Мародёры: Три Тишины

8 сентября 1976 года Полнолуние миновало без единой царапины. Трансформация прошла в точности по плану; друзья, как всегда, были рядом, отвлекая Лунатика. Странно, как быстро смертельно опасное становится привычной рутиной — и именно это начинало тревожить. Сириус проснулся раньше всех. Обычно он был последним — со стоном вылезал из-под одеяла лишь тогда, когда Джеймс уже громко зевал над тостами, а Римус закрывал утреннюю книгу. Сегодня же он поднялся засветло и, опершись плечом о деревянную оконную раму, молча смотрел, как плотный осенний туман медленно сползает с шиферных крыш замка. Даже в этой, казалось бы, расслабленной позе было что-то сдержанное, неестественно напряжённое. Он застыл, наблюдая за серым пейзажем. Мысли ходили по кругу, как голодные волки. Всё утро в голове звучали ледяные слова матери — чёткие, выверенные, ядовитые строки на дорогом чёрном пергаменте. Он даже не сразу понял, в какой момент этот конверт вновь оказался зажат в его ладони. Тот самый, с тяжелой серебряной фамильной печатью. Он уже читал его накануне вечером. Теперь — снова. Как будто эти слова можно было вытравить, если перечитать их сотню раз. Но они лишь глубже въедались в пальцы, в кости, в самую душу. «Не заставляй меня напоминать тебе о твоём долге перед родом вновь, Сириус. Если ты не способен на разумные решения сам, семья примет их за тебя. Регулус получит аналогичные инструкции. Вальбурга Блэк» Пальцы Сириуса мелко дрожали. От слепой, душащей ярости. От бессилия. От того, что её надменный голос продолжал звучать у него внутри, даже когда он был в абсолютной безопасности, за сотни миль от площади Гриммо. За спиной кто-то зашевелился — Джеймс громко пробурчал что-то невнятное и натянул одеяло на самые уши. Пусть спит. Говорить не хотелось. Ни с кем. И уж тем более сейчас. Сириус бросил последний, невидящий взгляд в туманное окно, безжалостно скомкал письмо и сунул его глубоко в карман брюк. Утро в Большом зале текло своим привычным чередом. Студенты лениво завтракали, переговаривались, шелестели свежим расписанием и утренним «Пророком». Одни привычно ворчали на грядущую двойную Трансфигурацию, другие — на сырой после ночного дождя комплект формы для квиддича. Всё вокруг казалось обыденным, шумным, пугающе живым. Сириус сидел за гриффиндорским столом между Джеймсом и Римусом, бессмысленно вертел в пальцах чайную ложку и почти не слышал, о чём они говорят. Алиса, сидевшая напротив, что-то тихо шептала Лили, но краем глаза всё равно неотрывно наблюдала за ним. — …он снова не спал… — обрывок голоса Алисы вынырнул из общего гула зала. — …пока сам не захочет сказать, не дави, — так же тихо ответила Лили. Звон её чашки о блюдце ударил Сириусу по натянутым нервам. Он не поднял головы. Сириус физически почувствовал, как тёплый, тревожный взгляд Алисы скользнул по его щеке, будто безмолвно спрашивая разрешения заговорить. Он сильнее сжал ложку до побелевших костяшек. Не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас. В тот же миг прямо в его пустую тарелку, едва не опрокинув кубок с соком, бесшумно опустилась сова. Не казенная газетная неясыть, не чья-то нелепая школьная пичуга — это была домашняя сова Блэков: крупная, угольно-чёрная, с надменными серебристыми глазами. Он узнал её сразу. Дыхание на секунду сбилось, застряв в горле. На чешуйчатой лапке — второй конверт. Снова чёрный. Снова с гербовой печатью. Он молча отвязал письмо. Птица тут же презрительно щелкнула клювом и взмыла под зачарованный потолок, даже не дожидаясь угощения. — Бродяга, всё в порядке? — напряженно поинтересовался Джеймс, заметив герб. Алиса тревожно, не мигая, посмотрела на Сириуса. Ответа не последовало. Он резко кивнул собственным мыслям, поднялся из-за стола, едва не опрокинув скамью, и быстрым шагом направился к выходу из зала. Джеймс было дернулся следом за ним, но Римус железной хваткой удержал приятеля за рукав: — Сядь, Сохатый. Пусть. Если что — он сам скажет. Вылетев в прохладный холл, Сириус остановился у ближайшей колонны. Черный конверт будто горел в ладони открытым пламенем, даже еще не распечатанный. Он сорвал печать, быстро развернул плотный пергамент. Слов было мало. Но они моментально въелись под кожу ядовитым тату — теперь уже точно невозможно забыть. «24 декабря. Официальное обручение с мисс Кэрроу. Присутствие обязательно.» Он не проронил ни звука. Он медленно вытащил волшебную палочку и брезгливо зажал уголок черного конверта двумя пальцами — словно ядовитую змею за хвост. — Incendio. Пламя послушно и беззвучно вспыхнуло. Дорогая бумага мгновенно скрутилась в черную спираль, занялась огнем и исчезла. Серый пепел медленно осел на холодный мрамор холла. Взгляд Сириуса оставался абсолютно спокойным и ледяным. Лишь внутри, под ребрами, бесновалась слепая, разрушительная буря. — Ну что, — внезапно раздался знакомый, суховатый голос сбоку. — Утро истинного гриффиндорца начинается с фейерверков? Или ты просто решил добавить немного дешевой драмы в этот серый хогвартский день? Сириус вздрогнул и резко обернулся. Марлин Маккиннон стояла неподалеку, небрежно прислонившись спиной к каменной стене и скрестив руки на груди. Светлые кудри были слегка растрепаны после утренней пробежки по замку, а в голубых глазах, прищурившихся с привычной усмешкой, читалось скорее раздраженное недоумение, чем испуг. — Маккиннон, — шумно выдохнул он, чуть расслабляя побелевшие пальцы на древке палочки. — Записываешь детали для доноса Филчу? — Иду на тренировку, Блэк. Запах паленого пергамента привлек, — она лениво пожала плечами, но ее острый взгляд скользнул по рассыпанному у его ног пеплу. — Хотя, судя по качеству бумаги и угрюмо-убийственному виду адресата… это семейное? Опять твоя восхитительная родня решила напомнить миру о своем существовании? — Ее тон был колким, но не откровенно злым. Скорее, устало-саркастичным. — Не твое дело, Марлин, — огрызнулся Сириус, изо всех сил стараясь звучать ровно и отстраненно. — О, прости великодушно, что посмела своим присутствием потревожить твое благородное, трагическое одиночество! — язвительно парировала она, отлепляясь от стены и делая шаг вперед. — Если ты уж решил устраивать поджоги в замке, предупреждай хотя бы Флитвика. Он, бедняга, потом отмывает эти гобелены неделями. Или тебе глубоко плевать на проблемы профессоров, ровно так же, как и на волнение Алисы? Она мотнула головой в сторону приоткрытых дубовых дверей Большого зала. — Видел бы ты ее лицо, Блэк, когда эта жуткая черная туша приземлилась к тебе в тарелку. Она от ужаса чуть чай на себя не пролила. Сириус нахмурился. Упоминание Алисы ударило под дых. — При чем тут Алиса? — спросил он гораздо резче, чем планировал. — При том, что она не слепая, идиот! — Марлин презрительно фыркнула; ее дежурный сарказм на секунду уступил место абсолютно искреннему раздражению. — Она прекрасно видит, что ты не спишь, что бродишь вокруг как мрачный призрак, что вздрагиваешь от каждого шороха в совятне! И вместо того, чтобы по-человечески поговорить с ней, или хотя бы с Поттером, ты снова наглухо закрываешься, сжигаешь письма в коридорах и играешь в великую трагедию. А она из-за тебя с ума сходит. Она резко взмахнула рукой, указывая на кучку пепла и его зажатую, оборонительную позу. — А ты… ты только подкидываешь ей новые поводы для паники. Что там было на этот раз? Очередной семейный ультиматум? Напоминание, что ты «позоришь свой древний род»? — Ее предположения были общими, но били пугающе близко к цели. Сириус замер. — Я разберусь, — глухо пробормотал он, отводя взгляд от ее полыхающих голубых глаз. — Сам. — Ну конечно, разберешься, кто бы сомневался, — ее голос снова стал сухим и колючим, но теперь в нем отчетливо слышалась взрослая усталость. — Вечно ты всё решаешь сам. Ровно до тех пор, пока не взорвешься. Или не наделаешь непоправимых глупостей. Она круто развернулась, чтобы уйти к лестницам. — Ладно. Как знаешь, Блэк. Варись в этом сам. Хотя, знаешь, что? — Она на секунду оглянулась через плечо, и в ее взгляде мелькнуло что-то почти… сочувственное, тут же тщательно спрятанное под маской сарказма. — Подумай о ней, Сириус. Прекрати тащить этот груз в одиночку. Это не делает тебя сильнее или благороднее. Это делает тебя просто глупее. И гораздо больнее для тех, кому ты небезразличен. Особенно для тех, кого твоя драгоценная семейка может счесть… неподходящей компанией. Последняя фраза была сказана тише, но прозвучала четко, как выстрел. И, не дожидаясь ответа, Марлин зашагала прочь по каменной лестнице, ее светлые кудри ритмично покачивались в такт быстрым шагам. Сириус остался стоять в холле, невидящим взглядом глядя ей вслед. Слепая ярость улеглась, сменившись знакомой, пепельной горечью и… жгучим стыдом. Ее слова, несмотря на их агрессивную, колючую упаковку, попали точно в цель. Марлин была абсолютно права. Он снова пытался спрятаться за маской, отгородиться от всех, чтобы защитить их, не понимая, что его молчание бьет по Алисе сильнее любых слов. Колючий диалог с Маккиннон будто остудил его ярость, как мокрый ледяной компресс – резко, неприятно, но невероятно отрезвляюще. Сириус с силой сжал кулаки, глубоко вдохнул прохладный утренний воздух и решительно развернулся обратно к дверям Большого зала. Не для того, чтобы доесть свой остывший завтрак. А для того, чтобы встретить тот самый теплый, тревожный карий взгляд, точно зная, что теперь ему придётся рассказать ей всю правду. Алиса не сводила тревожного взгляда с дубовых дверей. Когда Сириус наконец вернулся и тяжело, словно после марш-броска, опустился на скамью рядом, она молча, без единого вопроса накрыла его напряженную ладонь своей. Он не отдёрнул руку. Лишь крепче переплел их пальцы, неосознанно ища опору. Но взгляд его скользнул дальше — через весь шумный зал, к зелено-серебряному слизеринскому столу. Регулус сидел с идеально прямой спиной. Его бледное лицо застыло в бесстрастной маске, а в тонких аристократичных пальцах был зажат точно такой же плотный черный конверт. Он разглядывал тяжелую сургучную печать с тем же пугающим, мраморным спокойствием, с каким их мать обычно чеканила слово «долг». Ни одна черта его лица не выдала истинных эмоций, однако Сириус уловил это вышколенное, струнное напряжение и на долю секунды встретил взгляд младшего брата. В нем не было привычного отстранённого холода. В нем был едва заметный внутренний вопрос. Вопрос, который Регулус тут же безжалостно в себе потушил, опустив глаза к нераспечатанному пергаменту. Он тоже в ловушке. На мгновение Сириус почувствовал острую, царапающую горло жалость. Но вторая волна гнева тут же смыла её. Регулус сделал свой выбор. Добровольно. А ведь когда-то всё было иначе. Он вспомнил лето — одно из тех долгих, душных лет, что навсегда слились в одно большое «до»: до школы, до распределения, до выбора сторон. Тогда мир казался гораздо проще, а магия — почти домашней. Регулусу тогда было восемь, может, девять. Сириусу — десять. Они вдвоем соорудили тайную базу в пыльном чулане под лестницей, где серая паутина ложилась на плечи, как мантия-невидимка. Притащили туда диванные подушки и тяжелый бархатный плед с гербом рода, тайком стащенный из малой гостиной. Запах старой, рассохшейся древесины смешивался в чулане с едкой ноткой ядовитых зелий, которые мать хранила этажом выше. Регулус относился к их игре со всей серьезностью: подкрадывался к чулану на носочках, сурово шептал выдуманные пароли, морщил лоб и старательно записывал боевые задания в украденный у матери список для домовых эльфов. Чернильницу они прятали в пустой банке из-под варенья, а вместо настоящих палочек использовали обычные веточки с заднего двора, которые Сириус зачаровал выпускать снопы искр. — Командир Базилик докладывает: коридор чист, — деловито шептал Регулус, прижимаясь ухом к двери. — Миссия продолжается. И Сириус смеялся. Легко, звонко, по-настоящему. Брат был рядом. Они были на одной стороне. Порой их важные собрания прерывал Кикимер. Прищурив мутные глаза, старый эльф презрительно фыркал: — Миссис Блэк строго-настрого велела не ползать в грязи, мистер Сириус! Мистер Регулус! Кикимер не убирает в таких недостойных местах! — Потому что это секретное убежище, — на полном серьезе отвечал Регулус, заслоняя брата. — Мы в осаде, Кикимер. Кругом враги. Иногда эльф, по тайному приказу Сириуса, приносил им туда зеленые яблоки или мятные леденцы. А однажды притащил старую маггловскую карту Лондона, на которой Сириус увлеченно нарисовал красными чернилами «вражеские базы». Они часами сидели в полумраке, шептались и чертили планы захвата мира. Тогда мать ещё не смотрела на старшего сына с ледяным презрением, а иногда даже снисходительно улыбалась, если он играл с братом «как подобает». Позже началось другое, страшное разделение: Регулус — «настоящий Блэк, гордость семьи», Сириус — «паршивая овца, сбившаяся с пути». Но там, в тесном чулане, они были не наследниками древнего рода. Они были просто мальчишками. Братьями. Теперь между ними лежало черное, непроходимое море. В нём тонуло не только сегодняшнее письмо матери, но и годы тяжелого молчания, уязвленной гордости, взаимных обид. Больше нет ни карт, ни секретных убежищ, ни кодовых фраз. Сириус резко отвернулся от слизеринского стола. Он почти физически чувствовал эти неотвратимые перемены. Регулус идёт ровно туда, куда ему велят. Делает вид, что решает всё сам, но выбор за него уже сделан. Или будет сделан совсем скоро. Пожиратели Смерти. Слова горчили на языке, как пепел. Они слышалось в каждом письме, в каждом змеином шипении матери, в каждом вежливом, пустом взгляде брата. Сириусу до смерти хотелось верить, что Регулус ещё сомневается, что можно успеть вытащить его, тряхнуть за плечи, напомнить о чулане и командире Базилике… но магия детства трескалась и осыпалась, как старая краска. То, что было невинной игрой, стало кровавой реальностью. Теперь Регулус — на ином берегу. И этот берег — уже не спасительное убежище. Это мишень. Сириус ненавидел страх. Презирал его. Но теперь он ощущал его отчетливо — тихий, цепкий, холодный: боязнь потерять не просто брата, а последние, хрупкие обрывки их общего прошлого. Он судорожно перевёл дыхание, откинулся на спинку скамьи и резко поднял голову, стряхивая морок: — Знаете что? — произнёс он громко, перекрывая гул голосов. Джеймс, Римус и Алиса разом повернулись к нему. — Меня всё это достало. Политика, письма, этот унылый осенний мрак. После матча мы устроим грандиозную вечеринку. Он глянул на Поттера, и в его голосе зазвучал прежний, знакомый вызов: — Мы ведь выиграем в субботу, Поттер? Джеймс моментально расплылся в своей фирменной, самоуверенной ухмылке: — Даже не сомневайся, Бродяга. И Сириус впервые за этот бесконечный день улыбнулся по-настоящему. Позже, когда утренний шум в зале стих и студенты потянулись на уроки, Сириус подошёл к Алисе. Без лишних слов: лишь один тяжелый взгляд — и она всё поняла. Они незаметно вышли в пустой боковой коридор, где было прохладно и тихо. — Алис, — выдохнул он, прислонившись затылком к каменной стене. — Я… чёрт возьми. Не знаю, с чего начать. Она не дала ему договорить. Шагнула ближе и тёплыми ладонями крепко сжала его ледяные руки. — Знаю, — прошептала она с яростной нежностью. — Сириус, да пошли они все… Он с глухим стоном притянул её к себе. Тепло её тела и легкий запах знакомых духов начали медленно растапливать ледяной ком в груди, но темные мысли не умолкали: пепел от письма матери, обреченный взгляд Регулуса, родовой герб, выжженный клеймом внутри сердца. — Они хотят обручить меня, — прошептал он, уткнувшись лицом в её волосы. — На это Рождество. С Алекто Кэрроу. Будто я — просто удобный товар, кусок древней фамилии на продажу. — Его пальцы непроизвольно, до боли сжались на её талии. — Вся их хваленая «чистота крови» — это просто тонкий слой красивой эмали, скрывающий абсолютную гниль. Если бы речь шла только обо мне — плевать, я бы отбился. Но я уже кожей чувствую, как их проклятья выстраиваются у меня за спиной и целятся прямо в тебя. И вот это пугает меня сильнее всего на свете. Он отстранился, заглядывая ей в глаза, боясь увидеть там испуг или отторжение. Там действительно была тревога, но без малейшей тени отвращения или желания сбежать. Алиса еще крепче сжала его ладони: — Они зашли слишком далеко, Сириус. Это безумие. Но ты не их заложник. И я — не стеклянная кукла, чтобы меня так легко было сломать. — Но ведь это… семья, — едва слышно\ произнес он то, что мучило его годами. — Как можно просто взять и отвернуться? От отца, от Регулуса… даже если они сами давно уже не со мной? Она мягко коснулась его острой скулы: — Семья — это не только те люди, которые случайно дали тебе имя при рождении. Семья — это те, кто ловит тебя, когда ты падаешь в пропасть. Кто выбирает тебя самого, а не твою удобную родословную. И свой настоящий выбор ты уже давно сделал. Джеймс, Римус, Питер… я. Мы — твоя семья, Сириус. Мы здесь. Сириус закрыл глаза и почувствовал, как внутри него с оглушительным скрежетом что-то наконец-то сдвигается с мертвой точки. Не было громких, театральных клятв небесам — но мысль разорвать эти гнилые узы навсегда впервые перестала быть просто пугающей, злой фантазией и стала абсолютно реальной возможностью. Неизбежностью. Он обнял её так крепко, словно боялся, что она исчезнет, лбом утыкаясь в её хрупкое плечо: — Спасибо, — прошептал он в ткань её мантии. Они долго стояли в обнимку в тишине пыльного коридора. Черный конверт матери всё ещё фантомно тлел где-то на самом дне его сознания, но поверх него уже уверенно и ярко пульсировало другое пламя — тёплое, очищающее, живое. Пламя его собственного выбора. Глубокой ночью, когда огонь в камине гриффиндорской гостиной почти дотлел, отбрасывая на ковры и пустые диваны лишь слабые, рыжие отблески, в комнате остались только четверо. Сириус стоял, напряженно облокотившись о резной деревянный поручень кресла, и безостановочно вертел в пальцах гладкий тёмно-красный камешек, подобранный с подоконника — сейчас это было единственное, что удерживало его руки от предательской дрожи. Он тяжело, резко выдохнул, нарушив густую тишину зала, и наконец опустился в кресло лицом к друзьям. Тени от углей нервно плясали на его заострившихся скулах. — Парни, — начал он. Голос прозвучал непривычно глухо, абсолютно лишенный обычной спасительной бравады. Сириус избегал их взглядов, гипнотизируя камень в своих ладонях. — Мне нужно вам сказать. Сегодня утром… пришло письмо. От матери. Он вытащил из кармана брюк обугленный, смятый уголок плотного пергамента — все, что осталось после утреннего Incendio. И бросил его на низкий столик между ними, словно ядовитую гадюку. — Рождество, — отрывисто, рубя слова, произнёс Сириус. — Официальное обручение. С Алекто Кэрроу. Печати, подписи… весь этот их проклятый, средневековый цирк. Джеймс замер. На секунду его лицо отразило полное непонимание, а затем исказилось чистой, искренней яростью. — Они что, совсем рехнулись?! — Сохатый резко вскочил, едва не опрокинув столик. — Сириус, ты им не имущество! Какая к дементорам Кэрроу?! Сириус криво усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли веселья. — По их меркам, Джеймс, я именно вещь. Ценная фамильная реликвия. Сохранность и чистота которой — превыше всего остального. Римус не стал вскакивать или кричать, но его спина мгновенно выпрямилась, а взгляд стал острым и цепким. — Значит, нужно сделать так, чтобы она сама отменила весь этот цирк, — негромко, но твердо произнес Люпин. — Прямой отказ и побег из дома ничего не дадут, Вальбурга просто запрет тебя в подвале до самой свадьбы и наложит… Империус. Нам нужно найти лазейку в их собственных, чистокровных законах. То, что она не сможет проигнорировать. Питер, сидевший съежившись в самом глубоком кресле, поднял на Сириуса испуганный взгляд. Он нервно, до побелевших пальцев перебирал край своей мантии. — Э-э-э… — начал он, заикаясь. — А е-если… если объявить фиктивную помолвку? Ну… с кем-нибудь… — он густо покраснел и заговорил совсем тихо. — С кем-то «достаточно чистокровным»? Чтобы твоя мать… ну… не смогла просто так это оспорить? Хотя бы чтобы выиграть время? Джеймс фыркнул, но без настоящей злости, а скорее с долей взрослой, усталой безнадеги. — Хвост, это же не дурацкий школьный спектакль. Хотя… — он бросил быстрый взгляд на Сириуса и нервно взъерошил волосы. — Моя семья могла бы вмешаться. Нанять юристов, подготовить бумаги... — Джеймс на долю секунды болезненно запнулся, вспомнив недавнее, отравленное фанатичным бредом письмо отца, но упрямо тряхнул головой, отгоняя сомнения. Он всё ещё отчаянно хотел верить, что Флимонт Поттер остался прежним. — Мы бы прикрыли тебя юридически. Но твоя мать, Бродяга, она же как бешеная мантикора. Она вцепится в эту кость намертво. Мы спровоцируем настоящую кровную войну семей, а это даст лишь сомнительную отсрочку. Римус кивнул, соглашаясь с Джеймсом. — Именно. Игры в фиктивные помолвки — это риск. Нам нужно что-то более… радикальное и окончательное. Что-то, что подорвет её власть над тобой по их же собственным правилам. Он сделал паузу. Сириус наконец поднял голову, и в его потухших глазах читался немой вопрос. — Андромеда, — произнёс Римус имя, словно выкладывая на стол козырную карту из старой колоды. — Она — наш ключ. Сириус нахмурился, сбитый с толку. — Меда? При чем тут она? — Она тоже Блэк, — продолжил Римус спокойно, но с нарастающей убежденностью. — И она уже порвала с семьей. Нарушила все их планы, вышла замуж за маглорожденного Теда Тонкса и осталась жива. Она знает, — Римус интонацией выделил это слово. — Знает изнутри все их юридические уловки, все «древние клятвы» и механизмы фамильного давления. Лучше нее никто нам не подскажет, как найти выход из этой клетки на их же языке. Она этот путь уже прошла. Над столиком повисло густое молчание. Идея Люпина, как порыв свежего ветра, ворвалась в удушливую атмосферу безысходности. Сириус медленно откинулся на спинку кресла. В его серых глазах, еще минуту назад казавшихся мертвыми, мелькнула искра – пока еще не надежды, но уже жгучего интереса. — Я… — он начал неуверенно. — Я не видел Меду с тех самых пор, как мать выжгла её лицо с гобелена. Прошло несколько лет. — Он сделал глубокий вдох, расправляя плечи. — Но… черт возьми, Лунатик, ты прав. Андромеда знает цену свободы. И она точно знает, как заткнуть им глотку их же собственными правилами. Джеймс резко выдохнул, и его ярость окончательно сменилась деятельной, гриффиндорской решимостью. Он в два шага подошел к креслу Сириуса и с размаху хлопнул друга по плечу – жест вышел твердым и по-настоящему ободряющим. — Вот и план начинает вырисовываться! После матча — садимся за письма. У Тонксов дом где-то под Кендалом, говоришь? Найдем. Из-под земли достанем! Нервный, но абсолютно искренний смешок сорвался с губ Сириуса. Он встал, физически ощущая, как бетонная плита, давившая на его плечи всё утро, наконец-то дала трещину. Римус тоже поднялся с места. Он взял со столика свою забытую кружку с остывшим какао и посмотрел прямо в глаза Сириусу. — Главное, Бродяга — помни, что ты больше не один в этом дерьме. Ты делаешь этот шаг сам, это твоя жизнь. Но мы будем рядом. На каждом этапе. Договор? Джеймс, не раздумывая ни секунды, вытянул руку ладонью вниз. Римус тут же положил свою поверх неё. Питер, после короткого, нервного колебания, осторожно добавил свою теплую ладонь. Все взгляды скрестились на Сириусе. Он смотрел на их сцепленные руки, на родные лица, освещенные мягким светом камина. Сжигающая изнутри горечь и одиночество окончательно отступали, уступая место другому чувству – хрупкому, но невероятно сильному. Он резко выдохнул, усмехнулся — на этот раз почти по-старому, дерзко — и с силой шлепнул свою ладонь поверх всех. — Договор. Четыре ладони крепко, до побелевших костяшек сжались в едином кулаке. Их длинные тени на стенах гостиной замерли, будто древние духи замка тоже стали безмолвными свидетелями этой клятвы. — Ну что ж, — Джеймс деловито кашлянул в кулак, разрывая торжественность момента. — А грандиозная вечеринка после нашего квиддичного триумфа всё ещё в силе? Сириус хмыкнул, и в его глазах снова заплясали бесовские искры: — Теперь она просто жизненно необходима, Сохатый. Огненное виски, сливочное пиво и пирожки с вишней — за мой счет. Питер нервно хихикнул, а Римус только устало, но с улыбкой покачал головой: — Только умоляю, давайте в этот раз обойдемся без пожара в гостиной. За окнами башни густой туман всё ещё окутывал Черное озеро, но глухая, тяжелая ночь уже медленно отступала перед рассветом. В камине тихо догорали угли. А в груди Сириуса — впервые за весь этот бесконечно долгий, изматывающий день — наконец-то стало спокойно и тихо.