Мародёры: Три Тишины

8 октября 1976 года Ему снова снилось, что он маленький. Сырая, ледяная мгла густо стелилась по каменистому берегу озера. Впереди, там, где туман сливался с тенью, зияла чёрная пещера. Перед входом стояли трое. Неестественно прямые, застывшие фигуры, будто грубо вырезанные из самой ночи, без лиц и имён. Только светлые, хищные пятна глаз мерцали в густой тьме. В каждом из них ощущалось нечто древнее и чуждое, словно они сошли с жутких иллюстраций из тех запретных книг, о которых отец иногда рассказывал полушёпотом. Они не двигались, но Римус физически чувствовал тяжесть их взглядов — холодных, оценивающих. От этих вытянутых силуэтов веяло старыми, первобытными проклятиями. Тем самым ужасом, от которого дикие волки веками прятались в чащах. Он не мог сделать ни шага. Не мог позвать на помощь: крик намертво заледенел в горле. Сердце билось гулко, отдаваясь в ушах, — и вдруг он ощутил знакомое тепло и дыхание за своей спиной. Отец. Он стоял там, невидимым оберегом, и Римус с отчаянием понимал: если он обернётся, если выдаст его присутствие, то втянет отца в этот ледяной ад. Страх за себя смешался с острым, почти детским ужасом за родителя. Внутри билась паническая мысль: эти трое пришли сюда не только за ним. Тело оцепенело, мышцы сводило от первобытного желания бежать, но ноги приросли к земле. А глубоко внутри всё уже гудело и рвалось наружу — знакомая, свинцовая тяжесть, монстр, который жадно ждал любой слабости, чтобы перехватить контроль. Римус до одури боялся того, кем он станет, если позволит этому страху сломить себя. Сквозь толщу кошмара вдруг прорвалась чужая боль: короткая, ослепительная вспышка. В памяти болезненно мелькнул тот миг в северной аудитории, когда они с Доркас смотрели в сферу: искаженный крик, застрявший между мирами, чужая агония, отпечатавшаяся под веками. Озеро, черная пещера и три силуэта резко растворились во тьме, оставив его задыхаться от невыносимого страха причинить боль тем, кто стоял у него за спиной. Он резко открыл глаза. Глухой ужас всё ещё пульсировал под кожей, сердце колотилось о ребра так, будто он действительно только что бежал по скользким камням. Несколько секунд Римус не мог понять, где он находится: бледные пятна чужих глаз всё ещё мерещились ему в углах спальни. И только когда утренний свет из-за неплотно задёрнутого полога коснулся лица, он осознал: Хогвартс, башня Гриффиндора, его собственная кровать. Машинально он бросил взгляд на календарь на тумбочке. Сегодняшняя дата была обведена красными чернилами: полнолуние. Хижина. Ладонь сама собой сжалась в кулак, сминая простыню. Всё тело ломило от фантомной тревоги ещё до того, как разум окончательно проснулся. Соседи уже копошились. Сириус лениво потягивался на своей кровати, Джеймс хмуро зевал, взлохмачивая волосы. Питер валялся в коконе из одеял, упрямо отвернувшись к стене. Последние дни Хвост вообще почти не вставал вовремя — спал как убитый, а днём ходил вялый и дерганый. Но сегодня никто из Мародёров не спешил. Никто не собирал сумку, чтобы сбежать в Большой зал, никто не уходил пораньше на тренировку. Они оставались на местах — будто негласно решили ни на секунду не отпускать его одного. — Полнолуние, да? — негромко спросил Джеймс, тяжело опускаясь на край своей кровати и глядя на Люпина. Римус молча кивнул, массируя ноющие виски. — Мы рядом, — сказал Сириус и улыбнулся так обыденно, будто речь шла о контрольной по Истории магии. Питер завозился, сел на кровати и пробормотал что-то про крепкий чай и тосты. Голос у него был ровным, почти стеклянным — неестественно спокойным и заторможенным для утра перед трансформацией. Но Римус был слишком погружен в собственные страхи, чтобы анализировать чужие. Атмосфера в спальне стояла напряжённая, но в ней ощущалось надежное, плотное тепло. Сегодня они все были с ним. Они спустились в гостиную и вместе пошли на завтрак. Джеймс привычно подкалывал Сириуса, тот лениво огрызался, Питер семенил следом, время от времени как бы невзначай касаясь плеча Римуса. Разговоры шли исключительно о еде, квиддичных стратегиях и новой идиотской выходке Пивза — о чём угодно, лишь бы оттеснить ту тёмную тяжесть, что давила на Римуса изнутри. Люпин молчал больше обычного, но благодарность к друзьям росла в нём почти так же быстро, как подступающая тревога. Сегодня он точно не был один. После завтрака они неторопливо свернули в пустой боковой коридор. — Тебя вечером точно выпустят из замка без проблем? — спросил Джеймс, понизив голос и оглядываясь. — Да, — коротко ответил Римус. — МакГонагалл в курсе, Дамблдор предупредил Филча не соваться к иве. Выйду сам. Сириус недовольно поморщился: — Проблема в том, что нас никто не выпустит. Из-за этих исчезновений теперь на каждом углу ошивается патруль или дежурный староста. — Это вообще не проблема, — уверенно отрезал Джеймс, поправив очки. — Выйдем по одному, с интервалами. У нас есть Карта и мантия. Питер добавил: — Я пойду самым первым. В шкуре. Проверю коридоры и вентиляцию, чтобы путь был чистым. Римус тяжело посмотрел на друзей: — Только ради Мерлина, будьте осторожны, ладно? Если вас сейчас поймают вне башни, отработками дело не ограничится. Сириус криво усмехнулся: — Лунатик, нам не впервой нарушать школьный режим в условиях повышенной опасности. Главное — не попадаться на глаза Филчу. — Всё будет нормально, Лунатик, — серьёзно заверил Джеймс. — Жди нас. Они переглянулись — с тревогой, но и с абсолютной уверенностью друг в друге. План был готов, и Римусу стало чуточку легче дышать. Какие бы драконовские проверки ни устроили учителя, эти трое всё равно найдут лазейку. До обеда он прятался в библиотеке. За самым дальним, пыльным стеллажом его уже ждала Доркас — строгая, собранная, с толстым фолиантом в руках. Она не стала задавать пустых вопросов о самочувствии, только придвинула стул. — Ты в порядке? — тихо спросила она. В её ровном голосе не было праздного любопытства, только практичная, жесткая забота. — Не очень, — признался Римус, заметив, как её профиль на секунду смягчился. Она раскрыла книгу с заложенной лентой: они снова изучали что-то древнее и сложное о магических защитных барьерах. Пока она методично объясняла структуру нового рунного плетения, он ловил себя на том, что почти не вникает в смысл. Он смотрел, как темная прядь выбилась из её прически, как её длинные, уверенные пальцы осторожно переворачивают хрупкие страницы. Его мрачные, тягучие мысли на время отступили перед тихим, глухим восхищением. Казалось, в этом пыльном полумраке Доркас светилась изнутри какой-то стальной решимостью, и это странное притяжение пугало его сейчас едва ли не больше ночных кошмаров. Он с силой потер лицо, заставляя себя вернуться к тексту. Любые слабости и отвлечения сейчас были смертельно опасны. Он должен был просто держать дистанцию, учиться и не позволять себе раскиснуть. Но где-то глубоко под этим натянутым панцирем медленно, упрямо зрело желание перестать прятаться хотя бы рядом с ней. Они обсуждали узлы барьера, тщательно избегая всего личного. Он послушно перелистывал страницы, изображая полную концентрацию, но тревога в груди снова начала закручиваться тугой спиралью. Ему вдруг стало жизненно необходимо, чтобы она знала. — Послушай, — тихо произнес он, глядя на строчки древней латыни, а не на неё. — Происходит кое-что странное. Лили недавно раскопала одну старую легенду… про закрытую группу, которая называет себя «Сыны Серого Волка». Доркас медленно повернула к нему голову. Её спокойный, настороженный взгляд странным образом придал ему уверенности. — Она нашла пугающие закономерности. Исчезновения. Есть подозрение, что кто-то целенаправленно выслеживает магов… с определёнными биологическими маркерами. Тех, кто не такой, как все. Лили считает, что это может быть связано с пропажей Мэгги Синклер. Он физически ощутил, как у него подскочил пульс. Доркас не перебивала, она слушала его с пугающей внимательностью. — В последние несколько недель мне постоянно кажется, что за мной наблюдают, — выдохнул он, сжав край стола. — Может, это просто паранойя. Но всё вокруг складывается в слишком уродливую картину. Она посмотрела на него в упор, задержав взгляд на его бледном лице чуть дольше обычного. Она не стала задавать вопросов о том, при чем тут он и волчьи легенды. Доркас аккуратно, беззвучно закрыла фолиант и отодвинула его в сторону. — Если существует хоть малейшая вероятность, что эта угроза реальна, — предельно спокойно сказала она, — значит, мы должны это проверить. Я помогу. Но и ты не лезь на рожон в одиночку, договорились? Римус прикрыл глаза, испытывая огромную, накатывающую волну благодарности за эту её уверенность. Она не стала ни успокаивать его — она просто приняла это как новый факт, с которым им теперь предстоит работать вместе. Остаток дня полз мучительно медленно, словно в густом сиропе. Уроки прошли в лихорадочном оцепенении. Лица однокурсников сливались в размытые пятна, а шум школьных коридоров давил на виски физической тяжестью. Каждый раз, оставаясь один хотя бы на минуту, Римус чувствовал ледяной укол страха между лопаток: вдруг именно сейчас кто-то сверлит его спину взглядом? Вечером он подошёл к кабинету МакГонагалл, как и было условлено. Декан встретила его коротким, сочувствующим кивком и без лишних слов, тайными коридорами проводила до дубовых дверей замка. У самого выхода она сухо пожелала ему спокойной ночи и оставила одного — под свинцовым октябрьским небом, за которым луна уже готовилась разорвать облака. Дорога к Гремучей иве казалась бесконечной. Каждый шаг гулким эхом отдавался прямо в черепе. Вокруг стояла мертвая, неестественная тишина: ветер не шевелил пожухлую траву, совы молчали. Римус шёл быстрым, дерганым шагом, ни разу не обернувшись, изо всех сил стараясь не прислушиваться к шорохам. Но чем ближе чернели кривые ветви дерева, тем острее становилась паника: инстинкты вопили, что кто-то бесшумно крадется за ним по пятам, прячась в чернильных тенях. Уже скользнув в подземный лаз и добравшись до Визжащей хижины, он на долю секунды остановился и обернулся. В сгущающейся тьме тоннеля никого не было. Но сердце всё равно сжалось в болезненный комок: а вдруг это не паранойя? Он толкнул перекошенную дверь, вошёл внутрь и намертво задвинул тяжелый засов. В хижине привычно пахло старой гнилью, древесной пылью и чем-то ещё — глубоко личным, тошнотворно знакомым. Смесью его собственного застарелого страха, одиночества и крови. До восхода луны оставались считанные минуты. Эта звенящая пауза перед взрывом всегда была самой страшной — момент, когда ты стоишь на узкой кромке между человеком и чудовищем. Хижина была ледяной и пустой. Мутные стёкла мелко дребезжали от порывов ветра, а прогнившие половицы в дальнем углу вдруг скрипнули так, будто на них кто-то осторожно наступил. Римус рухнул на ветхую скамью у стены, до боли впиваясь пальцами в колени. В голове бились обрывки разговора с Доркас. Он лихорадочно вспоминал движения палочкой, слова на мертвой латыни, мысленно вычерчивая схему защиты. Превозмогая нарастающую ломоту в костях, он поднялся на ноги. Достал палочку и, тяжело дыша, начал выжигать на пыльном полу невидимую линию барьера, точно так, как они разбирали в библиотеке. В этот момент ему отчетливо показалось, что прямо за тонкой дощатой стеной хижины прошелестел тяжелый шаг. Римус замер, перестав дышать. Прислушался. Вокруг снова было тихо — лишь ветер завывал в дымоходе. Закончив контур — кривой, пульсирующий от его нестабильной магии, но всё же замкнутый, — он хрипло выкрикнул заклинание. Лёгкая, колючая волна пронеслась по комнате, отдавшись тонким звоном в ушах. Щит встал, пусть и не такой идеальный, как на тренировке. Но в следующее же мгновение он кожей ощутил чужое, хищное присутствие. Волоски на загривке встали дыбом, а шею обдало могильным холодом. Римус резко обернулся к заколоченному окну — и ему почудилось, что в щели между досками скользнула массивная черная тень. Он попятился к центру защитного круга, чувствуя, как внутри с рычанием просыпается зверь. До полнолуния оставались секунды. Он бросил полный отчаяния взгляд на запертую дверь: парней ещё не было. Неужели патрули их всё-таки перехватили?! Ослепительный лунный свет, прорвавший тучи, полоснул по комнате сквозь щели. Римус рухнул на пол, когда первая волна разрывающей плоть агонии накрыла его с головой. Сквозь треск собственных ломающихся костей, хруст суставов и первобытный ужас, угасающее человеческое сознание успело зафиксировать одну мысль: снаружи кто-то есть. И этот кто-то терпеливо ждал именно этой ночи. А затем волк вырвался на свободу. Мир человека разлетелся на кровавые осколки: осталась только ярость, боль и безумие. Хрупкий щит, который он выстраивал с таким трудом, треснул под первым же ударом звериной мощи. Волк вскинул изуродованную морду, чтобы завыть, но вдруг поперхнулся собственным криком. Он услышал вой снаружи. Не свой. Не вой своих друзей. Это был чужой, невероятно тяжелый, низкий, древний зов. С новой, ослепляющей волной ярости волк бросился к двери, раздирая когтями дерево, но засов не поддался. Ему оставалось лишь хрипло, исступленно рычать в лицо ночной тьме, затаившейся за стеной. Зверь метался по тесной комнате, снося остатки мебели. В этот момент из-под прогнившего плинтуса донёсся тихий шорох — и волчий нос уловил до боли знакомый запах. Вдоль стены метнулась юркая серая тень. Крыса. Даже в затуманенном, бешеном сознании волка промелькнула искра узнавания и странного облегчения. Стая. Крыса благоразумно держалась в тени, не убегая, и волк на секунду отвлёкся от запаха чужака за окном, жадно втягивая носом воздух. Прошли долгие, мучительные минуты кружения по комнате. Волк уже собирался снова броситься грудью на окно, когда дверь с глухим стуком приоткрылась. В щель грациозно и мощно проскользнул крупный рогатый олень. За ним бесшумной, черной тенью вкатился огромный, лохматый пёс. Они пришли. Олень тут же встал между бьющимся в истерике волком и дверью, угрожающе опустив ветвистые рога, а пёс занял позицию сбоку, готовый в любой момент вцепиться в холку, если зверь потеряет контроль. Крыса пискнула из угла. В хижине воцарилась тяжелая, напряженная тишина. Волк дрожал всем телом от клокочущей ярости и фантомной боли, но знакомые, родные запахи его стаи медленно, верно возвращали его в привычный ритм. Их молчаливое присутствие сдерживало безумие лучше любых древних заклинаний. Но вдруг волк резко замер. Шерсть на его загривке встала жестким гребнем. Ветер переменился, и сквозь разбитое окно ударил чужой запах — мускусный, дикий, смертельно опасный. Волк с рычанием обернулся к окну. Сквозь грязное, мутное стекло он физически столкнулся с чужим взглядом: из абсолютной темноты на него немигающе смотрели два огромных, разумных желтых глаза. Это был настоящий волк. Огромный и мощный. А в тусклом отражении стекла, прямо за спиной этого чудовища, волк различил три высоких, абсолютно неподвижных силуэта. Те самые, из кошмара. Волк взвыл — оглушительно, пронзительно, срывая глотку. Дикая ярость смешалась с животным, парализующим ужасом. Он впал в абсолютное неистовство: метался по комнате, сокрушая всё на своем пути, раздирал стены в щепки, отшвырнул подвернувшуюся под лапы крысу, с размаху налетел грудью на острые рога оленя. Он чувствовал, как что-то горячее и липкое течет по его собственной шерсти, но не мог остановиться. Мир сузился до боли, вкуса крови и слепой паники. Лишь спустя долгие, бесконечные часы изматывающей борьбы дыхание зверя начало со свистом замедляться. Запах его израненной стаи, их упрямые, успокаивающие толчки мордами всё-таки вернули ему опору. Красная пелена ярости отступила, оставив после себя лишь скулящую усталость и мутную свинцовую тяжесть в голове. За разбитым окном уже бледнел лунный свет. Приходил рассвет. Он приходил в себя мучительно долго, словно выныривал с огромной глубины ледяного озера. Веки казались чугунными, всё тело горело от свежих рваных ран, во рту стоял стойкий привкус железа. Вокруг было тихо. А затем кто-то негромко усмехнулся — устало и как-то зло. — Ну и задал ты нам сегодня жару, Лунатик, — хрипло прохрипел Сириус. В его голосе звучало странное, нервное облегчение. — Давненько мы так не разминались. Римус с трудом разлепил глаза, пытаясь сфокусировать мутный взгляд. Перед ним, прямо на грязном полу, сидели его друзья. Сириус тяжело привалился к стене, морщась и прижимая глубоко пропитанный кровью рукав мантии к локтю; на его бледной скуле наливался огромный сине-черный синяк. Джеймс, тяжело дыша, пытался замотать лоскутом ткани глубокие, уродливые царапины на собственной шее, но при виде открывшего глаза Люпина ободряюще улыбнулся сквозь боль. Питер сидел чуть поодаль, баюкая распухшее, разодранное в кровь ухо. Он не издавал ни звука, только болезненно морщился, но его глаза были абсолютно стеклянными, пустыми — казалось, он вообще слабо понимает, где находится. — Всё в норме, — сразу же сказал Джеймс, перехватывая паникующий взгляд Римуса. — Все живы. Немного помяты, но ты нас уже не в первый раз по стенам размазываешь. До свадьбы заживет. Питер попытался кивнуть, но только сильнее вжал голову в плечи. На Римуса мгновенно обрушилась удушающая, тошнотворная волна вины. За пролитую кровь, за эти жуткие ссадины на шее Сохатого, за то, что он снова потерял контроль над монстром. Но друзья смотрели на него без капли страха или упрека. Они сидели здесь, в этой проклятой хижине, истекая кровью. Вместе с ним. Несмотря ни на что. В разбитое окно уже робко пробивался серый, холодный рассвет. Ночные кошмары — чужие взгляды за стеклом, желтые глаза, запахи — казались теперь лишь бредом больного сознания, растворяющимся в утренней тишине. Римус со стоном сел, опираясь спиной о холодную стену. Физическая боль уходила на второй план, уступая место ледяной ясности. — Я... — начал он, но сорванный голос превратился в сип, и ему пришлось сглотнуть кровь, чтобы продолжить. — Я помню не всё. Часть как в красном тумане... но одно я знаю абсолютно точно. За нами сегодня снова следили. Мародёры мгновенно замерли. Боль от ран отошла на задний план. — Я уже сам не понимаю, где грань между паранойей и правдой, — Римус заговорил быстрее, лихорадочно, боясь, что они спишут это на лунный бред. — Но я клянусь вам всем, что за этим чёртовым окном кто-то стоял. Там, снаружи, в лесу... Я видел взгляд настоящих, желтых глаз. И ещё — силуэты. Три неподвижные фигуры. Прямо как в той легенде. В разгромленной хижине повисла звенящая, мертвая тишина. Сириус медленно, мрачно переглянулся с Джеймсом. Питер побледнел так, что стал сливаться со стеной. — С ума сойти можно, — потрясенно выдохнул Джеймс, забыв про кровоточащую шею. И в эту секунду тот первобытный страх, который до сих пор жил только в голове Римуса, вырвался наружу и стал физически осязаемым для всех. Он стал их общим страхом. Римус опустил голову, пряча лицо в окровавленных ладонях. Его колотила крупная дрожь — и от последствий трансформации, и от осознания того, что он втянул их в эту смертельную игру. Если это не наваждение, если за ним действительно открыл охоту культ… кто станет их следующей целью? Они? — Мне нужно срочно связаться с отцом, — глухо произнёс он, больше обращаясь к самому себе. — Может, он знает что-то об этом. Или хотя бы подскажет, что нам делать, если… если это правда. Но эта мысль тут же ударила по нему с новой силой. Если за ним охотятся сектанты-убийцы, значит, под угрозой находится и его семья. Имеет ли он право подставлять отца под удар? Он поднял воспаленные глаза на своих друзей — на их изодранные мантии, на кровь Сириуса, на бледного Питера — и с ужасающей ясностью понял: он уже подвергает их всех смертельной опасности. Каждую секунду, пока они находятся рядом с ним. — Или… может, лучше вообще никого не втягивать, — убитым, надломленным голосом добавил Римус. — Я не хочу, чтобы кто-то ещё пострадал или исчез из-за меня. Забудьте. Оставьте это. Сириус резко подался вперёд, забыв про руку, и его серые глаза полыхнули гневом: — Ты сейчас издеваешься, Лунатик? Думаешь, мы просто развернемся и уйдем? Мы не дадим тебя в обиду никаким ублюдкам из древних сказок. Но и в одиночку ты против них не выстоишь. — Бродяга прав. Надо что-то делать, — жестко подхватил Джеймс, и в его голосе прорезались властные капитанские ноты. — Собирать информацию. Искать их слабые места. Если хоть что-то из этой легенды — правда, мы обязаны узнать, с кем имеем дело. Питер судорожно сглотнул, но всё же осторожно кивнул, глядя в пол: — Мы не оставим тебя одного, Римус. Ни при каких условиях. Римус поднял на них глаза и слабо, невероятно устало улыбнулся. Он всё ещё понятия не имел, как им пережить этот кошмар и что делать дальше. Но он точно знал одно: он больше не один. Что бы ни ждало их в темноте Запретного леса — они встретят это вместе. За окном медленно, неотвратимо разгорался холодный свет нового дня.