криком метнула проклятие в спину уходящему сыну. Яркая, смертоносная вспышка с шипением пронеслась над его плечом. Сириус едва заметно повернул запястье — его собственная палочка уже давно, инстинктивно скользнула в руку. Он небрежно, лениво отбил заклятие матери вслепую, даже не соизволив обернуться. Смертоносные искры рикошетом разлетелись по каменной стене, старинный гобелен мгновенно вспыхнул жарким пламенем, и изогнувшиеся зеленые змеи на ткани, предсмертно зашипев, обратились в пепел. Вальбурга в истерике взвизгнула ему вслед что-то ещё, но её проклятия уже окончательно тонули в общем гуле паники и тушения огня. Сириус твердо шагнул вперёд, миновал высокий порог и с ноги распахнул тяжелую входную дверь настежь. Ледяной, режущий воздух декабрьской улицы с воем ворвался в душный зал, мгновенно погасив половину парадных свечей. Он не обернулся. Ни на крики гостей, ни на сумасшедший визг матери, ни на глухой рёв отца. Ничто из этого больше не имело к нему ни малейшего отношения. Сириус шагнул за порог. Он больше не был Блэком. Он был свободен. Снаружи пахло едким лондонским дымом и чистым, спасительным холодом. Грязный снег под ботинками сухо хрустнул, как сломанная скорлупа. Он сбежал по ступеням, остановился посреди безлюдной улицы, запрокинул голову и очень долго, жадно смотрел на ночное небо. Звёзд сквозь городскую дымку было почти не разглядеть, мерцали лишь несколько тусклых, далеких огоньков в разрывах между тяжелыми облаками и желтым светом маггловских фонарей. Но ему было достаточно и этого, чтобы безошибочно узнать их. Орион. Регул. И самый яркий — Сириус. Он стоял абсолютно молча, не двигаясь с места, пока внезапно не почувствовал, как что-то горячее обожгло глаза. И только тогда, с удивлением, понял, что это была слеза. Одна-единственная слеза скатилась по его замерзшей щеке и бесследно исчезла в поднятом воротнике пальто. — Да пошли они все, — тихо сказал он прямо в ночное небо. Он сунул озябшие руки глубоко в карманы и пошёл вперёд, растворяясь в тёмном, спящем Лондоне, больше ни разу не оглянувшись на дом номер двенадцать.

***

Он шёл на автомате, совершенно не замечая улиц, резких поворотов и темных переулков. Ночной Лондон мерцал огнями витрин, тяжело дышал бензиновыми выхлопами и густым дымом из каминных труб. Редкие магглы торопливо спешили мимо него домой — к рождественским ёлкам, к горячему ужину, к теплу своих семей. А Сириус просто шёл. Его ноги не спрашивали, куда. Они сами знали маршрут. Когда он наконец остановился, то с пугающей ясностью понял, куда именно пришёл. Перед ним стоял до боли знакомый дом. Тот самый, где на подоконниках всегда цвели живые растения, даже в самую лютую зиму. Где пахло сладким имбирём и корицей, когда Алиса что-то пекла по выходным. Где он однажды специально «забыл» свои перчатки, просто чтобы у него был железный повод вернуться к ней на следующий день. Свет из окон ложился на нетронутый снег теплыми, золотыми квадратами. За полупрозрачной занавеской мелькнула знакомая тень, и Сириус увидел её. Алису. Она искренне смеялась, привычным жестом откидывая каштановые волосы с лица, и что-то оживленно отвечала собеседнику. На её пороге стоял Фрэнк Лонгботтом. В руках у него была небольшая коробка, перевязанная подарочной лентой. Он сказал ей что-то — через толстое стекло слов было не разобрать. Алиса радостно всплеснула руками и рассмеялась ещё громче. Она с благодарностью приняла подарок и слегка коснулась его плеча — жест был абсолютно лёгким, дружеским, но в нём было столько естественного тепла. Фрэнк попрощался и развернулся, тяжело шагая прочь по заснеженной дорожке, а Алиса так и осталась стоять в освещенных дверях, бережно прижимая коробку к груди. На её лице всё ещё сияла улыбка — настоящая, светлая, ничем не омраченная. Сириус стоял в густой тени на противоположной стороне улицы, молча глядя на эту сцену. В груди болезненно, остро кольнуло — но в этой боли уже не было ни грамма злости или ревности. Она жила. Она улыбалась. Ей было хорошо. И в эту секунду он окончательно понял: он пришёл сюда зря. Он опоздал. Всё, что он хотел ей сейчас сказать, всё, что он мог бы попытаться вернуть, — всё это уже не имело никакого значения. Ему здесь не было места. Он развернулся и молча пошёл прочь, навсегда оставляя за своей спиной свет, беззаботный смех и тепло, на которые больше не имел никакого права. Он долго брёл по тёмным, выстуженным улочкам Лондона, сам не зная куда. Мороз пробирал до самых костей, сбитое дыхание белыми клубами таяло в ледяном воздухе. Машины со свистом проносились мимо, обдавая грязным снегом. Ему было абсолютно всё равно. И вдруг — с оглушительным хлопком воздух на улице сжался, уличный фонарь над головой истерично мигнул, и из ниоткуда на пустую дорогу выскочил огромный, несуразный трёхэтажный автобус цвета ядовитой тёмной сливы. На его боку золотыми буквами сияло: «Ночной рыцарь». Двери раскрылись с оглушительным металлическим лязгом. — Добрый вечер, сэр! — бодро крикнул тощий кондуктор, размахивая фонарём. — «Ночной рыцарь» к вашим услугам! Экстренная перевозка заблудших, отчаявшихся и тех, кому некуда идти! Куда едем? Сириус поднял голову и криво, устало усмехнулся. — Годрикова Впадина. Он тяжело поднялся по ступеням внутрь. В салоне густо пахло жженой резиной, уличной грязью и мокрой собачьей шерстью. Медные кровати, заменявшие кресла, дико подпрыгивали при каждом рывке двигателя. Пара пожилых ведьм в съехавших набок шляпах мирно дремала у окна, намертво вцепившись в свои саквояжи. Автобус тронулся с места так резко, что Сириуса буквально швырнуло на ближайший матрас. За грязными окнами ночные улицы метались, изгибались под немыслимыми углами и складывались в сумасшедшие узоры. Весь Лондон превратился в один мигающий, тошнотворный калейдоскоп. Сириус уткнулся горячим лбом в ледяное стекло и просто прикрыл глаза. «Ночной рыцарь» выплюнул его у самого края Годриковой Впадины с мягким, почти деликатным хлопком. Воздух здесь был по-деревенски морозным, а тишина — плотной и успокаивающей. Сириус зашагал по знакомой дорожке, туда, где в окнах дома Поттеров мерцал мягкий свет. Он поднялся на крыльцо и коротко постучал. Через несколько секунд дверь распахнулась. На пороге стоял Флимонт Поттер в нарядной домашней жилетке. За его широким плечом слышался тихий смех Юфимии, уютно вспыхивали разноцветные огни большой рождественской ёлки, в камине мирно трещали сухие поленья. Из глубины дома одуряюще вкусно пахло жареной уткой, корицей и мёдом. Сириус стоял под желтым светом крылечного фонаря — бледный, с мокрыми от тающего снега волосами, без шапки, и его пальцы крупно дрожали от холода и пережитого адреналина. — Кажется… я всё-таки ушёл из дома, — хрипло выдохнул он. Его собственный голос звучал сдавленно и казался ему совершенно чужим. Флимонт посмотрел на него очень внимательно — совершенно не удивлённо, а поразительно спокойно. Будто все эти годы он точно знал, что однажды вечером этот мальчик появится на их пороге именно в таком виде. — Ну и хорошо, — сказал мистер Поттер просто, отступая в сторону. — Заходи. Ты можешь остаться здесь настолько, насколько захочешь, сынок. Ты уже очень давно часть этой семьи. Сириус перешагнул порог. В теплой гостиной Юфимия как раз разливала в кружки горячий, пряный глинтвейн. Она обернулась на звук закрывшейся двери, увидела его вид — и не стала задавать ни единого вопроса, не стала причитать. Только очень тепло, понимающе кивнула ему. На верху лестницы показался Джеймс. Он спустился вниз, не торопясь, перепрыгивая через ступеньку. Молча подошёл вплотную и крепко, по-братски сжал его плечо. — Живой? Сириус коротко кивнул. — Ну и отлично. Пойдём, подышим. Они вместе вышли на заднее крыльцо. Свежий снег приятно хрустел под ногами, где-то совсем вдалеке местные магглы нестройно пели рождественский гимн. Джеймс молча вытащил из кармана помятую пачку и протянул ему сигарету. Иногда они позволяли себе эту странную слабость — просто закурить вместе, в тишине, без лишней суеты и слов. Ещё пару лет назад один старый маггл, с которым они как-то случайно разговорились ночью возле круглосуточной лавки, ухмыляясь, показал им, как правильно держать сигарету, как ловко прикуривать на ветру, закрывая огонек ладонью, и как выпускать едкий дым не спеша — так, будто от этого ритуала действительно становится легче на душе. С тех пор эта привычка у них так толком и не прижилась, но оставалась чем-то вроде тайного, понятного только им двоим жеста, о котором они вспоминали исключительно в самые тяжёлые, переломные вечера. Сегодня был именно такой вечер. Они курили молча, плечом к плечу. Сизый дым в морозном воздухе казался особенно плотным. Тёплый свет из окон их дома позади мягко вытекал на синий снег, и Сириус смотрел на эти блики, не моргая. Он пока ещё не чувствовал желанного облегчения. Он не чувствовал абсолютного покоя — адреналин всё ещё бушевал в крови. Но он точно чувствовал себя на своём месте. Джеймс выпустил струю дыма медленно, почти в один ритм с ним. — Теперь ты дома, Бродяга, — сказал он негромко. Сириус сделал последнюю затяжку. Кивнул. И впервые — по-настоящему в это поверил.