Мародёры: Три Тишины

14 декабря 1976 года Римус проснулся задолго до рассвета. Занавески на окнах были плотно задёрнуты, спальня тонула в тусклом, холодном полумраке, но сон ушёл окончательно и бесповоротно. Он какое-то время лежал на спине, уставившись в полог кровати, и вслушивался в мерное сопение друзей: Питер, уткнувшись в стену, неразборчиво бормотал что-то сквозь сон, Джеймс изредка всхрапывал, а Сириус раскинулся поперёк матраса так, словно ему одному было тесно в этой комнате. Сегодня. От одной этой короткой мысли сердце под рёбрами отозвалось тяжелым, гулким толчком. Четырнадцатое декабря. День рождения Доркас. Римус медленно откинул одеяло, сел на край постели и потер лицо руками, пытаясь унять лёгкую дрожь в пальцах. Всю последнюю неделю он упорно убеждал себя, что просто вручит ей подарок — без лишнего пафоса, как обычный знак внимания. Но правда заключалась в том, что он наконец-то решил рискнуть. Сказать всё вслух. Пусть это прозвучит неловко, пусть она откажет и всё сведет к шутке — но это будет хотя бы честно. Он больше не мог держать это в себе. Сунув руку под кровать, он нащупал на дне сундука небольшой бумажный свёрток. Внутри лежала книга — «Старинные защитные чары Британии», чудом найденная им в пыльной лавке Хогсмида. Потёртый кожаный переплёт, пожелтевшие страницы, пахнущие временем, а под обложкой — сложенная вчетверо подробная карта звёздного неба, которую он кропотливо дорисовывал ночами напролёт. Доркас должна оценить и то, и другое. Наверное. Римус невесомо провёл пальцами по сгибу бумаги и бережно спрятал свёрток в школьную сумку. В груди ворочалось то самое тошнотворное, противоречивое чувство: ему отчаянно хотелось, чтобы этот день наступил как можно скорее, и одновременно — чтобы он не наступал вообще никогда. Он поднялся, тихо натянул форму и спустился в умывальню. Ледяная вода обожгла лицо, возвращая в реальность и словно приказывая: держись. Он и так слишком долго откладывал этот шаг. Когда Римус вернулся, Джеймс уже возился на своей кровати. Поттер сладко потянулся, оглушительно зевнул и с сонным прищуром уставился на друга: — Ого. Наш Лунатик сегодня на ногах раньше всех. Что за внезапный трудовой подвиг? Экзамены вроде только через полтора года. Римус неопределённо пожал плечами, стараясь выглядеть максимально расслабленным. — Просто не спалось. Джеймс скептически выгнул бровь, явно не поверив ни единому слову, но допытываться не стал. Вместо этого он не глядя сгреб свою подушку и метко швырнул её прямо в спящего Сириуса: — Подъём, Бродяга! Завтрак проспишь! Сириус глухо, нецензурно пробурчал что-то в матрас, натянул прилетевшую подушку на голову и лишь спустя пару минут всё же сел в постели — встрёпанный, помятый и злой, как уличный кот, которого безжалостно дёрнули за усы. Римус не стал дожидаться их утренних перепалок и сбежал вниз по лестнице. Живот мучительно сводило от тревожного ожидания. Сегодня ему предстояло совершить самое сложное действие в своей жизни — и ни один учебник по Защите не мог ему в этом помочь. Большой зал был уже наполовину полон. Сквозь высокие витражные окна пробивался бледный зимний свет, в тёплом воздухе густо пахло тыквенным соком, корицей и свежей выпечкой, а над столами деловито порхали совы с утренней почтой. Римус занял своё привычное место ближе к краю стола и механически положил на тарелку кусок сухого тоста. Аппетита не было совершенно, но нужно было хотя бы создавать видимость нормального завтрака. — Ну надо же, — Сириус с грохотом опустился на скамью рядом с ним и бесцеремонно придвинул к себе огромное блюдо с яичницей. — Наш Лунатик сегодня прямо светится изнутри. Как будто залпом проглотил флакон «Феликс Фелицис». Джеймс, сидевший напротив, прыснул от смеха прямо в свой кубок с соком. — А я-то, наивный, думал, он просто рано встал, чтобы поучиться. А у него, гляди-ка, романтика в голове. Римус поперхнулся чаем и уткнулся взглядом в свою тарелку, делая вид, что донельзя увлечён тостом. — Хватит выдумывать. — Ага, конечно, рассказывай сказки кому-нибудь другому, — Сириус прищурился, подцепив на вилку изрядный кусок бекона. — Щёки горят, глаза блестят лихорадочным светом… Признавайся, Лунатик, ты там спросонья случайно не перепутал укрепляющее зелье с Амортенцией? Питер, до этого мирно жующий свою овсянку, поднял взгляд и коротко, понимающе усмехнулся. — Если и перепутал, то зелье явно отменного качества. Римус отмахнулся от них, чувствуя, как предательский жар медленно, но верно ползёт по шее к ушам. — Вы просто параноики. Все трое. — Мы параноики? — Джеймс подался через стол ближе, заговорщицки понизив голос. — Люпин, колись по-хорошему: кого ты собрался звать на Рождественский бал? Мы же вроде всей стаей договорились бойкотировать девчонок и идти без пар! — Какой ещё бал? — Римус уставился на него так, будто Поттер заговорил на гоббледуке. Сириус громко хохотнул, от души хлопнув его по плечу. — Вот и спалился! Наш Лунатик сегодня явно с большим секретом. Ну, удачи тебе, Ромео. Только смотри, от волнения не ослепи её каким-нибудь заклинанием. Попробуй для начала использовать нормальные человеческие слова. Римус в ответ только закатил глаза, но внутри у него всё равно разлилось приятное тепло: эти дурацкие, искренние подколы друзей, как ни странно, очень здорово сбивали панику и придавали сил. Он дожевал свой несчастный тост, решительно поднялся из-за стола и уже на ходу бросил через плечо: — Я вам всё равно ничего не расскажу. — Ещё как расскажешь! — весело крикнул ему вдогонку Джеймс на половину зала. — Мы же всё равно всё узнаем! Римус улыбнулся уголком губ, ускоряя шаг к массивным дверям Большого зала. Сегодня ему предстоял разговор, который ни один из этих идиотов не сможет пережить за него.

***

Этот день тянулся мучительно долго. На уроках Римус ловил себя на том, что вообще не слышит преподавателей — мелкий шрифт в учебниках расплывался перед глазами, превращаясь в причудливые линии звёздной карты, которую он надежно спрятал на дне сумки. Все его мысли упрямо возвращались к предстоящему вечеру. После обеда они с Доркас почти столкнулись у выхода из библиотеки. Она, как и всегда, крепко прижимала к боку стопку книг, и её темные волосы непослушно спадали на лицо, пока она быстрым шагом шла по коридору. Римус в два счета догнал её. — Слушай, — негромко начал он, равняясь с ней. — Нам нужно… найти другое место. Доркас кивнула, будто заранее ожидала этого разговора. — Я как раз нашла одно. Четвёртая оранжерея, та, что спрятана за старым розарием. Она давно заброшена, но защитные заклинания всё ещё надежно держат тепло, внутри сухо и тихо. Туда вообще никто не заглядывает. — Отлично, — с облегчением выдохнул Римус. — Тогда… встретимся там вечером? — Хорошо, — коротко подтвердила она, и в её ровном голосе прозвучала привычная, успокаивающая уверенность. Они разошлись по коридору в разные стороны. Римус шёл на следующее занятие, физически чувствуя, как его сердце бьётся гораздо быстрее, чем звучат его собственные шаги. До заката оставалось всего несколько часов, но они тянулись целой вечностью. На Зельях он так и не смог заставить себя сосредоточиться на строчках сложного рецепта, из-за чего его палочка пару раз опасно дрогнула над котлом. Даже привычное, добродушное ворчание Слизнорта доносилось до него глухо, словно сквозь слой плотной ваты. На Травологии он по чистой случайности едва не обжёг пальцы о ядовитый корень, потому что мысленно снова и снова возвращался к её лицу и репетировал свои слова. Он прекрасно знал: это будет не просто очередная рабочая встреча для разбора конспектов Островского. По крайней мере, для него — точно нет. Когда ранний зимний закат окрасил окна замка в холодный медный свет, Римус торопливо собрал свои вещи и вышел из башни Гриффиндора. Тяжелая сумка с учебниками привычно била по бедру, а в скрытом боковом кармане надежно лежал подарочный свёрток. Каждый его шаг по холодному каменному коридору отдавался в груди глухим гулом. Снаружи воздух оказался резким. Расчищенная дорожка к теплицам тускло блестела инеем, и Римус поймал себя на том, что отчаянно считает собственные шаги, будто эта математика могла помочь ему унять нервную дрожь в коленях. Сразу за высоким розарием начиналась четвёртая оранжерея — тёмный, безжизненный силуэт среди светящихся стеклянных куполов других теплиц. Давно пустая и всеми забытая. Он остановился у входа, провёл голой ладонью по шершавому, облезлому дереву двери и глубоко, до боли в ребрах вдохнул. Толкнул створку и шагнул внутрь. В помещении пахло сухой землёй. Сквозь матовое, нечищеное стекло пробивался тусклый свет догорающего заката, окрашивая каменный пол и стопки пустых глиняных горшков в алые цвета. Доркас уже ждала его там. Она сидела на перевёрнутом деревянном ящике, на её коленях лежал раскрытый блокнот, а темные волосы густо сбились на одно плечо. Услышав скрип петель, она подняла голову. — Нашёл? — спросила она спокойно, но в её темных глазах мелькнуло одобрение. — Здесь неплохо, правда? Никто сюда не заглядывает. Думаю, нам идеально подойдёт. — Отличное место, — согласился Римус, чувствуя, как от волнения у него мгновенно пересохло в горле. Он шагнул ближе к ней и вытащил из сумки небольшой свёрток. — С днём рождения, Доркас, — хрипло вымолвил он, протягивая ей подарок. Она искренне удивлённо приподняла бровь и очень аккуратно развязала простую бечёвку. Тяжелая книга в старинном переплёте мягко легла на её раскрытые ладони. Из-за страниц плавно выпала вложенная им карта звёздного неба, чуть подрагивая на сквозняке. Доркас завороженно провела кончиками пальцев по тиснёной обложке, затем бережно коснулась линий на карте. — Римус… — её голос вдруг потерял всю свою холодность, стал тише, гораздо мягче. — Это… очень красиво. Она подняла на него взгляд, и на секунду её лицо осветила улыбка. Не дежурная, не вежливая или сдержанная — абсолютно настоящая, теплая улыбка. — Спасибо тебе, — добавила она и прижала старую книгу к груди, как нечто по-настоящему важное. Римус медленно опустился на соседний ящик. Сердце под ребрами грохотало с такой силой, что он всерьез боялся — она это услышит. Заготовленные слова лихорадочно крутились на языке. «Скажи. Прямо сейчас. Это тот самый момент». Он судорожно вдохнул воздух. — Доркас… мне нужно тебе кое-что сказать. Он замолчал на долгую секунду, отчаянно подбирая нужные слова. — За всё это время… ты стала для меня кем-то гораздо большим, чем просто партнёр по занятиям. Я… я хотел пригласить тебя на Рождественский бал. Тяжелая тишина мгновенно встала между ними. Где-то высоко на стеклянной крыше с сухим хрустом лопнул лед. Доркас очень долго и пристально смотрела на подаренную книгу у себя на коленях. А затем медленно, словно нехотя, подняла на него глаза. — Римус… прости меня. — Её всегда ровный голос предательски дрогнул. — Ты мне очень дорог. Правда. Ты один из самых лучших и надёжных людей, кого я вообще знаю. Она на миг мучительно замялась, будто теперь уже сама отчаянно искала слова, чтобы не сделать ему больно. — Но я… уже давно влюблена в другого человека. Эти слова прозвучали очень тихо, но в них не было ни грамма резкости, ни привычной отстранённости — только глубокая усталость и искренняя грусть от того, что всё так вышло. Римус медленно кивнул, физически чувствуя, как всё внутри него стремительно стягивает ледяным холодом. — Я понял. Спасибо тебе… за честность. Она отвела виноватый взгляд, но почти сразу же заставила себя посмотреть на него снова — в её карих глазах было гораздо больше теплоты и сочувствия, чем он мог ожидать. — Я очень не хочу тебя потерять, Римус. Он кивнул ещё раз, уже чуть резче и сильнее, чем хотел. Внутри него с болезненным треском разрывалась надежда, но на поверхности, на лице, он изо всех сил удерживал привычное, вежливое спокойствие. Римус уже начал подниматься на ноги — ему нужно было срочно уйти, уйти прямо сейчас, пока невысказанные слова не превратились в едкую горечь. Но Доркас внезапно протянула руку, останавливая его. — Подожди, — сказала она. Голос снова стал твёрдым, но глаза с головой выдавали её измотанность. — Раз уж мы с тобой сегодня говорим абсолютно честно… я тоже должна тебе кое-что рассказать. Римус удивленно замер и медленно опустился обратно на ящик. Она закрыла подаренную книгу и плотно прижала раскрытую ладонь к обложке, будто собираясь с мыслями перед прыжком в бездну. — Около месяца назад я в одиночку провела… один ритуал, — начала Доркас, и её пальцы на обложке слегка дрогнули. — Я использовала образец того черного мха и дым. Сразу после того, как Островский отдал нам записи своей жены. Я понимаю, что это было слишком рискованно, слишком поспешно. Но я была уверена, что смогу это проконтролировать. В её голосе зазвучала горькая, злая досада на саму себя. — В итоге… я только чудом не навредила себе. Но кое-что в этом трансе я всё же увидела. Она посмотрела куда-то в сторону заснеженных кустов за стеклом, как будто прямо сейчас перед её глазами снова вставали те жуткие картины. — Я видела пыльный архив, сожжённые в спешке бумаги, конверт с моим именем на столе. Потом — ночной лес, безумный обряд, кровь, сумасшедший волчий вой… И видела женщину. Сущность. Римус, я уверена, что в тот день моя кузина, Лора, пыталась меня о чём-то предупредить письмом. Но именно это воспоминание о её предупреждении было безжалостно вырвано из моей головы. Римус… мне стёрли память. Доркас сцепила ладони так сильно, что её костяшки побелели. — Теперь я точно знаю это, но я не помню самих деталей. Это как будто ты пытаешься смотреть сквозь толстое матовое стекло: ты видишь, что там, за ним, что-то есть, но физически не можешь разобрать очертания. Она перевела умоляющий взгляд на него. В её глазах впервые за всё время их знакомства не было привычной маски идеальной отличницы. — Я испробовала абсолютно все безопасные методы, чтобы разблокировать эти воспоминания. Но я не могу сделать это одна. И… я доверяю тебе. Поможешь мне? Римус сглотнул. Он почувствовал, как его собственная, свежая боль от её мягкого отказа мгновенно уходит куда-то на далекий второй план. Всё его внимание, вся суть переключились на её страшные слова, на её дрожащие, побелевшие пальцы. — Конечно, помогу, — сказал он тихо. — Почему ты сразу мне не сказала? Разберёмся. Она слабо, с невероятным облегчением улыбнулась. Они замолчали на пару минут, переваривая сказанное. В старой оранжерее было отчетливо слышно, как за тонким стеклом зимний ветер шуршит по заснеженным кустам роз. — Значит, всё это время… — наконец, тихо сказал Римус, — в замке не происходило ничего нового. Ни загадочных исчезновений. Ни следов мха. — Да, — кивнула Доркас. — Будто всё живое просто застыло в ожидании. Он мрачно нахмурился. — И профессор Островский тоже молчит. От него ни новых заданий, ни предупреждений. Они обменялись тяжелыми взглядами. В этой затянувшейся тишине больше не чувствовалось спасительного облегчения — только нарастающая угроза, прижимающая их к самой земле. Доркас посмотрела на него чуть пристальнее. — Я рассказала всё это именно тебе, Римус, потому что ты единственный человек в этой школе, кому я правда готова доверить свой разум. Он с силой сжал кулаки и выдохнул, словно давая себе нерушимую клятву. — Мы попробуем всё, что сможем найти в библиотеке. Я пока не знаю, что именно сработает, но мы обязательно вернем тебе твою память. Она кивнула. В её взгляде была глубокая усталость — и та хрупкая тишина, в которой кто-то надежный наконец-то остался стоять рядом с ней. На мгновение они оба просто сидели в сгущающемся полумраке, снова не говоря ни слова. Потом Доркас криво хмыкнула — почти беззвучно: — Да уж… с днём рождения меня. Они вышли из оранжереи только тогда, когда за далеким горизонтом уже окончательно потух последний отблеск заката. Идти по скрипучему снегу рядом друг с другом было немного неловко — повисшее молчание висело между ними, как тонкий слой первого льда на луже, через который оба отчетливо слышали тяжелые шаги друг друга. У огромных дубовых дверей, ведущих в замок, они остановились. — Спасибо тебе, Римус, — сказала Доркас просто, без своей привычной отстранённости. — Спасибо, что доверилась мне, Доркас, — так же искренне ответил он. Она кивнула ему на прощание и быстро пошла вверх по широкой лестнице, к своей башне. Римус задержался на холоде на мгновение, глядя ей вслед, а затем развернулся и свернул в другую сторону. Подъём к шумной башне Гриффиндора был для него привычным, почти механическим маршрутом. Каждую выбоину на ступенях он давно знал наизусть, но именно сегодня эти ступени казались ему чуть выше и круче, чем обычно. Когда он вошёл в гостиную факультета, там было почти пусто. Возле догорающего камина сидел один только Джеймс — с раскрытой книгой на коленях, которую он явно даже не пытался читать. Джеймс поднял глаза на вошедшего друга и, кажется, сразу, по одному только выражению лица Римуса понял абсолютно всё. Он не сказал ни единого слова утешения. Не стал хлопать по плечу или читать морали. Он молча потянулся к низкому столику, достал из вазочки большую плитку шоколада и так же молча протянул её Люпину. Римус тяжело опустился в кресло рядом с ним и взял угощение. — Неудачно? — очень тихо, деликатно спросил Джеймс, демонстративно глядя в огонь. — Это больше не важно, Сохатый, — так же тихо и ровно ответил Римус. Они замолчали. В камине уютно, по-домашнему потрескивали сухие дрова. — Если вдруг захочешь выговориться, я тут, — негромко сказал Джеймс. — И если не захочешь говорить — я тоже тут. Римус с благодарностью кивнул. Кусочек шоколада в его побелевших пальцах начинал медленно таять, и только в этот момент он с удивлением понял, как же сильно у него на морозе замёрзли руки. Гораздо позже, когда в их спальне все уже крепко спали, Римус неподвижно лежал на спине и слепо смотрел в темный полог кровати. Он не думал ни о чём конкретном. Он просто физически чувствовал, как глухо ноет где-то внутри. Доркас сказала ему всё честно. Она не обидела его грубым словом, не высмеяла, не ушла, хлопнув дверью. Она просто его не выбрала. Это не было для него неожиданностью. Но от этого всё равно было больно. Болело глухо, медленно и тягуче — как глубокий синяк, который только-только начал проявляться на коже. Но он пообещал помочь ей вернуть память. И он обязательно ей поможет, чего бы ему это ни стоило. Жаль только, что прямо сейчас от этого решения ему не становилось ни на грамм легче.