Мародёры: Три Тишины

3 ноября 1976 года Тяжелые бордовые шторы дрожали от утреннего сквозняка, и холодный ноябрьский свет ложился на смятую постель бледным прямоугольником. Алиса давно открыла глаза, но не спешила двигаться. Она просто лежала и смотрела, как золотистая пыль медленно танцует в лучах солнца. Казалось, время застыло и пока ничего от неё не требовало — ни правильных слов, ни решительных действий. Сегодня был день рождения Сириуса Блэка. Эта мысль пришла к ней не с привычной радостной суетой, не как повод для праздника. Она ощущалась просто как холодный, неизбежный факт. Чужой праздник. Они нормально не разговаривали с самого Хэллоуина. Даже не ссорились, не выясняли отношения на повышенных тонах — просто… замолчали. Он не подходил к ней. Она тоже не делала первого шага. А эта липкая тишина между ними с каждым днём расползалась всё шире, как пролитые на пергамент чернила. В груди противно ныло. Было такое чувство, будто ты держишь в руках что-то хрупкое и уже не понимаешь — сломалось оно внутри или ещё нет. Алиса медленно села на кровати, натянула колючие шерстяные носки и машинально нащупала палочку на тумбочке. В голове фоном крутились обрывки чужих, когда-то брошенных фраз: «Он ведь просто Сириус, с ним всегда всё сложно», «Вы же с ним такие разные», «Фортескью, ты правда веришь, что эта история не закончится для тебя болью?» Она не знала. Теперь она уже ни в чём не была уверена. Но праздничный вечер она всё равно обещала устроить. Ради подруг. Ради приличий. Ради него. Даже если он сам не соизволит прийти на этот праздник. Даже если всё это уже не имеет никакого значения. Она спустилась в пустую гриффиндорскую гостиную задолго до завтрака. До шума, до чужого смеха, до уютного запаха тыквенных тостов. Ей отчаянно хотелось тишины. Хотя бы на десять минут. Без сочувствующих взглядов. Без необходимости держать лицо и соответствовать этому вечному негласному требованию: будь сильной, будь понимающей, будь удобной. Алиса забралась с ногами в глубокое кресло у окна и плотно завернулась в оставленный кем-то плед. Деревья за толстым стеклом под порывами ветра стремительно теряли последнюю листву. Один лист прилип к стеклу прямо перед её глазами — кленовый, тёмно-алый, будто обожжённый по краям. Иногда ей искренне казалось, что у них всё идет правильно. Что вот она — настоящая близость, настоящие чувства. И что ради этих моментов можно выдержать любые его перепады настроения. Но потом Сириус просто исчезал. Не физически, он мог сидеть с ней на одном диване. Он просто… отключался. Захлопывался изнутри, и между ними мгновенно вырастала глухая, ледяная стена. И она снова оставалась абсолютно одна. С выматывающим ощущением, что эти отношения теперь висят исключительно на ней одной. Её усталость не была резкой или истеричной. Она была накопленной. Слой за слоем оседала внутри — как серая пыль на оконном стекле: вроде бы незаметная, пока на неё не упадет яркий луч света. А вдруг это и есть нормальные отношения? Вдруг это просто постоянная, тяжелая работа? Постоянное мантры «я справлюсь» и «давай не будем выяснять это сегодня»? Алиса глубоко, прерывисто вдохнула и села ровнее. Затем вытащила из сумки небольшой плоский сверток, аккуратно завёрнутый в мягкую ткань. Положила его на колени. Её подарок. Это был альбом. Сделанный полностью вручную, надежно заклеенный сложным заклинанием от влаги и времени. Страницы были сшиты грубой ниткой — потому что так было теплее и искреннее. Потому что Сириус всегда кривился от идеальных, выверенных фабричных вещей и говорил, что у предмета должен быть свой характер и изъяны. На первой странице был прикреплен маленький крафтовый конверт с хрупкими, засушенными лепестками. Те самые желтые тюльпаны, которые он умудрился где-то достать для их первого настоящего свидания. Они сильно выцвели, но всё ещё хранили едва уловимый запах весны. На следующем развороте — нитяная фенечка. Немного кривая, с перекрученным узлом. Её самая первая попытка. Он тогда сказал, что она идеальна, потому что «живая». Она тогда звонко смеялась. А сейчас её пальцы предательски дрожали, когда она касалась шершавого шнурочка. Дальше шла колдография. На ней были они все: Джеймс, Питер, Римус, Сириус и она сама. Они дурачились, смеялись, валились на залитую солнцем траву у озера; Сохатый на заднем плане строил рожи камере, а Лили кидала в него травой. Но Сириус на этом снимке не дурачился. Он смотрел на Алису. За фото следовала неровно вырезанная строчка из его записки. Размашистый, резкий почерк Блэка: «Ты в моей голове как шум — но именно тот, который мне нужен, чтобы окончательно не сойти с ума». Чуть ниже — её портрет. Он набросал его чернилами прямо на полях её дурацкого эссе по Прорицаниям. Сверху даже сохранился кусок заголовка: «Символические фигуры в магических сновидениях». И под ним — она. Линии были быстрыми, немного грубыми, но в глазах был пойман тот самый огонёк. Очень похоже. Даже в монохроме. А на самой последней странице, в специальном кармашке, лежала маггловская кассета. Алиса записывала её три недели — не без помощи Лили и Марлин, конечно, сама она с этой техникой бы не справилась. Она вставляла плёнку, мучительно перематывала карандашом, стирала, подбирала песни и перезаписывала заново. Там был Боуи. Там были The Beatles. Там был Оззи Осборн. А в самом конце, после тишины, она записала свой голос. Одну короткую фразу, почти шепотом: «Ты всё ещё слушаешь? Если да — включай заново. Всё это — для тебя». Алиса медленно закрыла альбом. Обхватила его обеими руками и на секунду просто прижалась горячим лбом к прохладной обложке. Она сделала это не потому, что наивно надеялась, будто этот жест заставит его всё понять. Она сделала это потому, что больше ничего не могла для него сделать. — Не собираешься завтракать? — голос Лили заставил её вздрогнуть. Эванс появилась у подножия лестницы в своём любимом домашнем свитере с вытянутыми рукавами, рыжие волосы были наспех собраны в небрежный пучок. — Или у нас с утра по расписанию новый обет страдания перед восходом солнца? — мягко спросила подруга. Алиса шумно выдохнула и поспешно спрятала альбом под плед. — Думаю, на сегодня мне вполне хватает порции разочарования вместо тостов. Лили подошла и молча уселась на подлокотник её кресла, обхватив руками колени. — У тебя глаза на мокром месте, Фортескью. — Это сезонная аллергия на сложные отношения, — буркнула Алиса, уставившись в окно. Они немного помолчали. Лили ободряюще прижалась своим плечом к её плечу. — Он так и не подошел поговорить? — Мы с вечеринки на Хэллоуин толком не общались. Он вроде бы где-то здесь, бродит по замку. Но по факту его будто вообще нет рядом. Лили сочувственно наклонила голову: — Может, он просто испугался чего-то? — А я просто устала, Лили, — голос Алисы дрогнул, но она заставила себя говорить ровно. — Я устала от того, что вечно должна быть правильной и понимающей. Спокойной. Неревнивой. Чуткой и прозрачной. — Никто не говорит, что это твоя святая обязанность, — тихо возразила Лили. Алиса продолжила, глядя прямо перед собой, будто выговаривая это самой себе: — Я всё это время делала вид, что мне вполне хватает тех обрывков внимания, что он мне бросает. Что я всё понимаю про его травмы. Что он ничего мне не должен… Не должен держать за руку при всех, не должен ничего объяснять. Я же сильная девочка. Я же прекрасно знала, с кем связываюсь. Она горько усмехнулась. — Только знаешь, от этого не легче. Потому что внутри постоянно всё тянет от напряжения. Такое чувство, будто я стою на самом краю крыши, держусь из последних сил, а он в это время даже не смотрит в мою сторону. Между ними повисла тяжелая пауза. Лили молчала, потому что знала — Алиса не напрашивается на жалость. Она просто наконец-то озвучила правду. — А потом я сижу и думаю: ну и зачем мне всё это? — тихо добавила Алиса. — Ради чего я рву жилы? Я как будто сама себя заманила в ловушку. Выстроила всё на одних «если»: вот если я потерплю его закидоны, он мне откроется; если буду всё время рядом, он перестанет бояться; если докажу, что не предам... Но в какой-то момент ты перестаешь понимать — у вас отношения или марафон на выносливость? Лили долго, с пониманием смотрела на её профиль. — А ты? — вдруг спросила Алиса, резко повернув к ней голову. — Зачем ты с Элом? Лили не ожидала удара и поспешно отвела взгляд к камину: — Он… он добрый. — Лили, это не ответ. Питер Петтигрю тоже добрый. — Он меня не разрушает, — упрямо добавила Эванс. Алиса чуть склонила голову набок, её карие глаза смотрели проницательно: — А ты чувствуешь себя с ним… целой? Счастливой? Лили до боли прикусила нижнюю губу: — Я просто влюбилась, Алиса. — А дальше что? — спокойно, без тени осуждения спросила подруга. — Ты сейчас на шестом курсе. Тебе сидеть в Хогвартсе ещё полтора года. Он — уже взрослый мужчина. Работает где-то в горах, разрывается между экспедициями в Карпаты и пыльными архивами Министерства. Как ты вообще видишь ваше будущее? Через сколько его сухих писем раз в месяц всё это превратится в выжженное поле? Лили побелевшими пальцами вцепилась в свои колени. — Я не знаю, — с отчаянием выдохнула она. — Честно, не знаю. Может быть, там уже одно сплошное выжженное поле. Просто я упорно продолжаю ходить по нему, старательно делая вид, что у меня под ногами всё ещё цветут розы. Они снова замолчали. На секунду. На две. А потом обе одновременно, невесело рассмеялись — тем самым тихим, сухим смехом, который совершенно не веселит, но спасает от истерики. — Прости меня, — шепнула Алиса, оттирая непрошеную слезу. — Я не хотела так грубо на тебя давить. Просто… мне вдруг стало жизненно важно это понять. Не только про тебя. И про себя саму тоже. — Ты не давишь, всё нормально, — Лили шмыгнула носом. — Просто ты задаешь очень правильные вопросы. Возникла ещё одна долгая, задумчивая пауза. Затем Лили серьезно посмотрела на неё: — А ты? Ты сама видишь себя рядом с ним… скажем, через полтора года? Когда закончится эта школьная драма, Хогвартс, война… всё это? Алиса замерла. Ответ дался ей нелегко. — Я не знаю, Лили, — произнесла она, глядя на пустой камин. — Раньше — да, видела. А сейчас… сейчас я вообще не уверена, что у нас с ним есть хоть какое-то «будущее». Тишина, повисшая над ними, не была тяжелой или гнетущей. Она была просто опустошающей. — Знаешь, что самое обидное? — тихо сказала Алиса. — Я ведь правда изо всех сил старалась. Не ради каких-то глупых подарков, статуса или свиданий на балу. Я просто хотела, чтобы он наконец-то почувствовал, что в этом мире он не один. Что его можно и нужно любить — не за его смазливую блэковскую маску, а за то, какой он есть внутри. А он… он будто с каждым моим шагом навстречу только сильнее пугается и отодвигается назад. Как будто сам не верит, что заслуживает чего-то нормального. И я просто не знаю… не знаю, надолго ли ещё меня хватит тянуть нас обоих. Лили ничего не ответила на эту исповедь. Она молча, крепко взяла подругу за руку. В этом жесте было только тепло и поддержка, без пустых обещаний, что всё обязательно наладится. — Ладно, пойдём, — сказала Лили пару минут спустя, легко поднимаясь. — Надо успеть расставить флажки в зале. Пока туда не заявился Лонгботтом и из лучших побуждений не развесил всё вверх ногами. — Ага. И пока Джеймс не добавил к декору летающие шарики со своим собственным лицом, — хмыкнула Алиса, тоже вставая и сбрасывая плед. — Знаешь, а это звучит пугающе в стиле Поттера. Я бы проверила коробки с украшениями. Гостиная Гриффиндора ранним утром была непривычно тихой. Большинство студентов ещё досматривали сны в своих спальнях или только-только начинали лениво сползаться к завтраку. Алиса стояла у камина, держа в руках объемную коробку с золотыми гирляндами, зачарованными мягко переливаться в такт голосам. Каждую ленту нужно было закрепить на балке вручную — магия, конечно, упрощала процесс, но не заменяла физических усилий. — У тебя всё как-то… пугающе организованно, — раздался хрипловатый голос за её спиной. Она обернулась. В дверном проёме стоял Фрэнк Лонгботтом с запутанным комком старой мишуры в руках и слегка взлохмаченным видом. Он выглядел так, словно только что вернулся с другой планеты, где людей под страхом смерти заставляют складывать праздничные украшения строго по алфавиту. — Я просто не выношу хаоса, — ответила Алиса, распутывая очередной узел.— Особенно в такие дни. — Прямо с утра пораньше? — скептически приподнял бровь Фрэнк. — У нас же ещё почти час до первых уроков. — Вот именно. Утро — самое спокойное время. Пока башня не превратилась в гудящий улей, можно сделать хотя бы черновую работу. К вечеру всё должно быть идеально. Он понимающе кивнул и подошёл ближе. — Что делать? — Видишь эти ленты? Их нужно закрутить так, чтобы они потом не падали танцующим на головы. Учитывая, что половина из них зачарована на взрывы случайного смеха, лучше не рисковать. Он молча взял моток и привычно встал рядом. Повисла долгая пауза. Алиса вдруг почувствовала, как на плечи давит та самая глухая, накопившаяся усталость, которая всегда приходит, когда слишком долго и упорно пытаешься держать всё под контролем. — Ты в порядке? — спросил Фрэнк совершенно спокойно, даже не пытаясь заглянуть ей в лицо. — Нет, — ответила она так же просто и честно. — Но я организую вечеринку. Фрэнк кивнул. В нём не было ни показной жалости, ни попыток вытянуть её на откровенный разговор, ни лишних утешительных слов. Он просто продолжил методично развешивать гирлянду — пусть немного криво, но явно с душой. — Ты ведь в курсе, что не обязана тянуть всё это на себе в одиночку? — тихо спросил он спустя пару минут. — В курсе, — тяжело выдохнула Алиса. — Просто иногда мне кажется, что если я отпущу контроль… всё вокруг окончательно развалится. А если я сама всё украшу, разложу, устрою — может, хоть что-то останется целым. Может, хоть кто-то это заметит. Он ничего не ответил. Вместо этого он молча поднял с кресла волшебный плакат с надписью «Поздравляем, Блэк!» — нарисованный немного криво, но искренне — и прикрепил его над камином. Отступил на шаг, критически оценивая работу. — Ну вот. Выглядит почти торжественно. Алиса посмотрела на плакат и благодарно, искренне улыбнулась. Фрэнк отряхнул ладони от блесток и остался стоять рядом. На фоне сверкающих золотых гирлянд он смотрелся немного нелепо: высокий, широкоплечий, в чуть помятой школьной мантии, с непослушными волосами, которые вечно лезли на лоб. Серые глаза смотрели спокойно и упрямо. Он не был красивым в привычном, глянцевом смысле этого слова. Но он был… невероятно надёжным. Присутствующим. Из тех людей, на которых смотришь и точно знаешь: он останется рядом, даже если всё здание рухнет. Он перевел взгляд на гирлянды, на флажки, на камин — и вдруг сказал очень просто: — У тебя всё равно получится красиво. Даже если никто из этих идиотов не оценит масштаб твоей работы. Главное — что ты сама знаешь: это было важно. И ты это сделала. Алиса не нашла слов, только кивнула. И внезапно ощутила, как тугой узел в груди стал чуточку слабее. — Ты, кстати, в курсе, что Слизерин тренировался сегодня ночью? — вдруг спросил он, меняя тему и не поднимая глаз от мишуры. — Амикус устроил им мини-матч прямо при лунном свете. Нарушение всех правил. — Ужас какой. — Говорят, Трикс Розье поймала снитч за три секунды. — Лонгботтом, ты сейчас пытаешься меня подбодрить? — Нет. Я просто хочу, чтобы ты сказала, что у нас в гостиной хотя бы гирлянды висят ровно. — У нас хотя бы гирлянды висят ровно, — на автомате эхом отозвалась она. Он наконец повернул голову и посмотрел на неё. Лицо было спокойным, чуть уставшим, но в глазах светилось то самое выражение абсолютной поддержки, от которого не хочется отворачиваться. — Знаешь… если тебе вдруг понадобится исчезнуть на пару минут во время вечеринки — просто исчезни. Я прикрою. Алиса на секунду замерла, пораженная его проницательностью. Потом благодарно кивнула. — Спасибо, Фрэнк. Но я справлюсь. — Я ни секунды в этом не сомневаюсь. Но если что — я рядом. Он отвернулся и принялся поправлять покосившийся флажок у камина. И этими простыми действиями он сказал ей гораздо больше, чем мог бы выразить любыми словами. Алиса задержала взгляд на мерцающих гирляндах. В глубине души ей так отчаянно хотелось верить, что этот вечер будет другим. Что всё изменится хотя бы на несколько часов. — Надеюсь, к вечеру башня оживёт, — тихо сказала она, больше себе, чем Фрэнку. Он остановился, не отрывая рук от ленты. Они молчали. Шёпот просыпающегося замка постепенно заполнял гостиную — зазвучали лёгкие шаги на лестницах, утренний щебет сов за окном. Алиса почувствовала, как привычная усталость смешивается с робким предвкушением. — Вечером всё будет готово, — сказала она наконец. — И если он придёт… может, хоть тогда мы перестанем молчать. Фрэнк улыбнулся уголком губ — тихой, надежной улыбкой. — Всё обязательно будет хорошо. Остаток дня пролетел как в лихорадочном тумане. Уроки тянулись один за другим — сквозь монотонный гул голосов, скрип перьев по пергаменту и громкие хлопки дверей. Алиса отвечала на вопросы профессоров, записывала лекции, передвигалась по коридорам — но всё это она делала будто на автопилоте, словно кто-то выкрутил её внутренние настройки лишь на половину мощности. В голове пульсировала только одна навязчивая мысль: к вечеру всё должно быть идеально. После последнего урока она почти бегом поднялась в башню. В последний раз проверила надежность гирлянд, поправила поздравительные плакаты, проконтролировала раскладку угощений. Лили притащила и расставила ароматические свечи. Марлин заколдовала граммофон на бесперебойную музыку. Где-то под потолком уже плавно парили золотые шары, мягко переливаясь в полумраке, как огромные мыльные пузыри. К восьми часам гостиная Гриффиндора преобразилась до неузнаваемости: столы были сдвинуты к стенам, освобождая место для танцев, повсюду разливался теплый свет и шумная, предпраздничная суета. Кто-то уже заразительно смеялся в углу, парни нервно поправляли воротники рубашек, девчонки поправляли прически. Всё начиналось. Алиса плотно закрыла за собой дверь спальни и замерла, прижавшись к гладкой деревянной панели холодными ладонями. Вечер наступил. Слишком быстро. И это было слишком важно. Там, за дверью, комната уже жила своей шумной жизнью — смехом, шорохами тканей, запахом духов с нотками сирени. Но для Алисы в эту минуту существовало только высокое зеркало в углу спальни. И её собственное отражение. Она стояла босиком, в одной тонкой сорочке, с влажными после душа каштановыми волосами. И просто смотрела. На себя настоящую. Уставшую. Измотанную собственными нервами. Но всё ещё упрямо прячущую где-то глубоко внутри хрупкую надежду. Сначала — платье. Тёмно-синее, почти сливающееся с чернотой в полумраке, на тонких, изящных бретелях, открывающих хрупкие ключицы. Мягкая ткань струилась по фигуре. Оно не было кричащим или вызывающим. Но в нём она чувствовала себя… собой. Настолько, насколько вообще позволяла себе быть настоящей в последнее время. Она коротко взмахнула палочкой — и кончики волос послушно завились в мягкие волны. Каштановое каре идеально легло на плечи. Густая чёлка чуть прикрыла лоб, акцентируя внимание на выразительных карих глазах. Ещё одно неуловимое движение — и локоны заискрились едва заметным золотистым отливом. Бытовое заклинание, которому её научила Мэри. Почти невидимое. Но такое волшебное. На губы — легкий ягодный оттенок. На скулы — каплю румян. Глаза в зеркале казались темнее и ярче, чем обычно. Она больше не прятала взгляд. Она разжала ладонь. На коже лежал маленький стеклянный шарик с запертой внутри золотой искрой. Алиса наткнулась на него час назад, перебирая шкатулку с безделушками. Сначала даже не поняла, почему так болезненно кольнуло сердце. А потом в памяти всплыл тот давний разговор: — Возьми. Вдруг тебе пригодится. Ты вроде любишь всякие странные штуки. — Или бесполезные. — Зато блестит. Что ещё надо? Она аккуратно прикрепила шарик к тонкой серебряной цепочке и застегнула на шее. Он привычно лег в ямочку между ключицами — холодный, весомый, но почти невидимый для окружающих. И ей показалось, что сейчас искра внутри него бьется и светится гораздо ярче, чем раньше. — Что ещё надо, — эхом повторила она себе под нос и криво улыбнулась. Но иллюзия быстро рассеялась. К горлу снова подступил ком. Перед тем как повернуть ручку двери, Алиса бросила на себя последний взгляд в зеркало. Оттуда на неё смотрела не просто нарядная девушка, собравшаяся на вечеринку. Оттуда смотрела та, кто, несмотря на всю свою усталость и боль, всё ещё отчаянно надеялась быть увиденной. Больше она ничего не могла сделать. Шаг был за ним. Алиса спустилась по винтовой лестнице, держа спину чуть прямее, чем диктовала привычка. Она физически чувствовала, как прохладный шелк платья скользит по ногам, а стеклянный шарик на шее успокаивающе постукивает по коже в такт её шагам. У камина её уже ждали Лили и Марлин. Обе были в нарядных вечерних мантиях, с бокалами золотистого сливочного рома в руках. — Фортескью, ты выглядишь просто потрясающе, — выдохнула Лили, подходя ближе. — Абсолютно честно. Как будто это твой собственный праздник. — Может, так оно и должно быть, — философски заметила Алиса. — Кто-то же должен задавать правильный тон этому вечеру. — Ну, у тебя это получилось, — усмехнулась Марлин, делая глоток. — А это что за интересная штука? — она с любопытством кивнула на шарик, блеснувший на шее подруги. — Старая безделушка, — невозмутимо отозвалась Алиса, прикрывая кулон пальцами. — Просто… решила напомнить себе, что она мне всё ещё дорога. — Тебе очень идёт, — тепло сказала Лили. — Всё вместе выглядит… ну, прямо как ты. Идеально. К их компании подошёл Фрэнк. Он выглядел слегка потрёпанным после попыток утихомирить шумных второкурсников, но абсолютно довольным. — Идеально, — подтвердил он, окинув Алису оценивающим, дружеским взглядом. — Знаешь, даже если бы ты весь вечер просто молча простояла в темном углу, ты всё равно казалась бы всем хозяйкой этого бала. — Спасибо, Фрэнк, — мягко, с признательностью отозвалась она. Они обменялись понимающими взглядами. Всё вокруг было почти так, как надо. Почти. Только Сириуса в зале всё ещё не было. Время тянулось невыносимо медленно. Музыка в гостиной звучала вполсилы, люди смеялись, болтали, но каждый раз, когда кто-то открывал входную дверь, Алиса ловила себя на том, что перестает дышать. Она ждала. Он знал об этом вечере. Он должен был прийти. Громкий, нестройный шум в коридоре раздался за несколько секунд до того, как тяжелая дверь с грохотом распахнулась. — Ну что, детишки, ваш праздник официально начался! — во всё горло объявил Джеймс, первым вваливаясь в портретный проём. Он был взъерошенным, громким, с наполовину пустой бутылкой сливочного пива в руке. Следом за ним ввалились Питер и Римус — оба подозрительно весёлые, с раскрасневшимися то ли от октябрьского ветра, то ли от выпитого лицами. Последним вошёл Сириус. Он не кричал с порога. Не улыбался. Он прошел внутрь, чуть отставая от остальных, и равнодушно огляделся по сторонам, словно впервые видел все эти тщательно развешанные гирлянды, мерцающие свечи и нарядных людей. Его взгляд на какую-то долю секунды коснулся Алисы — и тут же, не задерживаясь, скользнул дальше. — А, вы тут уже… — Джеймс резко осёкся на полуслове, оглядывая зал. Его затуманенный взгляд наконец сфокусировался на поздравительном плакате над камином, на праздничном столе с угощениями, на золотых лентах под потолком. И, в последнюю очередь, на ледяных выражениях лиц присутствующих. — Мерлин всемогущий, — убито пробормотал Поттер. — Это же... — Вечеринка-сюрприз, — абсолютно мертвым голосом подсказала Марлин. Джеймс виновато вжал голову в плечи. Лили смотрела на него так, будто всерьез прикидывала, какое Непростительное в него бросить. Питер неловко, сдавленно кашлянул в кулак. Римус побледнел, что-то торопливо прошептал Джеймсу на ухо, и Питер поспешно отступил в тень у стола. Алиса стояла прямо посреди зала. Стеклянный шарик на её шее качнулся, когда она медленно подняла голову. Сириус снова на неё не посмотрел. В глазах предательски защипало, совсем немного. Но этого хватило, чтобы ей пришлось часто моргнуть и поспешно отвести взгляд. Джеймс, наконец опомнившись, сделал неуверенный шаг к ней: — Алиса, слушай… я… мы не то чтобы забыли, клянусь! Просто мы немного засиделись в «Трёх мётлах», а потом… — Мы правда думали, что успеем к началу, — мягко, с искренним раскаянием добавил Римус. Он смотрел не на неё, а куда-то в пол, словно ему было невыносимо стыдно за них всех. Алиса молчала. Она смотрела сквозь них, будто в этот момент они были не её друзьями, а просто шумной, ввалившейся с улицы компанией, которая грязными ботинками прошлась по её тщательно выстроенному, хрупкому миру. Лили решительно шагнула вперёд, закрывая подругу собой. — Всё в порядке, — ледяным тоном отрезала она. — Уже неважно. Повисла тяжелая, густая пауза. Джеймс открыл было рот для новых оправданий, но Лили смерила его таким взглядом, что он мгновенно захлопнул его обратно. Алиса медленно, заторможенно кивнула — и пошла прочь. Спокойно, без истерик и слез. Просто развернулась и направилась к лестнице в спальни для девочек. Шарик на шее снова ритмично качнулся. Темно-синий шелк платья зашуршал по ступенькам. И никому в притихшей гостиной не пришло в голову её остановить.

***

Она сидела на самом краю кровати в полутемной спальне, освещённой лишь багровыми отсветами догорающего заката. Голова тяжело опиралась на руку, рука — на колено. Алиса смотрела в одну точку. В глухую каменную стену. Вглубь самой себя. И думала о том, какая же она непроходимая, клиническая дура. Сколько раз она говорила себе: «потерпи», «он просто не умеет по-другому», «у него травмы», «всё ещё наладится»? Сколько раз она бережно подбирала разбросанные им острые осколки и, режа в кровь собственные руки, делала вид, что собирает красивый витраж? Тихо щелкнула дверная ручка. Он вошёл практически бесшумно. Но она всё равно услышала каждый его шаг. — Прости, я… — хрипло начал Сириус, останавливаясь посреди комнаты. Алиса даже не подняла головы. Лишь глухо перебила: — Хватит, Сириус. Перестань. Он осекся и замер. А она наконец подняла на него глаза — невыносимо уставшие, пустые, без привычного теплого огня, который он так привык в них видеть. — От тебя всегда слишком много пустых извинений. И слишком мало настоящих поступков, которые бы их оправдывали. В комнате воцарилось молчание. Он не нашел, что ответить. Алиса медленно встала, подошла к комоду и взяла аккуратный тканевый свёрток. Протянула ему. — Вот. Держи. С днём рождения. Он не шелохнулся, лишь механически забрал подарок из её рук. — А теперь уходи, — бесцветным голосом добавила она. — Пожалуйста. Он смотрел на неё ещё долгую, мучительную секунду. Наверное, отчаянно хотел что-то сказать. Но так и не сказал. Просто развернулся и ушёл. Без громкого хлопка дверью, даже не обернувшись на пороге. Алиса осталась стоять посреди пустой спальни. Несколько секунд. Минуту. Очень долго. А потом её рука медленно, словно чужая, поднялась к шее — и резко, с силой дёрнула цепочку. Тонкое серебро больно резануло кожу и порвалось. Стеклянный шарик с запертой золотой искрой упал на пол, с глухим стуком отскочил от деревянной ножки кровати и закатился куда-то в темноту под пыльный шкаф. А там внизу, под каменными сводами гостиной, музыка снова стала громче. Кто-то попытался реанимировать веселый ритм, раздался натянутый смех, жидкие аплодисменты. Праздник продолжался. И ровно в этот момент её прорвало. Слёзы хлынули из глаз. Резко и безудержно. Без предупреждения. Алиса больше не пыталась сдерживаться. Она больше не собиралась быть сильной, понимающей и удобной для всех вокруг. Она сорвала с себя нарядное синее платье — грубо, небрежно, как будто ткань внезапно стала невыносимо тесной и начала душить её. Влезла в старую, безразмерную пижаму с выцветшими полосками. Рухнула на кровать и уткнулась лицом прямо в матрас. И закричала. Вглубь подушки, в самую суть собственной растоптанной надежды. Она плакала долго. Рвано, задыхаясь от собственных всхлипов. Плакала до тех пор, пока внутри не выгорело абсолютно всё, оставив лишь звенящую пустоту. Потом обессиленно поднялась, стянула с кровати подушку и сползла на пол. Забилась в самый дальний угол под тяжелый письменный стол — точно так, как недавно советовала маленькая Дора в доме Андромеды. Там было темно, тесно и почти безопасно. Она сжалась в крошечный комок, прижалась мокрой щекой к наволочке и крепко обняла её — так, будто в этом куске ткани было всё то тепло, которого ей сейчас так отчаянно не хватало. И снова зарыдала. Уже тише. А из гостиной, сквозь толстые половые доски, упрямо пробивалась мелодия. Та самая. You’d think that people would have had enough of silly love songs… But I look around me and I see it isn’t so. Та самая песня Маккартни, под которую они танцевали на Хэллоуин. Песня, под которую он так смотрел ей в глаза. Кружил её в мягком ритме. Песня, после которой для неё всё безвозвратно изменилось. Теперь она звучала совершенно иначе. Как жестокая, изощренная издёвка. Как болезненное воспоминание. Как эпитафия всему, что так и не сбылось. Алиса сжалась ещё сильнее, до боли зажмурив воспаленные глаза. Слёзы непрерывным потоком текли по щекам, впитываясь в подушку. Вдруг край свисающей скатерти приподнялся, и под стол кто-то молча заполз. Осторожно, стараясь не шуметь. Лили. Она не стала произносить никаких утешительных банальностей, только крепко, обеими руками обняла подругу. И Алиса со всхлипом уткнулась в её плечо. Без слов. Без жалких попыток что-то объяснить. Просто тепло. Темнота. И спасительная тишина между ними. И только эта глупая, ненавистная песня всё ещё приглушенно стучала по нервам сквозь пол. I love you… I can’t explain the feeling’s plain to me… — Я теперь до конца жизни буду ненавидеть эту песню, — судорожно выдохнула Алиса, не поднимая головы от плеча Эванс. Лили лишь чуть сильнее сжала её в объятиях. — Да пошёл он к чёрту, — жестко, с искренней ненавистью отчеканила Лили. — И Пол Маккартни, и Сириус Блэк, и вся эта проклятая вечеринка. Они замолчали. Музыка внизу всё ещё играла. Мягко, упрямо, ритмично. Словно совершенно не понимала, что она здесь больше не к месту. — Я так старалась, Лили, — прошептала Алиса в темноту под столом. — Я правда старалась. Но, видимо, меня всегда будет недостаточно. Лили ничего на это не ответила, ей нечего было возразить. Она просто осталась сидеть с ней на холодном полу.