Мародёры: Три Тишины

9 октября 1976 года Питер сидел на самом краешке дивана, плотно прижимая потные ладони к острым коленям. Камин в гостиной потрескивал, отбрасывая на стены длинные, дергающиеся оранжевые тени, но тепло будто застревало в воздухе, так и не доходя до него. Он украдкой поглядывал на друзей. Сириус сидел прямо на полу, привалившись спиной к креслу, и рассеянно поглаживал тугую повязку на руке. Джеймс возился с Картой — то ли действительно что-то высматривал, то ли просто делал вид, чтобы не смотреть на остальных. Римус болезненно тер висок, хмурясь от тупой боли; на его скуле темнел след от укуса. Он прокусил себе щеку сам, в бреду, пока приходил в себя после превращения. Они выжили. Все. Но тот взгляд, что появился ночью за окном хижины, ни один из них не мог логически объяснить. Огромные желтые глаза в абсолютной темноте. Чужие, не волчьи. Что-то совершенно иное. Что-то, от чего внутри у Питера мгновенно пересыхало горло. — Нам дико повезло, — сказал Джеймс, наконец нарушая густую тишину. — Кто бы это ни был… он не попытался войти. — Пока не попытался, — мрачно пробурчал Сириус, даже не открывая глаз. — В следующий раз этот ублюдок, возможно, не станет так вежливо ждать под дверью. Римус тяжело поднял голову: — Я напишу отцу, — тихо сказал он. — Расскажу всё как есть. Про эти три фигуры, про чужой запах, про свой сон. Он знает больше, чем говорит. Может… он сможет объяснить, что это была за тварь. У Люпина мелко дрожали пальцы, но голос звучал пугающе твёрдо. И Питера это напугало. Напугало гораздо сильнее, чем вид самого оборотня: если Римус готов рискнуть и втянуть отца, значит, всё это происходит по-настоящему. И смертельно опасно. — А дальше что? — резко спросил Сириус. — Будем сидеть в башне и покорно ждать, пока они снова придут по нашу душу? — Нет, — вмешался Джеймс, убирая Карту. — Мы будем к этому готовы. Просто пока… пока не знаем, как именно. Снова повисла тишина. Слова Поттера звучали правильно. Мужественно, по-гриффиндорски. Но внутри у Питера гуляла только ледяная пустота. Эта пустота накрыла его ещё ночью, когда разъяренный волк швырнул его, как тряпичную куклу, о стену. И в этой пустоте не было даже ужаса. Только странное, ватное спокойствие. Как будто кто-то повернул тумблер и выключил в нём все звуки. Он почувствовал лёгкую, противную дрожь в пальцах. Ему отчаянно чего-то не хватало. Когда разговор начал расползаться на бытовые мелочи — Римус достал перо и пергамент, Джеймс заговорил о Дамблдоре, Сириус начал привычно крутить монету по костяшкам, Питер молча встал и вышел. Все они были на своих местах. Все что-то решали, планировали, боролись. А он… он просто пошёл прочь. В коридоре было светло, но этот утренний свет казался ему липким и грязным. Звуки искажались, долетая словно сквозь толстый слой ваты. Он свернул вниз, в подземелья, туда, где всё было гораздо проще и понятнее: каменная пыль, запах зелий, сырой полумрак. В то единственное место, где мир складывался в чёткие, предсказуемые свойства внутри стеклянных баночек. Он шёл не спеша. Хотел бы — побежал, но ноги были как чугунные. Будто тело знало нужный маршрут лучше него самого. У него не было плана, не было заготовленных оправданий. Даже для самого себя. Замок уже проснулся. За окнами сиял ясный, холодный октябрь. Портреты на стенах перешёптывались, один нарисованный рыцарь зевнул, другой недовольно пробормотал вслед: «Опять бродят без дела…» Питер не обращал внимания. Он шёл по памяти. Вниз, к старой кладовке у кабинета Слизнорта. Дверь, как всегда, не была заперта. Внутри густо пахло пылью, сухой лавандой и гарью. Он торопливо опустился на колени к нижней полке, отодвинул тяжелый деревянный ящик, судорожно заглянул за стопку свитков. Потом кинулся к следующей полке. И ещё к одной. Пусто. Его потная рука так и застыла в тени. Словно это не тайник опустел, а мгновенно опустел он сам. Он лихорадочно проверил снова. Приподнял крышку старой коробки. Открыл какую-то банку — внутри оказался только бесполезный порошок из сушеных ноготков. Обшарил заднюю стенку — осталась только многолетняя пыль и труха. Ничего. Питер медленно выпрямился. В груди стало слишком, невыносимо просторно — так бывает за секунду до того, как начнется настоящая, нестерпимая боль. Он оглянулся на закрытую дверь. Ему вдруг безумно захотелось, чтобы кто-то вошёл. Сказал, куда делось успокоительное зелье. Объяснил, как ему теперь жить. Никто не вошёл. Он стоял в пыльной тишине и вдруг с кристальной ясностью понял: это не страх. Это физическая нехватка. Ломка по той химической тишине внутри, когда всё вокруг становится ровным. Когда можно просто ничего не чувствовать. Питер закрыл дверь кладовки, будто пряча внутри свой собственный стыд. Несколько долгих секунд постоял в полумраке коридора, глотая осевший воздух. А потом пошёл дальше. Как будто за грудину привязали невидимую, натянутую нить и теперь властно тянули за неё. На повороте, где дневной свет снова ударил по глазам, в голове всплыли слова: «В полночь. Три раза. Скажи: „К отцу“». Но ждать до полуночи не имело никакого смысла. Всё внутри Питера уже приняло окончательное решение. Он вышел из замка через скрипучую северную дверь, миновав пустые стеклянные теплицы. Октябрьское солнце больно резало глаза, воздух был хрустящим и чистым — в нём будто что-то щелкнуло, и весь мир сделал глубокий вдох. А он — не смог. До Хогсмида он дошёл быстро. Почти не помнил, как именно переставлял ноги. Тени от деревьев удлинялись, звук шагов глох в густой траве. Его никто не остановил. Обычный неприметный ученик на прогулке. Он прекрасно знал, как пройти незамеченным. Знал, как стать серым, невидимым фоном. Он не знал лишь того, какие слова скажет. Они путались в гудящей голове, слипались в ком, ломались на языке. «Ты ведь сам всё понимаешь». Эта фраза отца будто уже висела перед ним в воздухе. Питер отчаянно не хотел, чтобы она оказалась правдой. В пабе «Два парных котла» было тихо и малолюдно. Запах подогретого темного эля, дешевых пряностей и старой, немытой древесины. Всё казалось слишком настоящим, слишком обыденным — и от этого еще более тревожным. Как будто весь этот паб был просто декорацией, скрывающей капкан. Он вошёл. За самым тёмным столиком в углу уже сидел отец. Спина идеально прямая, взгляд — холодный и отточенный, как нож мясника. Рядом с ним стояла не пинта эля, а низкий стакан с чем-то прозрачным. От стола тянуло резким, почти металлическим запахом — так пахнет зелье, которое передержали на огне, пока оно не начало горчить. Или так пахнет старая кровь. Отец не улыбался. — Не получилось удержаться? — тихо спросил он без всякой интонации. Как констатация клинического факта. Или как приговор. Питер просто стоял перед ним, тяжело, со свистом втягивая воздух. Отец неспешно достал из внутреннего кармана мантии небольшой стеклянный флакон. Положил на щербатый стол. — Ты такого ещё не пробовал, — сказал он, будто между прочим, глядя на стакан. — Сильное, чистое. Жидкость во флаконе была почти чёрной. С маслянистым, фиолетовым отливом по краям, напоминающим свежую гематому. Без запаха. Без спасительного отблеска. Тёмное стекло скрывало неясное, густое содержание. Казалось, это вообще не зелье, а жидкая, концентрированная тень. — Что это? — голос Питера прозвучал чуждо. — Не задавай лишних вопросов, — мягко ответил отец. — Просто слушай то, что почувствуешь после. Только это имеет значение, Питер. Он положил флакон перед сыном, как опытный палач кладёт меч перед покорной жертвой — с абсолютной, скучающей уверенностью в естественном порядке вещей. Питер медленно, словно во сне, опустился на стул. Дрожащие пальцы потянулись и коснулись холодного стекла. Осторожно, словно пузырек мог его укусить. Они больше не сказали друг другу ни слова. В этом не было никакой нужды.

***

Ночь пришла, как и всё в этот бесконечный день — совершенно незаметно. Не потому что время летело быстро, а потому что весь день прошёл сквозь Питера, не зацепившись ни за одну живую эмоцию. Он сидел один, поджав ноги, в пустой, погруженной во мрак гриффиндорской гостиной. Огонь вяло плясал в каминной решётке. Но Питер смотрел лишь в черную дыру внутри себя. Тяжелый флакон лежал в кармане брюк. Его вес ощущался патологически четко — как гноящаяся заноза, как мучительный зуд прямо под кожей, как нестерпимая, сводящая скулы засуха на языке. Он достал его. Трясущимися пальцами сорвал пробку. Чёрная, густая жидкость, без осадка. Словно абсолютное ничто. Но оно звало его по имени. Один глоток. Потом второй. Вкус оказался неожиданно мягким, обволакивающим, почти приторно-сладким. Никакого химического жжения в горле. Только мгновенно наступившая, оглушающая тишина. Как будто кто-то наглухо закрыл тяжелую, обитую войлоком дверь. И всё внутри разом замерло. Никаких панических мыслей о волках. Никакого страха перед культом. Никакой боли от своей ничтожности. Только ровное, идеальное… ничто. Он откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. И впервые за долгие месяцы он ничего не боялся. Он стоит в центре квиддичного поля. Яркий, слепящий солнечный свет бьёт прямо в спину. В руке зажата метла — новехонькая, блестящая, идеально послушная. Капитан. Его форма сидит безупречно, без единой складки. Золотой щит Гриффиндора победно горит на груди. Марлин стоит совсем рядом. Она смотрит на него снизу вверх и звонко, заливисто смеётся. — Я всегда знала, что ты с этим справишься, Пит, — говорит она, и голос её теплый, обволакивающий, как июльское лето. Он уверенно сжимает её тонкие пальцы в своей ладони. Они вместе смотрят на трибуны. Джеймс, Сириус, Римус — все они там, в толпе. Они машут ему, кричат его имя, восторженно хлопают друг друга по спинам. — Вот это да! Вот это наш Петтигрю! Он — больше не довесок к их компании. Не жалкая серая крыса. Он — в самом центре. Он нужен. Им восхищаются. Он наконец-то кем-то стал. Тем самым человеком, которым всегда должен был быть. Рывок. Как будто его силой вышвырнули на поверхность из проруби с ледяной водой. Комната была чужой и темной. Воздух — спертым и невыносимо тяжелым. Тело ломило так, будто по нему проехались колесом. Питер сделал судорожный вдох — и тут же об этом пожалел. Боль ударила мгновенно, без предупреждения. Липкая, острая, выворачивающая наизнанку. Вены под кожей горели химическим огнем, горло сжалось в спазме, живот скрутило так сильно, будто внутренности выжигали кислотой. Он свернулся в позу эмбриона, намертво зажав рот обеими руками, чтобы не закричать. Простыня под сведенными судорогой пальцами была насквозь мокрой — холодный пот это был или слёзы, он уже не понимал. Болела каждая клетка тела. Он отчаянно хотел вернуться назад. Туда, в сладкий сон, где не было этой разрывающей боли. Где он был героем. Но сон рассеялся без остатка. Он не знал, сколько времени прошло в этой агонии. Не помнил, как вообще оказался в своей постели. Свет за окном стал грязно-серым — мутным утренним светом, который делает всё вокруг бесцветным и нерезким. В спальне равномерно дышали другие люди: кто-то сонно зевнул, кто-то тяжело перевернулся на другой бок. Скрипнула пружина матраса. А Питер сидел на кровати, сгорбившись, как старик. Он дышал мелко, со свистом, преодолевая боль в груди. Лёгкие сжимались при каждом вдохе. Мышцы горели. Лицо стянуло, будто прямо под кожу вшили куски льда. Он провел дрожащей рукой по лбу. Липко. На пересохших губах явственно ощущался соленый, металлический привкус. Железо? Кровь от прокушенной губы? Или это так на вкус ощущался концентрированный страх? Тихие шаги. Питер дернулся и вскинул голову. Прямо у изножья его кровати стоял Римус. Мятая, не заправленная рубашка. Глубокие черные тени под глазами. Русые волосы растрепаны после бессонной ночи. И взгляд — не осуждающий, нет. Но пугающе, до дрожи внимательный. Звериный. Будто Люпин слышал не только сбитое дыхание Питера, но и саму тишину между его хрипами. И главное — он принюхивался. — Ты как? — спросил Римус негромко, но звук резанул по ушам. Питер с трудом сглотнул. Гортань будто изнутри царапали битым стеклом. — Нормально, — сипло выдавил он. — Просто... кошмары. Повисла мертвая пауза. Римус не ответил сразу, он присматривался. Его глаза медленно скользнули по бледному, покрытому испариной лицу Питера, по его ссутуленным плечам, по трясущимся, вцепившимся в одеяло ладоням. Он словно искал что-то прямо под его кожей. Что-то гнилое, химическое, чего нельзя было спрятать от волчьего обоняния. Он смотрит слишком долго. Он всё чувствует. — Понимаю, — наконец ровно сказал Люпин. И медленно развернулся и ушёл. Аккуратно прикрыв за собой бордовую штору балдахина. Питер остался один. В груди стоял гулкий стук. Это был тупой, механический звук, словно внутри него билось что-то чужеродное, подсаженное туда вместе с зельем. В ушах стоял белый шум. Нервы натянулись до предела. В голове билась в истерике только одна мысль: «Он понял? Он почуял?» Питер зажмурился до цветных кругов. Вдавил кулаки в скомканное одеяло. «Мерлин. Надеюсь, от меня не пахнет так явно. Надеюсь, он ни о чем не догадался. Надеюсь… мои зрачки были нормальными. Надеюсь». Животный страх подступил совсем близко. И это был не страх за своё тело, он больше не боялся боли от ломки. Он не боялся медленной смерти от яда. Он до безумия боялся, что его жалкий секрет разоблачат. И, может быть, ещё больше он боялся того факта, что, как только боль стихнет, он захочет выпить это снова. Захочет вернуться туда. В иллюзию. Где он больше не был серой тенью. Где он был всем нужен. Где смеялась Марлин. Где он, наконец-то, был по-настоящему живым.