Мародёры: Три Тишины

22 сентября 1976 года Хогвартс дышал тише. Не как древний, безопасный замок, в котором просто заснули уставшие ученики. Скорее, как огромное, загнанное живое существо, отчаянно пытающееся не привлекать к себе чужого внимания. По коридорам больше никто не бегал сломя голову. Первокурсники теперь передвигались тесными стайками, жались к стенам и говорили вполголоса, словно боясь потревожить стылый воздух. Привычные завывания привидений стихли. Даже полтергейст Пивз, казалось, начал подбирать выражения — или хотя бы делал вид, что способен на это. Прошла ровно неделя. Мэгги Синклер так и не вернулась. Римус медленно шёл по пустой светлой галерее между библиотекой и классом Трансфигурации. Его шаги были мягкими, равномерными, по-волчьи бесшумными. В руке он сжимал тяжелую книгу, так и не открытую за последние три часа. Он уже несколько раз пытался прочесть одну и ту же главу, но не мог сосредоточиться. Смысл соскальзывал, буквы расплывались. По углам замка теперь царили охотничьи взгляды. Старосты факультетов смотрели друг на друга слишком долго, слишком подозрительно, пытаясь уловить хоть малейшую фальшь. Авроры из Министерства приходили и уходили, пугая младшекурсников своими бордовыми мантиями. Бесконечные допросы. Вынужденные проверки палочек. Сложные заклинания слежения, спешно одобренные преподавателями на всех выходах. И — ничего. Никаких остаточных следов трансгрессии. Никаких подозрительных портальных артефактов в её вещах. Ни единого зацепки или воспоминания, которое можно было бы извлечь из воздуха в коридоре с помощью темпоральной магии. Словно эту тихую девочку просто аккуратно вырезали из пространства — без шума, без следа. Без малейшего сопротивления. В Большом зале теперь говорили исключительно шепотом. Даже вечно надменный Слизерин притих. Особенно — Слизерин. Внешне Хогвартс продолжал работать: шли занятия, скрипели перья, преподаватели монотонно диктовали темы, совы приносили по утрам свежий «Пророк». Но всё это происходило словно под глухим заклинанием тишины. Стеклянный, хрупкий купол молчания. Римус остановился у широкого стрельчатого окна. Внизу, на газоне, стоял старый клён, его листья окончательно пожелтели и осыпались. На скамейке под ним сидела группа когтевранских пятикурсников. Никто не разговаривал. Не читал конспекты. Кто-то просто бессмысленно смотрел в серое осеннее небо. «Они всё чувствуют», — тяжело подумал он, глядя на них. — «Им просто нечего сказать». Он заметил Джеймса на узкой каменной винтовой лестнице, ведущей в сторону Астрономической башни. Сохатый сидел прямо на ступеньках, опершись спиной о холодную колонну, с тяжелым фолиантом на коленях. Не читал, просто держал в руках, тупо глядя в стену. — Ты правда собирался готовиться к зачету по звёздным таблицам? — негромко спросил Римус, поднимаясь к нему. Джеймс поднял голову и едва заметно, криво улыбнулся. — Нет. Я прячусь здесь, чтобы не слышать, как Сириус уже третий вечер подряд параноидально доказывает, что всё Министерство в глубоком сговоре с отделом магических порталов. — …и он, кстати, уже почти убедил в этом Питера. — Страшнее только то, что Петтигрю теперь на полном серьезе цитирует ему в ответ статьи из «Чистоты намерений», — устало вздохнул Римус и опустился на каменную ступеньку рядом. Они помолчали. Снизу доносился слабый, приглушенный эхом звук голосов — кто-то быстро прошёл по коридору третьего этажа, но так и не поднялся. — Она ведь и правда просто исчезла, да? — спросил Джеймс наконец, глядя на свои руки. — Без следа, без какой-либо вспышки или крика. Как будто кто-то просто… выключил её. Римус тяжело кивнул. — Я не понимаю, Джим. Даже если предположить, что это… они. Зачем? Почему именно Мэгги Синклер? Почему так тихо? И почему именно сейчас? — Потому что могут, Лунатик, — жестко сказал Джеймс. — Потому что в нашем мире сейчас страх работает лучше всего остального. И потому что мы, чёрт побери, для них всё ещё просто дети, запертые в школе. Удобная мишень. Он с силой сжал кулак, костяшки побелели. Потом медленно разжал. — А мы? — спросил Римус, глядя на пустой пролет лестницы. — Мы хоть что-то можем? Джеймс посмотрел на него прямо. И ответил не сразу. Только через несколько долгих секунд: — Мы можем хотя бы попытаться не дать друг другу исчезнуть. Это уже что-то. Они снова помолчали. В замке было тихо, как бывает только в самом конце сентября — когда осень ещё не решила, стоит ли обрушить на мир свою неусмиримую, ледяную стихию, или дать людям еще немного времени. — Как Лили? — вдруг спросил Джеймс. Голос у него был абсолютно ровным, но в этой сдержанности слышалось куда больше, чем просто любопытство. Римус покачал головой. — Я не рискнул лезть с расспросами. Она... она сейчас вся в себе. Слишком много думает. Джеймс понимающе кивнул, снова уставившись в глухую стену. — Она ведь знает, что, если что… если ей станет совсем страшно... она может прийти к тебе. И ко мне. Римус чуть, почти незаметно улыбнулся. — Знает, Поттер. Конечно, она это знает. Он сказал это совершенно спокойно. Без тени сомнений или иронии. — Хорошо, — тихо выдохнул Джеймс. Они посидели в полумраке лестницы ещё немного. Потом встали, не сговариваясь, и вместе пошли вниз — туда, где густая тень от тревоги и бессилия легла на весь огромный замок.

***

В глубине библиотеки пахло сухой бумагой, чернилами и лёгкой, въедливой осенней пылью. Римус сидел у высокого окна, зажатый между стеллажом с книгами по продвинутой Защите и старыми напольными часами, которые тикали в этой тишине чуть громче, чем хотелось бы. Сейчас это было единственное место в Хогвартсе, где ему становилось хоть немного тише внутри. Где можно было не слушать чужие панические шепотки, не ловить на себе подозрительные взгляды в спину, не чувствовать, как черная пустота, оставшаяся после исчезновения Мэгги, тянет тебя вниз — не из жалости к ней, а из липкого, животного страха неизвестности. Он методично листал справочник по сложным магическим щитам. Не вчитываясь в формулы. Просто чтобы держать руки занятыми и не дать им дрожать. — Ты снова сидишь тут, как в воду опущенный. Римус вздрогнул. Голос прозвучал слишком неожиданно — и слишком близко. Доркас Медоуз стояла прямо у его стола, небрежно опершись тонкой ладонью о деревянный край. В её темных, внимательных глазах не было ни привычной холодной насмешки, ни дежурной жалости. Только усталость и напряжение. — Сейчас все такие, Доркас, — тихо ответил он, закрывая справочник. — Ты же сама знаешь. — Знаю, — коротко сказала она. — И еще я знаю, что сейчас наступило как раз то время, когда категорически нельзя отводить взгляд. Она медленно, грациозно опустилась на стул напротив. — Что ты имеешь в виду? — Смотреть страху прямо в лицо, — чеканя слова, сказала она. — Не сидеть по углам, ожидая, пока кто-то снова бесследно исчезнет из своей кровати. Не надеяться наивно, что война обойдёт тебя стороной только потому, что ты ещё школьник. А быть готовым. Римус замолчал. Книгу он не открывал уже несколько минут. — И что же ты делаешь для того, чтобы быть готовой? Доркас посмотрела на него долго, оценивающе. — Я учусь. Она сказала это очень просто. Буднично и без всякого пафоса. Но в этом коротком слове что-то опасно звенело. Словно за ним стояло нечто гораздо большее, чем просто отличные оценки за домашние эссе или блестящее знание школьной теории. Римус физически почувствовал, как внутри него начинает медленно, болезненно натягиваться струна. — Чему именно ты учишься? — спросил он после долгой, взвешенной паузы. Доркас не ответила сразу. Лишь осторожно достала из складок мантии и положила на стол книгу — явно не из школьной библиотеки. Небольшой том с потертым кожаным тиснением и странно гладкими, плотными страницами. Названия на обложке не было, только один старый, почти стёртый символ на корешке. — Тому, чего нет в нашей школьной программе. И что категорически не одобрили бы те милые люди из Министерства, которые сейчас следят за порядком, — тихо, ровно ответила она, поглаживая обложку. — Тому, что записано в чужих старых дневниках и что не хранят даже в отделе Запретной секции — потому что такие знания туда обычно не возвращают. Она подняла на него жесткий взгляд. — Я не собираюсь бездумно размахивать этими заклинаниями направо и налево, Люпин. Но если однажды кто-то придёт за мной или за моими близкими — я не дамся им живьём. Римус молчал. Во рту мгновенно, до горечи пересохло. Он прекрасно знал: существует магия, которая не просто защищает или разрушает преграды. Она навсегда меняет того, кто её применяет. Она ломает и выжигает тебя изнутри, даже если снаружи ты продолжаешь держаться прямо. — Ты ведь понимаешь, что за использование этого... — начал он. — Да, — она жестко оборвала его на полуслове. — Прекрасно понимаю. Но жить в постоянном, липком страхе — гораздо хуже. Он дольше сидит в костях. И убивает вернее любого проклятия. Он долго смотрел на книгу перед собой. Безопасные, невинные схемы министерских барьеров из его справочника теперь казались ему смешными и до боли наивными. Против них это не сработает. — Тогда… — он с трудом сглотнул. — Научи меня. Вот теперь она и правда удивилась. Тонкая бровь взлетела вверх. — Ты? Староста факультета? — Я не хочу этого, Доркас. Очень не хочу. Но… если вдруг... Он запнулся, подбирая слова. — Если снова кто-то исчезнет. И если снова я ничего не смогу сделать... Я бы предпочёл знать, как ответить. Хоть немного. Хоть что-то, чтобы… встать между ними и теми, кто мне дорог. Доркас медленно, с уважением кивнула. — Это не школьная дуэль, Люпин. И это не просто сложные заклинания, чтобы похвастаться перед друзьями. Это выбор. И обратной дороги у тебя не будет. — Я всё равно хочу. Повисла тяжелая пауза. — После ужина, — наконец сказала она, забирая книгу со стола. — Северная неиспользуемая аудитория на третьем этаже. Если передумаешь и не придешь — я всё пойму и не осужу. Но если переступишь порог — назад дороги действительно не будет. Он молча, твердо кивнул. Она встала и ушла так же бесшумно и грациозно, как и появилась. А Римус ещё долго сидел в пустой библиотеке, до побелевших костяшек сжимая толстый справочник по школьной Защите, как последний спасительный якорь. Только теперь он абсолютно точно знал: эта книга его не спасёт.

***

Весь день прошёл в густом, вязком тумане. Римус механически отвечал на вопросы преподавателей, поднимал руку, даже пытался шутить с Питером — но всё получалось вполсилы. Мысли буксовали, и только одно слово продолжало назойливо пульсировать в висках: вечером. Ближе к ужину под ложечкой начало неприятно тянуть. Голова гудела. Воздух в замке казался невыносимо плотным. Раздражало буквально всё — скрип перьев по пергаменту, запах жареной свёклы в Большом зале, даже то, как Джеймс вопросительно приподнял бровь, поймав его взгляд с другого конца стола. Римус ничего не сказал. Никому из них. Когда он вышел в пустой вечерний коридор, ноги налились свинцом. Каждый шаг давался с таким трудом, словно он шел по грудь в ледяной воде. Свернув к северному крылу, он машинально считал повороты и безостановочно думал. Может, стоило сказать остальным. Хотя бы Джеймсу или Сириусу. Может, оно того вообще не стоит. Это же грань. Черта, за которую нельзя просто так заступить и остаться прежним. Но люди продолжали исчезать. Сначала пропадали авроры. Потом пошли слухи о магглах в новостях. Теперь в никуда испарилась студентка Хогвартса. Война подбиралась всё ближе, не оставляя времени на раздумья. Он вспомнил незнакомцев, которые теперь слишком пристально смотрят на подростков поверх «Пророка» в Косом переулке. Вспомнил жуткие, скользящие тени на вокзале Кингс-Кросс. И вспомнил того странного человека, который однажды бросил его отцу: «Твой сын слишком светлый, чтобы долго прожить в таком мире». Если он сам не научится защищать свою стаю — то кто это сделает? Он остановился у двери старой северной аудитории. Дерево давно почернело от времени, петли были предусмотрительно смазаны чарами и открывались беззвучно. За этой дверью его ждал разговор, не имеющий абсолютно ничего общего со школьной программой. «Я никакой не герой, — подумал он, толкая тяжелую створку. — Я просто не переживу, если потеряю кого-то из них». Северная аудитория давно пустовала. Здесь стоял застойный запах сырости и старой бумаги, как в давно заброшенном архиве. Половицы жалобно скрипели, каменные стены покрылись темными разводами от влаги. Единственный факел у входа давал тусклый, дрожащий свет. Доркас уже ждала. Она сидела на краю массивного преподавательского стола. Простая тёмная мантия без факультетского герба, волосы туго убраны на затылке. Лицо абсолютно сосредоточенное и бледное. — Всё-таки пришёл, — негромко констатировала она. — Почти передумал по дороге, — честно признался Римус, плотно прикрывая за собой дверь. — Но пришел, это главное. Она легко спрыгнула со стола. — Прежде чем мы начнём, Люпин, давай кое-что проясним. Мы не будем произносить формулы вслух, пока окончательно не договоримся об этом. Мы не будем тренироваться в полную силу. И мы никогда не будем применять это в состоянии слепого гнева или паники. Это просто знания. Наш последний, самый крайний аргумент. Согласен? Римус с трудом сглотнул вставший в горле ком и кивнул. — И если почувствуешь, что с тебя хватит — говоришь сразу. Без глупой гриффиндорской гордости и долгих оправданий. — Договорились, — сказал он. — Но это работает в обе стороны. Если меня начнет заносить — ты меня остановишь. Доркас криво, почти болезненно усмехнулась и кивнула. Римус замялся, но всё же задал мучивший его вопрос: — Ты… ты сама уже применяла что-то из этого на практике? Доркас впервые за всё время отвела взгляд в сторону темного, пыльного окна. — Мы будем учиться этому вместе, Римус, — тихо ответила она. — Я тоже пока только стою на краю. И еще не шагнула за него. Она подошла вплотную к столу. На поцарапанной деревянной поверхности лежали два старых манускрипта и клочок пергамента, исписанный мелким, убористым почерком. Римус нутром чуял, что там записаны ключи к чужой боли. — Начнём с самого сложного. С Непростительного. Ладони Римуса мгновенно покрылись липким потом. — Круци… — Вслух не произноси! — резко оборвала она. — Никогда не называй его здесь. Такие слова оставляют грязный магический след на стенах. Он покорно замолчал. — Что от меня требуется? — Сначала нужно понять, с чем мы вообще имеем дело. Почувствовать эту силу. Она плавно взмахнула палочкой, и в воздухе между ними зависла старая сфера памяти. Она тускло, слабо пульсировала мутным светом, обнажая клубящуюся внутри сцену. Римус настороженно нахмурился. Он читал о таких артефактах в запретной секции. Ими пользовались очень давно, еще до того, как Омуты памяти стали безопасным магическим стандартом. Сферы не просто транслировали картинку, они напрямую передавали физические и эмоциональные ощущения участника воспоминания. — Откуда она у тебя? — севшим голосом спросил он. Доркас неопределенно повела плечом. — Осталась в наследство. Существуют воспоминания, которые никому не принадлежат. Они просто блуждают по миру и ищут способ выжить. Она подняла на него тяжелый, темный взгляд. — Сейчас мы посмотрим, что делает это проклятие. Снаружи и изнутри. Если после этого ты не сбежишь в свою башню — тогда продолжим. Римус тяжело выдохнул. Сфера вспыхнула чуть ярче. Он был готов. По крайней мере, он так думал. Внутри артефакта разгорелся болезненный, грязный огонь. Сфера мелко дрожала в воздухе. Изображение долго оставалось серым и размытым, а затем резко сфокусировалось. Каменный, сырой подвал. Мужчина в чёрной мантии стоит спиной к зрителю. Капюшон откинут, но лица не разобрать. Перед ним на коленях стоит связанная девушка. Совсем юная, почти подросток. Мужчина не произносит ни единого слова. Он плавно, почти лениво поднимает палочку. И в следующую секунду происходит удар. Без звука, без вспышек света. Это был дикий, всепоглощающий резонанс, прошивший Римуса насквозь. Словно кто-то ударил тяжелым молотом по обнаженным нервам. Волна чужой, невыносимой агонии ударила в грудь, мгновенно выбивая весь воздух из лёгких и проникая прямо в сознание. Римус отшатнулся, до крови сжимая кулаки и впиваясь ногтями в ладони. Голова едва не разорвалась от пульсирующего гула. Хотелось зажмуриться, разбить сферу о каменный пол, закричать во весь голос. Но он заставил себя смотреть. Девушка закричала не сразу. Звук пришел с чудовищным опозданием — искажённый, рвущий связки. В её глазах застыла лишь слепая, животная мольба о том, чтобы её перестали разрывать на живые куски. А затем всё оборвалось. Наступила глухая, ватная пустота. Мужчина опустил палочку. Безучастно посмотрел на скорчившееся тело, развернулся и ушел прочь. Сфера дернулась и окончательно погасла. Тишина в аудитории давила на барабанные перепонки сильнее любого крика. Римус стоял, намертво вцепившись побелевшими пальцами в край стола. Веки мелко дрожали. К горлу подкатывала тошнота, колени угрожали подогнуться. Доркас находилась в паре шагов от него. Она выпрямилась, её плечи были напряжены до предела, руки плотно прижаты к бокам. Лицо оставалось идеальной маской спокойствия, но губы полностью обескровились. — Ты можешь уйти, — наконец произнесла она. Голос звучал глухо и неестественно низко. Казалось, ей пришлось заново учиться складывать звуки в слова. Он судорожно кивнул, пытаясь удержаться на ногах, и посмотрел прямо в её темные глаза. — Я остаюсь, — хрипло выдавил он. В этот момент их договор перестал быть просто словами и превратился в обет. Доркас коротко кивнула. На одно мгновение в её напряженном взгляде промелькнуло огромное облегчение от того, что кто-то наконец разделил с ней это невыносимое бремя. Они долго молчали, восстанавливая дыхание. Сфера окончательно остыла, огонь в настенном факеле слабо трещал, отбрасывая бледные, дергающиеся тени по углам. Аудитория снова превратилась в обычное заброшенное школьное помещение. Но воздух в ней по-прежнему вибрировал от пережитого ужаса. Римус отступил на шаг, вытирая испарину со лба. Сердце билось тяжело, с перебоями. Доркас подошла ближе. Её броня спокойствия дала трещину, обнажив предельную усталость. — Мы сделаем перерыв, — сказала она, глядя на потухшую сферу. — Неделю или чуть больше. Нельзя смотреть в бездну слишком долго, иначе она неизбежно начинает смотреть на тебя в ответ. — Согласен, — одними губами произнес Римус. — В следующий раз встретимся здесь же. Если передумаешь — просто не приходи. Я не стану задавать вопросов. — Я приду. Она молча убрала манускрипты в сумку, обращаясь с ними аккуратно, как с чем-то невероятно хрупким и ядовитым одновременно. Затем внимательно, оценивающе посмотрела на Люпина. — А ты крепче, чем кажешься, Римус. — Видимо, да, — криво усмехнулся он. На её губах мелькнула слабая, но абсолютно искренняя улыбка. Они покинули аудиторию в полной тишине. Тяжелая дверь с глухим стуком захлопнулась за их спинами. Римус шёл по длинному коридору, пока стены вокруг снова не приобрели привычный, безопасный вид. Хогвартс внешне остался прежним, но для него этот мир изменился безвозвратно. Он не почувствовал себя сильнее или опаснее. Зато теперь он точно знал, ради чего стоит переступать через собственные страхи.