Мародёры: Три Тишины

Питер не мог уснуть. Прошло уже две долгих недели. Две недели с того дня, как бесследно исчезла Мэгги Синклер. Прямо в этом самом замке. Как такое вообще было возможно? Хогвартс всегда казался ему абсолютной крепостью — безопасной, надёжной, почти неприступной для внешнего мира. Но теперь... теперь всё непоправимо изменилось. Ему было страшно. По-настоящему, до дрожи в коленях. А друзья были заняты своими делами. Джеймс с головой ушёл в тренировки — пропадал на поле слишком часто и летал слишком яростно. Особенно после того, как узнал, что у Лили всё-таки появился парень, к которому она ездила в Трансильванию на день рождения. Сириус всё больше времени проводил с Алисой — то ли они обсуждали, как вырваться из семейного круга, то ли… Мерлин их знает, Питер не вникал. Римус... Римус стал ещё тише обычного. Холоднее. Регулярно исчезал по вечерам. Питер даже не знал, чем он теперь живет и что прячет. А сам он — просто был. Существовал рядом с ними. Жил, ел, спал. Никто из них не спрашивал, как он. Никто не звал его с собой на серьезные разговоры. Никто уже даже не вспоминал, как он тайно встречался со своим отцом и как потом несколько дней не мог выговорить ни слова от унижения. Никому не было до него дела. А потом — исчезла Мэгги. Он почти не знал её близко. Она училась на Когтевране, на курс младше. Но… Однажды она помогла ему справиться с упрямой зачарованной лестницей, когда он безнадежно запутался в порядке движущихся ступеней. А ещё — как-то тихо объяснила, как правильнее удерживать метлу в резком повороте, когда даже Джеймс просто отмахнулся от него. Она не смеялась над ним. Просто помогла, без всяких причин. Она была хорошей. Наверное, именно это её и сгубило. Питер рывком сел на постели. Лежать дальше не было никакого смысла. Сон не шел — вместо него под одеяло заползал липкий страх и пустота, не отпускающая с того самого утра. Он нащупал под подушкой Сохатого карту — сухой шелест пергамента был почти утешительным. Хоть что-то знакомое, что-то по-настоящему принадлежащее им. Питер тихо открыл тумбочку, взял палочку и на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, вышел в коридор. — Lumos, — едва слышно прошептал он. Кончик палочки мягко вспыхнул тусклым светом. Ночной замок дышал тяжелой тишиной. Каменные плиты под голыми ступнями были ледяными, а воздух в коридоре пах старой пылью, ружейным маслом для доспехов и чем-то неуловимо сырым. Осенним. Картины на стенах недовольно зашевелились. — Мистер Петтигрю, немедленно прекращайте шататься по ночам! — громким, возмущенным шёпотом прикрикнул на него старик в овальной раме, надвигая на лицо широкую шляпу. — Мы тут, знаете ли, пытаемся отдыхать. — Простите, — жалко пробормотал Питер, инстинктивно вжимая голову в плечи. Ему вдруг стало мучительно стыдно — и за свет своей палочки, и за громкие шаги, и за то, что он был тут совсем один. Дальше он старался идти тише. Ночной Хогвартс жил своей, скрытой жизнью. Где-то вдалеке мерно тикали старые напольные часы. По каменным плитам с шелестом пронесся сквозняк, словно кто-то невидимый прошёл мимо. Из-за угла вынырнул полтергейст Пивз, хитро прищурился, но, видимо, решил, что Питер — слишком скучная и жалкая цель для шуток. И с улюлюканьем исчез, оставив за собой едкий запах пролитых чернил. Питер свернул в один из узких, пыльных проходов между башнями, куда даже днём редко заглядывали студенты. В высоких витражах ещё мерцал бледный отблеск луны, и её свет ложился на пол искаженными, неестественными пятнами. Замок скрипел, тяжело вздыхал и перешептывался сам с собой. Он остановился у витражного окна. Сам не знал, что именно надеялся там высмотреть. Может, пытался доказать самому себе, что он чего-то стоит. А может, просто жалко пользовался тем, что только он один мог бродить по замку почти безнаказанно. Стоило лишь мысленно щёлкнуть — и он станет крысой. Исчезнет. Сольется с плинтусом, и никто никогда не догадается, что он тут был. Ему патологически нравилось это ощущение — быть вне поля зрения. Прятаться в тени. Это была жалкая, суррогатная свобода, которую ему никто не дарил, но которую он всё равно взял сам. Неуловимость. Контроль. Никто не найдёт его — если он сам того не захочет. С тех пор как он стал анимагом, он частенько бродил так по ночам. Скользил серым клубком по плинтусам, пробирался туда, куда другим вход был заказан. Подслушивал, подглядывал, жадно собирал чужие грязные тайны, как крошки с чужого стола. Он прекрасно знал, кто из преподавателей втихаря пьёт по ночам, какие пароли Слизнорт поставит на следующей неделе, с кем именно ругался Филч и кто из пуффендуйцев тайком таскает с кухни пироги. Иногда он наблюдал за девочками. Не потому что был извращенцем. Он просто... хотел быть к ним ближе. Хотел, чтобы его замечали, пусть даже так. Особенно — Марлин. Он мог подолгу сидеть в щели за шкафом и смотреть, как она собирает светлые волосы в небрежный пучок: неторопливо, с ленивой кошачьей грацией. Как оставляет пометки в учебниках — со стрелочками и язвительными комментариями на полях. Как тасует свои проклятые карты — плавно, иногда с полуулыбкой. Питер знал о ней такие интимные мелочи, которых не знал никто. Это больно грело его самолюбие. Давало жалкую иллюзию, будто он тоже часть её жизни, пусть и тайная. Но была одна страшная правда, от которой Питер не мог улизнуть даже в свое крысиное убежище. Он видел Мэгги Синклер в тот вечер. Бродил по коридорам, высматривал, подслушивал. И он знал. Он точно знал, куда она тогда направлялась. И знал, зачем. Но он не сказал никому ни единого слова. Потому что до смерти испугался. «Я не герой, — лихорадочно оправдывался он перед самим собой. — И никогда им не был. Я не Джеймс и не Сириус. Я же не знал, что она исчезнет. Правда ведь не знал?» Да и вообще — кто сказал, что он обязан совать нос в чужие неприятности? Спасать каждого встречного? Она сама туда пошла. Сама сделала свой выбор. Глупая, наивная Мэгги. — Это не моя вина, — прошептал он в пустоту коридора. И в следующую же секунду — трусливо сжался, исчез, растаял в темноте. Крыса. Быстрая, серая, незаметная, точно знающая, как слиться с грязью и не оставить следов. Он нырнул под каменную арку, шмыгнул в щель между доспехами и выскользнул обратно в человеческую форму лишь в самой густой тени лестницы, ведущей к библиотеке. Там всегда было тише. Там пахло бумажной пылью, сухими чернилами и — безопасностью. Он прижался потной спиной к стене, прислушиваясь. Где-то за поворотом тяжело шаркали шаги. Раздался мерный, стеклянный стук, как от сталкивающихся флаконов. Кто-то шёл, совершенно не таясь. Питер затаил дыхание. В полумраке выплыла грузная фигура профессора Слизнорта. Один, в нелепой шелковой ночной мантии, с перевязанной лентой коробкой и россыпью пузатых пузырьков в карманах. Он озабоченно бормотал себе под нос, и, проходя мимо, даже не заметил Питера, вжавшегося в нишу. До Хвоста донёсся лишь обрывок фразы: — …крепкое снотворное, да, и, пожалуй, добавить двойную дозу успокоительного, Мариетта сегодня очень тряслась, а бедные дети теперь все как натянутые струны… сильное, но абсолютно безопасное, конечно… Слизнорт исчез за поворотом. Питер шумно выдохнул. Сильное, но безопасное. Чтобы перестать так мучительно дрожать по ночам. Чтобы снова провалиться в сон без мыслей о Мэгги. Сколько ночей он уже нормально не спал? Сколько раз ему в панике казалось, что из-за балдахина на него кто-то смотрит? Он прекрасно знал, где Слизнорт хранит зелья. Старик часто забывал накладывать запирающие чары на личный шкаф. А в подвале была еще и старая кладовка. Питер снова сжался в крысу и бесшумно юркнул в щель под лестницей. Мысль прочно засела в голове. Не ради удовольствия. Просто чтобы наконец-то выспаться. Он вернулся в гриффиндорскую башню перед самым рассветом. Замок ещё досматривал сны, но где-то над Запретным лесом уже светлела холодная, серая полоска неба. Питер двигался почти на ощупь. Под мантией всё ещё прятался свернутый пергамент Карты. А на запястье всё ещё пульсировало фантомное ощущение той чужой, страшной хватки из прошлого — липкое, не отпускающее даже сквозь ткань рубашки. В общей гостиной было пусто. Только огонь в камине вяло догорал выцветшими языками. Питер уже собирался тихо подняться по лестнице в спальню, когда краем глаза заметил: на низком столике у кресла что-то белеет. Письмо. Совиная бумага, знакомый, округлый материнский почерк. Он взял его. Свернулся клубком в кресле, поджав под себя ледяные ноги. Развернул. «Питер, милый мой. Я знаю, тебе неприятны такие чрезмерно заботливые письма, но я места себе не нахожу. До меня дошли слухи, что в школе что-то случилось с ученицей. Пожалуйста, напиши мне хотя бы пару слов. Скажи, что с тобой всё в порядке. Ты ведь там не один, правда? У тебя есть твои замечательные друзья. А если что-то не так — не держи в себе. Сынок, я просто хочу точно знать, что ты в полной безопасности…» Он перечитывал эту последнюю строчку снова и снова, пока буквы не начали расплываться. «Ты ведь не один, правда?» А в голове ядовито, насмешливо звучал совершенно другой голос. Хриплый. Тихий. Глубокий, как замочная скважина в полночь. «Когда поймёшь, что даже самые верные твои друзья — это всего лишь глупые дети…» Он медленно поднялся, с омерзением скомкав письмо в потной ладони. Осторожно, будто боялся, что бумага сейчас заговорит с ним голосом того человека. Тишина в башне вдруг показалась ему слишком мягкой, слишком искусственной и фальшивой. Он толкнул дверь в спальню. Свет уже начинал просачиваться через щели в тяжелых занавесях, ложась на пол расплывчатыми, серыми полосами. Сириус вальяжно развалился в кресле у камина, брезгливо перебирая остатки бобов «Берти Боттс» из мятого бумажного пакета. Он то морщился, то усмехался — похоже, снова попалась ушная сера. Джеймс и Римус сидели за столом — лениво обсуждали что-то вполголоса. Пара слов о новом зачарованном манекене на ЗОТИ, какая-то тупая шутка про завтрашнюю тренировку. Ни единого слова о Мэгги. Ни звука, напоминающего о том ужасе, который творился в замке. Питер замер в дверном проёме. Скомканное письмо всё ещё было сжато в руке. Сердце билось тяжело, как у загнанной мыши. Он хотел сказать им. Правда хотел. Остановиться, судорожно вдохнуть и выпалить всё как есть: «Я всё знаю. Я её видел. Она шла одна. Я знал, куда именно она идет. Мне так страшно. Помогите мне». Но Сириус как раз смешно сморщился от очередной конфетки и громко пробормотал: — Брюссельская капуста, твою мать... за что мне это? Римус что-то тихо, снисходительно буркнул ему в ответ, Джеймс коротко усмехнулся — и вся эта уютная школьная сцена вдруг показалась Питеру бесконечно, недосягаемо далёкой. Как будто они сидели в безопасности, за толстым пуленепробиваемым стеклом. А он стоял снаружи, на холоде. Он открыл рот. И снова закрыл. Слишком поздно. Он слишком долго молчал. — Хвост, всё норм? — Джеймс обернулся к нему, и в его голосе проскользнула легкая нотка искреннего беспокойства. — Угу. Просто… не выспался, — жалко пробормотал Питер, пряча глаза. — Ну так иди поспи, кто тебе не дает, — кивнул Сириус, даже не глядя на него, подбрасывая очередную фасолинку в рот. — Хватит уже шляться по ночам, как неприкаянный призрак. Питер кивнул. Даже попытался улыбнуться — быстро, криво и неуверенно. И вышел. Он не пошёл в свою кровать. Он спустился вниз, миновал темную лестницу. Проскользнул мимо портрета Полной Дамы, которая сладко дремала в кресле с нарисованным котом на коленях. Он прекрасно знал путь. Знал замок. Знал старую кладовку, которую Слизнорт использовал до прошлого года. И знал, что запасной ключ по-прежнему висит под карнизом за пыльным стеллажом. Тихий щелчок. Дверь открылась мягко, без малейшего скрипа. Внутри было промозгло, густо пахло спиртовыми настойками, старой древесной пылью и чем-то приторно-сладковатым. Он уверенно провёл пальцем по полке. Остановился на невзрачной, пузатой бутылочке. Тускло-жёлтая, густая жидкость, без всякой подписи. Но он помнил. Один раз на пятом курсе он видел, как профессор вынимал точно такую же, когда один из пуффендуйцев забился в панической атаке прямо на экзамене. Сильное успокаивающее. Вырубающее намертво. Он поднял флакон, поднёс к глазам, разглядывая мутную взвесь. Перевернул. Испуганно вернул обратно на полку. Потом снова взял. В груди билось что-то глухое, ломкое и жалкое. Один глоток. До тишины. И он его сделал.