Мародёры: Три Тишины

21 октября 1976 года Время перевалило за полночь. В спальне стояла густая тишина, нарушаемая лишь редкими вздохами да шорохом одеял. Джеймс лежал на спине, закинув руки за голову, и бездумно пялился в полог кровати. Сириус рассеянно крутил в пальцах старое перо, даже не глядя на развернутый перед ним чистый пергамент. Питер, сжавшись в комок, устроился в кресле у холодного окна в обнимку с подушкой и уже медленно клевал носом. Каждый из них завис в той вязкой пограничной зоне между сном и тревожными обрывками мыслей о прошедшем дне. Дверь в спальню вдруг распахнулась с глухим стуком, заставив Питера подскочить в кресле. — Вы ни за что не поверите, — тяжело выдохнул Римус, влетая в комнату. Он задыхался, щеки пылали от быстрого бега, а гриффиндорский шарф нелепо сбился набок. Он поспешно захлопнул за собой дверь, задвинул щеколду и шагнул к свету лампы. — Вы просто не поверите в то, что мы сейчас нашли. Люпин сбросил тяжелую сумку на пол и замер, словно не знал, с какого конца лучше начать. — Мы сидели в библиотеке. С Лили и Доркас Медоуз. Залезли в закрытый архивный отсек, о котором мало кто вообще знает. Пинс сначала собиралась нас выставить, но Доркас её как-то убедила. И там мы перерыли кучу старых выпусков «Пророка», международных отчётов и подшивок. Он говорил быстро, сбивчиво, почти не делая пауз для вдоха. — Мы пытались найти хоть какие-то документальные следы Сынов Серого Волка. Хоть одно жалкое подтверждение, что это не больная выдумка. И мы нашли. Не уверен на сто процентов, что это напрямую связано, но… Мы нашли старую газетную заметку двадцатилетней давности. Из неё следует, что одна из преподавательниц Колдотворца — Мария Распутина — пропала при крайне загадочных обстоятельствах. А имя её мужа… Михаил Распутин. Он сделал долгую, звенящую паузу, обводя друзей потемневшим взглядом, будто сам до сих пор не мог поверить в то, что произносит. — Это наш Островский. Комната всё ещё хранила тишину — тяжелую, как воздух перед грозой. Римус нервно провел рукой по взъерошенным волосам и продолжил, уже тише: — Его тогда серьезно подозревали. В газете писали, что он пустился в бега. Что наотрез отказался сотрудничать со следствием. Что у них в семье перед исчезновением произошел конфликт. Но никаких официальных обвинений так и не выдвинули. Лишь слухи и домыслы. А затем он просто растворился в воздухе. Чтобы потом… всплыть здесь. Новая фамилия, новая биография. И должность в Хогвартсе. Он выпрямился, ожидая реакции друзей, но где-то внутри него уже заворочалось холодное понимание: они открыли ящик Пандоры, и назад дороги нет. На мгновение повисло молчание. Лишь где-то далеко внизу, на лестнице, эхом отдавались чьи-то запоздалые шаги. Джеймс напряженно нахмурился, а Сириус медленно, со стуком поставил кружку на стол. — Лунатик, ты уверен? — спросил Джеймс после долгой паузы. Его голос не был резким, но в нём сквозило ощутимое недоверие. — Это точно он? Стопроцентно? — Фотографии в той заметке не было, — Римус дернул плечом. — Только имя, профессия, название школы… Но детали! Их слишком много, Сохатый. Таких совпадений просто не бывает. — Но какого дёментора его тогда вообще подпустили к детям?! — резко, с вызовом спросил Сириус. — Если хотя бы половина из этой грязи — правда, МакГонагалл обязана была знать! А Дамблдор — тем более. Он же лично проверяет кадры! — А может, они и знают, — негромко, рассудительно отозвался Джеймс. — И просто… просто считают, что всё это осталось в прошлом. Или Дамблдор уверен, что Островский ни в чём не виноват. Дамблдор умеет давать людям второй шанс. — Да? Тогда почему он так усердно прячет свою настоящую фамилию? — Сириус упрямо не сдавал позиций. — Зачем перекраивать себе биографию, если твоя совесть чиста? Питер не произнес ни единого слова. Он так и сидел с ногами на кресле, вцепившись в подушку и уставившись в пол пустым взглядом. Только по мелким, дерганным движениям — подрагивающим пальцам, напряженной линии плеч — было видно, что он внимательно вслушивается в каждое слово. Римус медленно опустился на край стула. Всё внутри сжималось в тугой узел: от произнесенных слов, от собственных догадок, от разъедающих сомнений. — Знаете, он ведь… — Римус опустил голову. — Рассказывал о своем прошлом, о природе страха, даже о временах войны с Гриндевальдом… Но когда Лили начала задавать прямые вопросы про этих волчьих Сынов — он закрылся наглухо. Лишь туманно намекнул, что копаться в этом смертельно опасно. Что есть тайны, в которые не стоит лезть. Мы тогда с Эванс подумали: может, он просто травмирован тем, что его школьный друг сошёл с ума на этой почве. Люпин тяжело вздохнул. — А теперь я думаю… может, всё гораздо страшнее. И дело не только в друге. Сириус мрачно, понимающе хмыкнул: — Значит, он определенно что-то прячет. И если не от нас, студентов — то от кого-то покрупнее. — Или дело в его прошлом, — подытожил Джеймс, потирая переносицу. — Вопрос лишь в том, на чьей он стороне. Повисла долгая, изматывающая пауза. За окном спальни тоскливо завывал ветер. Римус крепко сцепил пальцы в замок, словно это могло унять его внутреннюю дрожь. — Слушай, а ты… ты написал отцу? — вдруг негромко спросил Сириус. — Ты же собирался. Римус молчал с полминуты, не отрывая взгляда от черного окна. Только губы сжались в тонкую линию. Наконец он тихо выдохнул: — Нет. Я пытался. Но просто не нашел подходящих слов. Он с силой провел ладонями по уставшему лицу. — Как, черт возьми, напрямую спросить человека, которого ты всю жизнь считал своей единственной опорой… о чём-то таком, что может его окончательно сломать? Люпин поднял голову и посмотрел на друзей. В его глазах читались дикая усталость, растущая паранойя и упрямство. — Но, судя по всему, теперь у меня просто не осталось выбора.

***

Он всё ещё сидел у холодного окна, когда остальные уже провалились в беспокойный сон. За толстым стеклом клубилась непроглядная осенняя ночь — без единой звезды, без луны, лишь сплошной черный бархат, в котором так удобно было прятаться в тени. Желтоватый свет от настольной лампы падал на чистый пергамент, а Римус в который раз вчитывался в написанное. Затем шумно выдыхал, зло перечеркивал половину текста и начинал всё заново. Перо неприятно дрожало в пальцах. Он выводил буквы медленно, будто каждое слово приходилось выбивать зубилом в граните. «Отец, Надеюсь, у вас с мамой всё хорошо и спокойно. Здесь в Шотландии осень наступила слишком резко — с ледяными ветрами и мерзким ощущением, будто за твоей спиной кто-то стоит, даже когда ты идешь по абсолютно пустому коридору. Наверное, это просто школьное переутомление. Я в последнее время слишком много думаю. И иногда мне начинает казаться, что кое-что из того, о чём ты никогда не любил говорить вслух, — всё-таки оказалось правдой. Недавно мы с друзьями наткнулись на одну архивную статью. Старую, пыльную, почти забытую всеми. В ней описана чужая история, но слишком многое в ней кажется мне пугающе знакомым. Не по именам — по ощущениям и почерку. Если бы я хоть на секунду был уверен, что всё это лишь мои параноидальные совпадения — я бы не стал тревожить тебя этим письмом. Но скажи мне… тебе когда-нибудь на твоей работе приходилось видеть за спиной человека не только его собственную тень, но и чужую? Надеюсь, ты сможешь прочитать между строк то, чего я не могу написать прямо. Береги себя. Римус». Он сухо перечитал текст, не изменившись в лице. Всё, что было безопасно доверить бумаге, он сказал. Всё остальное отец поймет и так. Римус аккуратно сложил лист, запечатал его каплей воска и на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, вышел из спальни в сторону совятни. Спустя несколько минут школьная сипуха уже уносилась в темноту, подхваченная порывом ледяного ветра. Римус стоял у распахнутого окна, ёжась от холода, пока её серый силуэт окончательно не растворился в ночи. Он понятия не имел, что именно надеется получить в ответ на такое послание. Но рубикон был перейден. Назад пути не было.

***

Утро выдалось промозглым, серым и откровенно враждебным. Густой туман окутал территорию Хогвартса так плотно, что башни растворились в молочной дымке, а совы, влетающие в окна Большого зала во время завтрака, казались призраками из другого измерения. Римус сидел за гриффиндорским столом, но к своей порции так и не прикоснулся. Его потемневший взгляд был намертво прикован к зачарованному потолку, по которому медленно плыли тяжелые, свинцовые тучи. Казалось, всё вокруг застыло в душном ожидании. Знакомая сова спикировала к нему совершенно неожиданно — быстрая, темная птица с характерной желтой ленточкой на лапе. Сердце Люпина тут же забилось где-то в горле. Он рефлекторно вытянул руку, и птица мягко приземлилась на его запястье, протягивая лапу с крошечным, туго свернутым пергаментом. Ответное письмо было пугающе коротким. Всего три рубленые строки: «Письмо получил. Нам необходимо срочно поговорить лично. Буду в Хогсмиде в эти выходные». Римус прочёл записку дважды. Сглотнул. Затем сложил её, надежно спрятал во внутренний карман мантии и только после этого заставил себя сделать первый глоток холодного тыквенного сока. Школьный день начался как обычно — громко, суетно, с привычным гулом голосов и хлопаньем дубовых дверей. Но стоило Люпину выйти из Большого зала в коридор, как он нутром почуял: в воздухе что-то неуловимо изменилось. Он шёл по этажу и внезапно заметил, как двое третьекурсников, только что оживленно болтавших у подножия лестницы, резко замолкли при его приближении и многозначительно переглянулись. Один тут же заговорщически шепнул что-то другому на ухо, и оба поспешили ретироваться. Сперва Римус не придал этому особого значения. Но в следующем коридоре ситуация повторилась. Студенты вели себя странно. Они словно невзначай разворачивались на сто восемьдесят градусов, если замечали, что им навстречу идет профессор Островский. Кто-то начинал преувеличенно-внимательно разглядывать пейзаж за окном. Кто-то внезапно «вспоминал», что забыл учебник, и сворачивал в спасительный боковой проход. Римус замедлил шаг и осторожно оглянулся. Островский как раз пересекал холл — в своей неизменной черной мантии, с толстой книгой под мышкой, чуть сутулясь, как всегда. Но сегодня в его обычно расслабленной походке появилась жесткость. Он прекрасно видел, что ученики шарахаются от него, как от чумного, но не подавал ни малейшего виду. Просто шел мимо. Слишком прямо. Слишком спокойно. — Скажи, что ты тоже это видишь, — тихо произнес Римус, оказавшись рядом с Лили. — Вижу, — мрачно кивнула Эванс, поджав губы. — Эта волна пошла с самого утра. На завтраке за пуффендуйским столом кто-то громко спросил: «А вы слышали, что у нового профессора при странных обстоятельствах исчезла жена? И что его даже подозревали?». — Кто конкретно это сказал? Лили посмотрела на него с явной, болезненной растерянностью в глазах. — Я не знаю, Римус. Я клянусь, я поделилась этим только с Алисой. Это не должно было уйти дальше! Стоявшая неподалеку Алиса, услышав своё имя, тут же обернулась и вопросительно взглянула на Марлин. Та лишь невинно вскинула брови… и медленно, с намеком перевела взгляд на Мэри Макдональд. Мэри стояла чуть поодаль, активно и очень эмоционально о чём-то шепчась с девочками из другой спальни. Римус почувствовал, как что-то внутри болезненно оборвалось и сжалось. Он опустил взгляд на свои ботинки. Не потому, что не знал, что сказать, а потому, что прекрасно осознавал масштабы катастрофы: — Кажется, наш маленький секрет уже зажил своей собственной, полноценной жизнью. И, судя по всему, мы с вами сами его в эту жизнь и выпустили. Римус отделился от компании и пошел прочь по коридору в одиночестве. Он не знал, куда именно направляется — он просто механически переставлял ноги, пробираясь сквозь гул чужих разговоров, сквозь любопытные взгляды, сквозь липкое, грязное напряжение, висящее в воздухе. На повороте лестничного пролета он поднял голову — и замер как вкопанный. Профессор Островский стоял на лестнице пролетом выше. Один. С тяжелой холщовой сумкой через плечо. Он оперся руками о каменные перила и смотрел прямо на него. В его темных глазах не было откровенного осуждения или ярости. Он просто смотрел. Долго и очень тяжело. Как смотрит человек, которому больше не нужны никакие объяснения, потому что он и так всё понял. Римус не стал трусливо отводить глаз. И уж тем более не попытался изобразить извиняющуюся улыбку. Он просто коротко, принимая вину, кивнул ему. Островский едва заметно качнул головой в ответ, а затем развернулся и ушел вверх по ступеням. Но давящее, мерзкое чувство неловкой пустоты никуда не исчезло. Оно прочно засело у Люпина где-то под ребрами — колючее, как ржавая заноза. Римус точно знал, что лично он не сказал никому ни одного лишнего слова об этой газете. Но он так же точно знал, что он ничего не сделал для того, чтобы этот пожар остановить. 23 октября 1976 года После той немой встречи на лестнице атмосфера в замке неуловимо изменилась. Ученики продолжали шептаться по углам. С каждым днем грязные слухи обрастали новыми, всё менее правдоподобными и всё более ядовитыми подробностями. Островский на это никак не реагировал. Он пунктуально приходил на занятия, требовательно задавал вопросы, смотрел на класс тем же пронзительным, сканирующим взглядом — и молчал. Для Римуса это тяжелое молчание было невыносимее любых обвинений. Он физически чувствовал, как внутри день ото дня растёт глухая тяжесть. И это был не страх перед культом. Это была вина. Ожидание тянулось мучительно долго. Каждый день звенел, как натянутая струна, и только дата в календаре становилась всё отчётливее: двадцать третье октября. Суббота. Хогсмид. И вот, наконец, утро выходного дня наступило. Погода выдалась паршивой. Узкие улочки Хогсмида были плотно укутаны серым, бесцветным светом — ни глубоких теней, ни солнца. Мокрая брусчатка под ногами скользила от утренней изморози, а в морозном воздухе разливалось то самое, параноидальное напряжение, когда кажется, что прямо за поворотом тебя кто-то терпеливо ждёт. Или внимательно изучает в прицел. Римус шёл один. Форменный шарф сбился набок, озябшие пальцы были глубоко спрятаны в карманы куртки, сбитое дыхание вырывалось изо рта короткими облачками пара. Он нашёл отца у старого, покосившегося чайного киоска неподалеку от «Трёх мётел». Лайнелл Люпин стоял, прислонившись к кирпичной стене и слегка ссутулившись. На нём был глухой чёрный плащ с поднятым воротом. Выглядел он скверно — так, будто не спал как минимум несколько суток подряд. Заметив сына, он не улыбнулся, лишь коротко, напряженно кивнул. Без слов. — Привет, — выдохнул Римус, останавливаясь рядом. — Пойдём, — глухо бросил Лайнелл, отрываясь от стены. — Разговаривать будем не здесь. Они быстро зашагали вдоль главной улицы, минуя редких прохожих, пока не свернули в глухой переулок за антикварной лавкой, где было гораздо тише. За спиной остался шумный гомон отдыхающих студентов, а впереди чернела лишь одинокая каменная скамья под голым, искривленным деревом. Лайнелл тяжело опустился на неё, жестом велев Римусу сесть рядом. — Ты писал мне… про чужую тень, — голос отца звучал хрипло и устало, словно он сорвал его. — Рассказывай. Всё как есть. Римус заговорил негромко, то и дело оглядываясь. Он рассказал про жуткие, осмысленные желтые глаза за разбитым окном хижины. Про три неподвижных силуэта в отражении. Про пыльную деревенскую легенду о Сынах Серого Волка. Лайнелл слушал его в абсолютном молчании, с пугающей сосредоточенностью, как будто уже был готов к чему-то подобному. Выслушав, он тяжело потер переносицу. — Я сам чувствовал за собой слежку последние несколько месяцев, Римус. Сначала списывал это на профессиональную паранойю. Потом решил, что это просто рядовые шестерки Пожирателей смерти. Но сейчас я почти уверен в их мотивах. — Ты правда думаешь, что это Пожиратели? — напрягся Римус, подавшись вперед. — Я уже передал всю информацию Дамблдору. Они целенаправленно выслеживают тех, кто знает слишком много. Тех, кто профессионально работал с ликантропией, с темной магией крови. С вопросами, которые в приличном обществе лучше не задавать. Он сделал короткую, болезненную паузу и посмотрел сыну в глаза. — И это касается тебя. Напрямую. Римус до побелевших костяшек сжал кулаки. — Но мы с Лили раскопали эти архивы. Изучали старый восточный фольклор. Мифы… Всё слишком похоже на правду. Ты когда-нибудь слышал о них на работе? Про «рождённых волками»? — Слышал. Много лет назад, когда только начинал собирать материалы для своей книги, — медленно кивнул Лайнелл. — В Отделе тайн был целый закрытый сборник подобных свидетельств. Путаных, противоречивых, похожих на бред сумасшедших, но все они сходились в одном: существуют те, кто носит проклятие в крови изначально. Без укуса. Без привязки к лунному циклу. Иногда с рождения, иногда это проклятие вырождается внутри одного древнего рода. Отец тяжело вздохнул. — Лично я не верю в сказки и легенды, Римус. Но я свято верю в человеческий страх. А страх — это отличное оружие. Если за вами действительно следят такие существа… или те фанатики, кто очень хочет ими казаться — значит, опасность абсолютно реальна. Не смей её недооценивать. Римус опустил взгляд на свои заледеневшие руки. — Значит, моя паранойя оправдана? Я оказался прав? — Это значит лишь то, что ты по глупости оказался в самом центре игры, которая гораздо больше и грязнее тебя, — мягко, но веско сказал Лайнелл, опуская ладонь на плечо сына. — И теперь тебе придётся быть намного умнее и осторожнее, чем они рассчитывают. Он сжал пальцы. — Есть взрослые люди, которые с этим разберутся. Тот же Дамблдор. Ты не должен лезть в это сам, слышишь меня? Отец заглянул ему прямо в глаза. — Поверь моему опыту, сынок, это не ожившая древняя сказка. Это грязные методы Пожирателей смерти. Это их политическая игра на запугивание. Римус упрямо сжал губы. Плечи под теплой курткой всё ещё были напряжены до предела. — Есть ещё кое-что, — глухо признался он. — Кажется… кажется, я совершил колоссальную ошибку. Мы с Лили и Доркас нашли в библиотеке старую газетную вырезку. Про преподавательницу из Колдовстворца. Она бесследно исчезла. А её муж, который тогда отказался сотрудничать с русским Министерством, тоже вскоре пропал. Взял новую фамилию, начал новую жизнь. Всё идеально сходится. Он тяжело сглотнул. — Мы сложили факты и поняли… что это может быть наш новый преподаватель Защиты. Профессор Островский. Он сжался, ожидая отцовского гнева или нотаций, но Лайнелл только шумно, устало выдохнул, запрокинув голову. — Михаил... — произнёс он почти шёпотом, обращаясь к серому небу. — Ты его знаешь? — изумился Римус. — Не лично. Но я отлично помню то дело, оно было очень громким в международных кругах. Тело его жены действительно так и не нашли. Разумеется, первым делом подозревали его самого, но доказательств не наскребли ни на один кнат. Потом шумиха просто улеглась. И ты оказался прав: фамилию он действительно сменил. Думаю, он сделал это не только ради спасения собственной шкуры. Ради сына. Ради возможности жить в тишине. — Ты веришь, что он невиновен в её смерти? — Верю. Всё, что я тогда слышал по неофициальным каналам, кричало об одном: Михаил слишком хорошо знал правду о том, что с ней случилось. Слишком хорошо для того, чтобы Министерство могло позволить ему спокойно жить. И потому он сам стал крайне удобной мишенью. Римус виновато отвёл взгляд. Тошнотворное чувство собственной неправоты снова навалилось на плечи тяжелой бетонной плитой. — Кажется, именно я дал слуху жизнь здесь, в Хогвартсе. Я показал газету Лили, она в проболталась Алисе… и дальше всё разлетелось по школе как лесной пожар. Лайнелл долго, задумчиво молчал. Затем тихо, без осуждения произнес: — Ошибаться — это нормально, Римус. Все мы люди. Но если ты чувствуешь за собой вину и ответственность… просто попробуй поговорить с ним. Не перед всем классом. Лично. Он ободряюще стиснул плечо сына. — Просто извинись. По-человечески. Поверь, иногда этого бывает вполне достаточно.

***

В гриффиндорскую башню Римус вернулся уже ближе к вечеру. Всё вокруг казалось прежним, но с каким-то неуловимым, фальшивым оттенком: гостиная привычно шумела, кто-то заразительно смеялся у растопленного камина, кто-то громко шелестел страницами учебников, но в этом школьном шуме Люпин отчетливо слышал фальшь. Трещину. И эта трещина проходила прямо через него самого. Когда он вошел в спальню, Сириус первым вскинул голову от пергамента: — Ну как? Римус ответил не сразу. Он медленно, словно у него болели все суставы, стянул шарф, бросил его на спинку кресла и тяжело опустился на край своей постели, уставившись в пол. — Мы поговорили, — наконец глухо отозвался он. — И что в итоге? — Джеймс тут же отложил полироль для метлы. — Твой старик что-то прояснил? — Он уверен, что это Пожиратели смерти, — тихо, монотонно ответил Римус. — Никакая это не мистика, не ожившая древняя легенда и не культ. Это просто… грязная реальность. Реальность, у которой есть конкретные человеческие лица. Он сказал мне прямым текстом: «Не лезь». И добавил, что есть люди, которые с этим разберутся профессионально. Люпин устало потер лоб обеими руками. — Только вот… если бы всё было так просто. Сириус зло, пренебрежительно фыркнул: — Ну конечно. «Просто не лезьте, детки». Отличный, гениальный план, особенно когда эти мрази уже сами лезут к нам в окна! Питер, до этого молча сидевший в углу, нервно, до хруста скомкал в руках свежую газету. Джеймс промолчал. Только взгляд его за стеклами очков стал чуть жёстче и по-взрослому холодным. Римус тяжело вздохнул: — Я шёл к нему, чтобы узнать, что нам делать дальше. А в итоге… я только запутался ещё больше. 25 октября 1976 года Вопреки надеждам Римуса, грязные слухи об Островском и не думали затихать. Напротив — они стремительно разрастались, пуская ядовитые корни во все щели замка. Теперь об этом шушукались не только в уютных гостиных факультетов, но и в длинных очередях перед кабинетом Зельеварения, в пустых коридорах и даже в туалетах. — Я слышала, он сменил имя сразу после того, как... — ...да-да, говорят, тело его жены так никогда и не нашли! Может, он её расчленил? — …а те вырезки из «Пророка» действительно существуют. Мэри Макдональд клялась, что сама их видела. Ей Алиса по секрету рассказала... На уроке Защиты от Тёмных искусств в тот день стояла звенящая, нездоровая тишина. Островский вошёл в класс ровно со звонком. Как всегда — внешне абсолютно спокойный и немного рассеянный. Он неторопливо расстегнул пуговицы мантии, положил тяжелую кожаную сумку на кафедру, обвёл класс своим фирменным, темным взглядом. Но вместо привычного и строгого: «Открыли параграф номер...» — он просто замолчал. Римус сидел на первой парте, почти не дыша. Лили устроилась чуть поодаль, побелевшими пальцами вцепившись в край стола. Где-то на задних рядах кто-то нервно шаркнул ботинком по каменному полу, кто-то сдавленно кашлянул. Воздух в аудитории был густым и тяжелым, как перед грозой. — Знаете, в мире есть вещи, — очень тихо, но так, что услышали на последней парте, начал Островский, — которые вы никогда не найдёте ни в одном официальном учебнике. Они либо давно забыты, либо намеренно стерты из хроник. Иногда это делается за простой ненадобностью. Иногда — из животного страха. А иногда — из непроходимой человеческой глупости. Он повернулся к шкафу и достал с верхней полки тонкую, потрепанную картонную папку. — Ваша студенческая любознательность, безусловно, достойна всяческого уважения. Но вы забываете главное правило исследователя: любое вмешательство в прошлое всегда имеет свои последствия. Профессор положил серую папку на край стола и посмотрел прямо в зал. — Те из вас, кто потрудился бы дочитать найденные вырезки до самого конца, могли бы обнаружить там и более поздние статьи, — ровно произнес он. — Статьи, в которых черным по белому сказано, что все официальные обвинения с меня были полностью сняты. Что я никогда не скрывался от следствия, а просто уехал из страны, чтобы пережить личную, семейную трагедию вдали от стервятников. И что моя жена… умерла при тяжелых родах. В классе стало так тихо, что отчетливо было слышно, как монотонно, с противным звуком капает вода из разболтанного крана в углу кабинета. Кто-то с задней парты Слизерина, не удержавшись, вызывающе выкрикнул: — Но если вы ни в чём не виноваты, зачем тогда было менять фамилию?! Островский перевел на выскочку абсолютно спокойный, холодный взгляд: — Если бы вы, молодой человек, хоть немного интересовались новейшей историей, вы бы прекрасно понимали: далеко не каждая древняя фамилия — это подарок судьбы. Особенно та фамилия, которая в определенных кругах ассоциируется исключительно с безумием, массовыми смертями и фанатичным политическим культом. Я ни от кого не прятался. Я просто осознанно выбрал, кем именно я хочу быть дальше. Он отвернулся от ошеломленного класса, взял мел и начал писать на доске тему урока, как ни в чём не бывало. Больше к этой теме он не возвращался. Когда прозвенел спасительный колокол, ученики начали торопливо, почти в панике собирать сумки. Выходили из класса бочком, шептались на ходу — но теперь уже гораздо тише, испуганно и настороженно. Римус намеренно медлил. Он тупо смотрел в исписанный пергамент, пока за последним студентом не захлопнулась дверь, и только тогда тяжело поднялся из-за парты. Лили подошла к нему первой — внешне спокойная, но с глубокой, виноватой тенью в глазах. Они обменялись короткими, понимающими взглядами и вместе, плечом к плечу, шагнули к преподавательскому столу. Островский уже аккуратно раскладывал по стопкам пергаменты с эссе, всем своим видом показывая, что для него инцидент исчерпан. Но, услышав их нерешительные шаги, он поднял голову. — Профессор… — хрипло начал Римус, собираясь с духом, но Островский сразу же прервал его, слегка подняв ладонь. — Не нужно, Люпин, — спокойно, без капли раздражения сказал он. — Ни ваших оправданий, ни искренних извинений. Он говорил ровно, по-деловому, но без отталкивающей холодности. — Если вы оба действительно хотите научиться что-то понимать в этой жизни — учитесь. Учитесь критически думать. Учитесь грамотно искать информацию. Учитесь сомневаться даже в очевидном. И главное — приучите себя доводить любое начатое расследование до самого конца, до последней страницы. Иначе — вы не исследователи и не аналитики. Вы просто банальные разносчики грязных слухов. Он выдержал короткую, вескую паузу, глядя им прямо в глаза. А затем добавил, чуть смягчившись: — Я на вас не в обиде. Я привык. Но помните: далеко не все люди, которые однажды по злой воле судьбы окажутся на страницах скандальных газет, смогут сказать вам то же самое. Лили покаянно опустила блестящие от подступающих слез глаза. Римус серьезно, принимая урок, кивнул. Этот кивок был похож на клятву. Они покинули кабинет Защиты в абсолютной тишине. А за их спинами, в уютной полутьме аудитории, снова умиротворяюще зашелестели проверяемые пергаменты.