Мародёры: Три Тишины

7 ноября 1976 года В спальне стояла тишина. Только мелкий дождь монотонно барабанил по стеклу, а бледный свет лениво расползался по полу. Воздух пах сыростью и тем специфическим осенним спокойствием раннего утра, когда замок ещё спит, но снов уже никто не видит. Сириус сидел на подоконнике в наспех накинутой, мятой мантии, с кружкой горячего чая в руках. Густой пар клубился над краем керамики, но он не пил. Он просто неотрывно смотрел в залитое дождем стекло, словно пытался разглядеть сквозь него что-то гораздо дальше, чем позволяла плотная шотландская непогода. — Сегодня всё как обычно? — негромко спросил он, даже не обернувшись. — Да. Как обычно, — глухо отозвался Римус со своей постели. Его голос был хрипловатым после беспокойного сна, но пугающе ровным. — В десять. Хижина. Всё по старой схеме, — добавил Джеймс, рывком поднимаясь с кровати и разминая шею. — Я соберу термос с крепким чаем и теплые плащи. — Отлично, — коротко бросил Сириус. — Захватим ещё пару одеял. Там сегодня будет собачий холод. Питер молча сидел на краю кровати, старательно натягивая шерстяные носки и глядя исключительно в пол. Слова друзей звучали буднично. Всё, казалось бы, было правильно. Как всегда перед полнолунием. Но что-то в их поведении… непоправимо изменилось. Сириус говорил ровно, почти ласково — но слишком тихо. В нём не было привычного огня. Не было язвительных, ободряющих шуток, не было фирменных дурацких подколов, чтобы разрядить обстановку. Он не ерзал, не перебивал Джеймса, не швырялся подушками в Римуса. Он просто сидел и смотрел в окно. — Хвост, ты с нами? — Римус поднял голову, тяжело встретившись с ним взглядом. Питер дернулся всем телом, будто его окатили ледяной водой: — А? Ага. Да, конечно. В десять. Всё как всегда, Лунатик. — Хорошо, — кивнул Римус. Его внимательный, сканирующий взгляд задержался на лице Питера на секунду дольше обычного, но он промолчал. Джеймс, уже готовый выйти в умывальню, небрежно швырнул теплые кожаные перчатки в сумку и подмигнул Петтигрю: — Смотри не проспи, Хвост. А то наш Лунатик обидится. — Я не обижусь, — совершенно спокойно отозвался Римус, накидывая свитер. — Я просто откушу ему ногу. В комнате раздался легкий, искренний смешок. Даже у Сириуса у окна дрогнул уголок губ. Питер тоже выдавил из себя кривую, извиняющуюся улыбку, едва заметную. Но когда Джеймс и Римус вышли в коридор, а Сириус, задержавшись на пороге на лишнюю секунду, закрыл за собой дубовую дверь — в спальне снова повисла тишина. Давящая. Удушающая. Питер так и остался сидеть на краю разобранной постели, с силой стиснув руки между колен. Его пальцы била мелкая, противная дрожь. Внутри зияла огромная пустота, от которой к горлу подкатывала кислая тошнота. Всё как всегда. Они пойдут. Но именно сегодня Питер точно знал: он с ними не пойдет. Он просто не сможет. Он просидел неподвижно так долго, что ноги окончательно затекли и одеревенели. Настенные часы монотонно тикали под потолком, дождь за окном то усиливался, хлеща по стеклу, то бессильно стихал. Спальня будто всё глубже увязала в серой вате — теплой, мягкой, но абсолютно безвоздушной. Наконец Питер встал. Медленно. Будто само это движение требовало от него какого-то страшного признания. Подошёл к своей тумбочке, с усилием выдвинул нижний, заедающий ящик. Внутри был привычный хлам: комком сложенные запасные носки, скомканный клочок пергамента с нерешенным эссе по зельям, старый клык барсука в полотняном мешочке, который когда-то казался ему надежным талисманом. И стеклянный флакон. Питер достал его очень осторожно, почти благоговейно. Как вор, выносящий чужое золото. Стекло было грязновато-мутным. Жидкость внутри — густая, темно-зеленая, с каким-то илистым осадком на самом дне. В ней не было ничего общего с теми идеальными, переливающимися зельями, что варила мадам Помфри. Это варево — не было лечением. Но оно гарантированно помогало. Хотя бы на несколько часов. Он, конечно, мог бы попросить новую дозу у отца. Написать завуалированное письмо, дождаться ответа, подгадать удобный момент для встречи в «Кабаньей голове». Они ведь… вроде как договорились. Но — нет. Больше он к нему не пойдет. Питер не хотел снова видеть эти отцовские глаза — равнодушные и пустые, как вода в затхлом колодце. Не хотел снова чувствовать себя ничтожеством, которое стоит с протянутой рукой. К тому же он совершенно не был уверен, что отец даст ему ещё. В прошлый раз, отдавая флакон, тот ясно дал понять, что это последняя порция. Или почти последняя… Да какая, разница. Эти зелья были и здесь. Старшекурсники Слизерина и Когтеврана. Они тайком приходили в Хогсмид, стояли в глухих переулках, перешептывались, обменивали сикли на мутные ампулы. Питер давно знал, где их найти. И точно знал, что именно нужно сказать. «Выпьешь — и станет тихо. Совсем не больно. Просто тихо». Питер сковырнул ногтем пробку. Руки тряслись так, что он едва не выронил стекло. Он не думал о Римусе. Запретил себе думать о том, как тот сейчас готовится к ночи, как пытается спрятать животный страх, как трет замерзшие руки, чтобы потом до крови вонзать когти в собственную плоть. Он не думал о Джеймсе, который вечером снова уверенно скажет: «Мы с тобой». Не думал о Сириусе, который просто молча, как верный пес, сядет рядом с оборотнем на холодный пол хижины. У Питера в голове пульсировала только одна, эгоистичная мысль: «Лишь бы сейчас стало тише». Он сделал один большой глоток. Обжигающе горький, отдающий гнилью. Мир тут же качнулся. Сначала пришло обещанное тепло. Словно всё грязное напряжение внутри мгновенно расплавилось, а собственная кожа истончилась до полупрозрачной бумаги. Воздух в спальне резко сгустился, приобрел плотность и потерял вкус. Шум дождя за окном сначала нарастал, оглушительно грохотал в ушах — а затем вдруг разом стих. Выключился. Питер попытался встать, но колени предательски подкосились. Он судорожно ухватился за край тумбочки — полированное дерево под пальцами показалось ему липким и пульсирующим, как живая плоть. Грудь больно сдавило. За ребрами что-то зашевелилось. Это была не физическая боль — это было нечто гораздо хуже. Словно чужая, паразитическая мысль заползла ему под кожу. Он шатнулся назад. Споткнулся о собственный ботинок. Комната снова качнулась, меняя геометрию. Свет из окна мутно расплылся. Звуки стали невыносимо густыми, вязкими, как старый мёд. Безобидный щелчок настенных часов прозвучал как оружейный выстрел. Упавшая с потолка капля воды — как удар молота по наковальне. Его собственное дыхание казалось ему чужим. — Питер, — тихо сказал кто-то. Он замер, перестав дышать. — Питер, — повторилось ближе. Холодный шёпот скользнул прямо над ухом. До ужаса знакомый. Тянущий. Он хотел обернуться, но шея не слушалась. Мышцы свело параличом. Мир перед глазами моргнул. Потемнел. Питер падал в бездну, хотя всё ещё продолжал стоять на ногах. Деревянный пол с треском ушел из-под подошв. Темнота колыхнулась, обволакивая его с головой. А затем — резкий, слепящий желтый свет. Вспышка газового фонаря в каменном коридоре. Питер стоял на голом каменном полу. Узкий, удушливый проход. Вокруг густо пахло подвальной сыростью, гарью, сладковатым железом крови, животным страхом и мокрой, взрытой землей. Воздух дрожал от магии. Питер попытался сделать шаг. Под ботинками что-то мерзко захрустело, словно он шел по битому стеклу и костям. Движение впереди. Из густой, непроницаемой тени вышла она. Мэгги Синклер. Слишком тихо. Слишком неестественно плавно. Она не шла — она скользила над землей. Школьная мантия разодрана в клочья, на одной ноге нет ботинка. Глаза — огромные, пустые, обведенные черной, мертвой тенью. Белый лоб залит запекшейся кровью. В светлых волосах — каменная пыль и паутина. — Помоги, — прошептала она одними губами. Питер замер. Грудь сжало стальными тисками. — Мэгги… Я… я клянусь, я не знал. Я не… — Ты знал, — перебила она. Голос звучал ровно. Абсолютно спокойно. Без малейшей дрожи или надежды. — Ты был там. Ты стоял у того окна. Ты всё видел. Ты всё слышал. — Я не понял, что происходит… — Ты всё прекрасно понял, Петтигрю. Ты просто закрыл глаза. Девочка скользнула ближе. — Ты слышал меня. Но ты… ты просто развернулся и ушёл в свою теплую спальню. Питер в ужасе попятился. Но каменный коридор начал сдвигаться вместе с ним — шершавые стены неумолимо сужались, желтый свет фонарей стремительно багровел, превращаясь в цвет свежей крови. Бледное лицо Мэгги внезапно треснуло. Не как живая кожа — как фарфоровая маска. Из-под трещин начало рваться наружу нечто черное. Под левой щекой пульсировала гниющая чернота. Под пустыми глазами зияла абсолютная тьма. — Я кричала. Питер. Она медленно протянула к нему руку. Её пальцы были переломаны в нескольких местах, изогнуты под неестественными углами, как у сломанной тряпичной куклы. — Ты же мог спасти меня. Вдруг тишину разорвал оглушительный рёв. Слишком близко. Слишком первобытный и животный. Тень за спиной Мэгги метнулась вперед. Само время разорвалось на куски. Питер сорвал голос в истошном крике: — НЕТ! Поздно. Огромный, грязно-серый Волк — с горящими, как факелы, желтыми глазами — на полном ходу врезался в хрупкую фигурку Мэгги, разрывая её пополам, как бумажную декорацию. Кровь не брызнула на камни — она мгновенно взвилась в воздух черным, удушливым дымом, клубясь под низким потолком. Питер рухнул на спину, судорожно отползая назад. Волк… Зверь медленно поднял огромную, лохматую голову. Питер забыл, как дышать. Волк стоял всего в двух шагах от него. Изуродованное трансформациями тело натянуто, как виолончельная струна. Грязная серая шерсть слиплась мокрыми, кровавыми клочьями. Мощная грудь тяжело, со свистом ходила ходуном. Но самым страшным были его глаза. Они больше не были звериными, хищными желтыми факелами. Это были глаза Римуса. Человеческие. Мудрые. Невероятно уставшие. Смертельно ранен. Измождён. И в этих глазах не было ни капли дикой ярости. Только бездонная, человеческая боль. — Где ты был? — прозвучало прямо в голове Питера. Это был не рык. Это была чужая, прямая мысль, ввинчивающаяся в мозг. Питер снова попятился на локтях. Каменный пол под ним внезапно стал горячим и вязким. Ноги намертво прилипли к камню. Волк сделал тяжелый шаг вперед. Длинные когти с омерзительным скрежетом проехались по граниту. — Ты же обещал, — та же болезненная мысль-укор ударила по нервам. — Как всегда. Все вместе. Не оставим одного. Никогда не предадим. — Лунатик, я… я просто испугался, — жалко прохрипел Питер, глотая слезы. — Прости меня, я не смог… Волк глухо, надсадно зарычал. Без гнева. Лишь от разрывающей боли. Только сейчас Питер увидел, что на груди зверя зияют глубокие, свежие следы когтей. Его собственных когтей. Словно от одиночества и бешенства он в клочья рвал самого себя. — Я звал. Я ждал вас всю ночь. Темная, густая кровь с волчьих лап мерно капала на камень. — А ты… ты в это время пил эту дрянь? — Я… я не знал, что так будет… я не хотел… — Ты хотел тишины, Питер. Питер с силой зажал уши ладонями, мотая головой. — Замолчи… пожалуйста, замолчи… — Ты просто хотел, чтобы мы все исчезли. — Хватит! — Тогда исчезни сам. Рёв — страшный, не звериный, а абсолютно человеческий, рвущийся из самых недр растерзанной души. Волк в прыжке бросился прямо на него — и вся кошмарная сцена мгновенно разорвалась ослепительным белым светом. Абсолютная, звенящая тишина. Питер моргнул. Он стоял посреди общей гостиной Гриффиндора. Вокруг было тепло и уютно. Горел яркий свет. Звучал привычный, заразительный смех. Джеймс, Сириус и Римус сидели на ковре у растопленного камина. Пили горячее какао из кружек. Спорили о чём-то, беззаботно смеясь. Живые. Целые. Счастливые. Питер облегченно выдохнул, чувствуя, как по щекам текут слезы, и шагнул к ним. — Эй, ребята, — хрипло позвал он, вытирая лицо рукавом. — Я тут. Я пришел. Никто из троих даже не обернулся. — Ребята? Сохатый? Римус что-то увлеченно рассказывал Сириусу, активно жестикулируя. Сириус согласно кивал, ухмыляясь. Джеймс запрокинул голову и громко, искренне рассмеялся над шуткой Лунатика. — Парни, я же… я же один из вас… — голос Питера дрогнул. Он подошёл вплотную. Опустился на колени. Протянул дрожащую руку и коснулся плеча Сириуса. Его ладонь прошла сквозь черную ткань рубашки Блэка, не встретив никакого сопротивления. Словно Питер провел рукой сквозь плотный дым. Словно его здесь просто не существовало. — Я всегда был с вами! С самого первого курса! Я… Джеймс внезапно перестал смеяться и медленно поднял на него взгляд. Спокойный. Абсолютно чужой. Его карие глаза за стеклами очков были как два куска мутного стекла — без единого отблеска эмоций, без отражения. — Ты предал. Питер в ужасе отшатнулся назад, споткнувшись о край ковра. — Что? Нет! Джеймс, послушай, это неправда, это всё зелье… Римус тоже повернул голову и посмотрел на него. Тем самым взглядом из хижины. Прямо сквозь Питера. Не на него — мимо, в пустоту. — Ты сам ушёл от нас. Сириус грациозно, медленно поднялся на ноги. На его некогда красивое, смеющееся лицо легла густая, черная тень. Тень росла, расползалась, становилась вязкой. Лицо Сириуса просто исчезло, стерлось. Остался лишь глухой, безликий черный силуэт. — Ты выбрал только себя, Хвост. Вот и оставайся теперь один навсегда. Питер шатался, обхватив голову руками. Весь окружающий мир начал давить на него со всех сторон, сплющивая. Воздух сгущался в удушливый кисель. — Пожалуйста… не надо… — жалко шептал он, падая на колени. — Не оставляйте меня… Но они уже отворачивались. Один за другим. Их спины удалялись, их лица окончательно стирались из реальности. Словно никакого Питера Петтигрю никогда не существовало на этом свете. Он хотел закричать им вслед, умолять, но голос намертво застрял в парализованном горле. В груди осталась только бесконечная, оглушающая пустота. А затем он начал уменьшаться. Сначала совсем немного. Подошвы ботинок просто перестали касаться пола. Но процесс ускорялся. Друзья стремительно росли над ним, превращаясь в огромных, недостижимых исполинов. Питер в панике потянул к ним руку и с ужасом увидел, что его пальцы — это больше не пальцы. Скрюченные фаланги. Грязные когти. — Нет… Он становился крошечным. Тело ссохлось, позвоночник болезненно выгнулся дугой. Водянистые глаза слезились от пыли. Теперь он был просто крысой. Он попятился. Заскользил коготками по паркету. Суетливо шмыгнул в ближайшую щель в плинтусе и забился в самый темный угол, трясясь всем телом. Но даже там, в этой спасительной щели, на него давили стены. Он сжимался дальше. Он уже не был крысой. Крошечная песчинка. Ничто. Просто пыль на ботинках тех, кого он бросил. И тогда раздался грохот. Бух. Бух. Бух. Три тяжелых, размеренных удара. Питер распахнул глаза. Он снова был человеком. Он снова стоял на ногах. Но это была не гриффиндорская спальня. Вокруг был абсолютно серый, стерильный кабинет. Глухие каменные стены, залитые резким, хирургическим белым светом. Высокие окна без стёкол, в которые задувал ледяной ветер. Массивная дубовая дверь наглухо закрыта. На жестком стуле по ту сторону стола сидел его отец. Его пальцы были привычно сцеплены «домиком» перед лицом. Он смотрел прямо на сына. — И долго ты ещё собираешься бегать? — спросил он. Голос звучал ровно. Даже тихо. Но внутри у Питера всё оборвалось. — Я не… я просто… — начал он, но слова расползались, как мокрая бумага. — Ты предал их, Петтигрю, — безжалостно продолжил отец. — И даже не из-за слабости. Из-за банальной, трусливой мелочности. Он чуть наклонился вперёд, и его светлые глаза блеснули льдом. — Ты отчаянно хочешь быть частью чего-то великого. Но ты совершенно не готов платить за это цену. Каменные стены кабинета начали сдвигаться. Сначала незаметно, по миллиметру. Потом всё быстрее. — Я не хотел оставаться один, — жалко прошептал Питер, вжимаясь спиной в холодный камень. — Я просто хотел… тишины… — Ты хотел, чтобы они перестали от тебя чего-то требовать. Чтобы этот мир позволил тебе спать спокойно, пока другие истекают кровью. Отец плавно поднялся из-за стола и подошёл вплотную. — Знаешь, как обычно заканчивают такие, как ты? — Какие? Отец склонился к самому его уху: — Слабые. Пустые. Ненужные. Питер зажмурился, мотая головой. — Хочешь вернуться в свою уютную реальность? — прошептал отец. — Тогда скажи пароль. — Что? — Скажи: «К отцу». — Нет… — Питер попытался попятиться, но стена за спиной уже неумолимо давила на лопатки. — Скажи это трижды. Вслух. Как мы и договаривались. — Я не хочу… — Тогда сдохни. Прямо здесь. Внутри собственной пустой головы. Один. Без своих обожаемых друзей. Без самого себя. Хирургический свет начал меркнуть. Силуэт отца истончался, растворяясь в воздухе. Серый кабинет таял, распадаясь на песчинки. Осталась лишь абсолютная, глухая тьма. И холодный голос, эхом шепчущий из ниоткуда: «Ты уже сделал свой выбор». Он проснулся с глухим, сдавленным криком, застрявшим где-то в воспаленной гортани. Распахнул глаза — и тут же судорожно зажмурился. Бледный утренний свет резал сетчатку, как битое стекло. В висках гудело товарным поездом. Горло пересохло до такой степени, что больно было глотать. Всё тело ломило так, будто его заживо вывернули наизнанку. Питер судорожно, со свистом втянул воздух. В нос ударил запах холодного пота, пыли и его собственной немытой кожи. Одеяло сбилось в тяжелый ком, простыни под ним были насквозь мокрыми и липкими. Сердце колотилось о ребра, грозя проломить грудную клетку. Он попытался встать — и тут же бессильно рухнул обратно на матрас. Комната тошнотворно качнулась. Грудь стянуло спазмом, а в ушах стоял непрерывный, высокий звон. «Ты — пыль». Он с силой зажал уши ладонями. Но от этого тишина стала лишь громче. «Ты сделал выбор. Теперь ты один». Питер сидел с закрытыми глазами, сгорбившись на краю кровати, как старик. Поэтому он не сразу услышал, как в коридоре лязгнула ручка. Щелчок. Скрип петель. Усталые голоса. — …я тебе говорю, он точно должен быть здесь, — прохрипел Джеймс. — Ну естественно. Раз уж он не пришёл, — глухо, с ноткой разочарования отозвался Сириус. Питер перестал дышать. — Пит? — это был голос Римуса, смертельно усталый. Петтигрю открыл глаза. Они медленно входили в спальню. В изодранных мантиях, густо покрытых бурой грязью, засохшей листвой и утренним инеем. Сириус сильно прихрамывал на левую ногу. У Джеймса был разорван и запачкан кровью рукав куртки. У Римуса наспех, грубо перевязана кисть правой руки. От них густо пахло мокрым лесом, бессонной ночью и свежей кровью. Но они были вместе. А он — не с ними. — Где ты был? — спросил Джеймс, тяжело опускаясь на свой сундук. В его голосе не было привычной злости или упрека. Только бездонная усталость. Питер сглотнул. Всё его гнилое нутро сжалось в комок. «Где ты был?» «Ты предал». «Ты пыль». — Я… — голос сорвался на жалкий писк. Сириус даже не посмотрел на него. Просто прошел мимо к своей тумбочке, морщась от боли в ноге. — Мы тебя потеряли, — добавил Римус, не обвиняя. — Я… я заболел, — выдавил из себя Питер, лихорадочно цепляясь за эту спасительную ложь. — У меня резко подскочила температура. Меня рвало всю ночь. Простите… я просто физически не смог встать… Повисла тяжелая тишина. Затем Джеймс медленно, понимающе кивнул. — Ладно. Главное, что живой. Римус тоже в порядке. Но ты должен был хотя бы предупредить. Мы думали, тебя поймал Филч. — Я… не мог соображать. Никто не стал допытываться дальше. У них просто не было на это сил. Питер сидел на скомканной постели, низко опустив голову. Друзья молча переодевались. Тихо бормотали что-то про остатки шоколада, про грязь в коридорах и мерзкую погоду. Сириус тяжело рухнул на край своей кровати, так ни на кого и не взглянув. Питер сидел в самом центре этой осязаемой реальности и с ужасом понимал: он всё ещё там. Внутри своего кошмара. Внутри собственной лжи. Внутри своей слабости. Он становился меньше. Меньше. Ещё меньше.

***

Вскоре спальня опустела — нужно было идти в Больничное крыло за мазью от ушибов. Сириус ушёл первым, так ни разу и не взглянув в сторону Петтигрю. Римус вышел последним. У самой двери он на секунду задержался, обернулся, будто хотел что-то сказать, но в итоге передумал. Просто коротко кивнул. И всё. Питер остался абсолютно один. Шаги на каменной лестнице окончательно стихли. Часы снова принялись монотонно отсчитывать секунды. Он рухнул на спину, слепо пялясь в потрескавшийся потолок. В теле пульсировала огромная, черная пустота. Это была даже не физическая боль — это была чистая, всепоглощающая жажда. Она сидела где-то под ребрами и методично требовала своего. С каждой минутой всё громче. Питер уже знал: одного флакона ему не хватит. Может, дотянет до завтра. Может, его начнет трясти уже к обеду. А может… ему уже не хватает прямо сейчас. Он резко сел, прислушиваясь. Шаги на лестнице. Кто-то возвращался. Дверь приоткрылась, и в спальню вошел Джеймс с надкусанным сэндвичем в руке. Заметив Питера, он притормозил. — О, ты живой. А я думал, ты уже уполз к мадам Помфри за зельем. Питер выдавил из себя слабую, дрожащую улыбку: — Пока держусь. Джеймс кивнул, бросил сэндвич на тумбочку и принялся активно рыться в своей сумке. Оттуда на кровать посыпались мятые квиддичные перчатки, какой-то учебник и пара блестящих галеонов. Питер посмотрел на эти золотые монеты — и всё внутри него скрутилось тугим узлом. — Джеймс? — М-м? — отозвался Поттер. — Слушай… мне надо купить кое-что в Хогсмиде. Агрессивное зелье от простуды. А я… я куда-то засунул свой кошелёк. Может… одолжишь немного? Джеймс выпрямился и обернулся. На миг он удивленно нахмурился, но тут же отмахнулся: — Сколько надо? — Пару галеонов. Я всё верну, Сохатый. Честное слово. — Да брось, какие счеты, — легкомысленно отозвался Джеймс, сгребая монеты. — Конечно бери. Он небрежно кинул золото прямо Питеру в ладонь. — На здоровье. Лечись давай. Питер судорожно сжал монеты влажными пальцами. Они обжигали кожу. Горячие. Как его собственный стыд. — Спасибо, — еле слышно пробормотал он. — Не за что. Поправляйся скорее. Ты сам не свой, мы уж думали, стряслось чего серьезное. Питер закивал, слишком быстро и усердно: — Всё нормально. Уже всё нормально. Джеймс добродушно хмыкнул и снова с головой залез в сумку. А Питер так и остался стоять с золотом в потной руке, как с неопровержимым доказательством собственной вины. Он не знал, куда спрятать эти монеты. И уж тем более не знал, куда теперь спрятать самого себя. Когда ночью в спальне погас свет, Питер продолжал лежать с открытыми глазами. Тяжелые шторы колыхались от сквозняка. За окном гудел ноябрьский ветер. Где-то в коридорах глухо хлопнула дверь. Он до боли в ушах прислушивался к дыханию своих друзей. Джеймс спал глубоко и спокойно, измотанный бессонной ночью. Римус дышал тяжело, с легкой болезненной хрипотцой. Сириус дышал так ровно и бесшумно, будто его кровать вообще пустовала. Одеяло давило на Питера свинцовой плитой. Подушка казалась набитой камнями. Поза была невыносимо неудобной, но сил пошевелиться не было. Он просто лежал. Всё тело ломило, выкручивая суставы, но он прекрасно знал, что это не от мифической простуды. Он то вытягивал затекшие ноги, то снова судорожно поджимал их к груди. Прятал ледяные руки под живот. От собственного шумного дыхания его мутило. Воспаленные глаза нещадно жгло. На потолке над ним змеилась старая трещина. Питер неотрывно смотрел на неё до тех пор, пока в этих изломах ему не начинало мерещиться угрожающее движение. Он пытался считать вдохи. Один. Второй. Тут же сбивался. Начинал заново. Он не мог заснуть. Но и проснуться от этого кошмара он тоже больше не мог. Он просто лежал во тьме и ждал.