Рыцарь без чести

Однажды после урока грамоты, когда Робин уже собирался уйти, Томас остановил его. — Всего за месяц ты смог научиться читать по слогам. Похвально. Ты вполне заслужил стать моим оруженосцем, — его рука опустилась на талию юноши. Робин так и не привык к этим прикосновениям. Каждый раз, когда ладонь молодого лорда касалась его, внутри всё сжималось от отвращения. Томас протянул кошель с монетами. Оруженосцу лорда не пристало ходить в обносках — на эти деньги следовало купить добротный дублет, надежный кинжал-рондель и подобающую сбрую для коня. Робин смотрел на тугой кожаный мешочек. Им двигал вовсе не стыд. В сыне простолюдина проснулась дикая, жадная тяга к тяжести серебра и золота. Он всё ещё страстно желал вырваться из грязи, обрести власть и все те привилегии, которые прежде казались недосягаемыми. Но эта жадность отравляла душу. Внутри шевельнулось чувство отвращения к самому себе — от осознания того, какой ценой дается этот взлет и как охотно он продает себя ради мечты. Юноша хотел отказаться. Хотел выкрикнуть: «Нет!» Но вместо этого протянул руку и взял деньги. — Ты сделал правильный выбор, — Томас одобрительно похлопал его по плечу. На следующий день Робин стоял в парадном зале замка, ощущая на себе десятки чужих взглядов. Лорд Томас официально объявил его своим оруженосцем. Старый барон недовольно заворчал, запуская пальцы в седую бороду, но спорить не стал — он уступал всякий раз, стоило его единственному наследнику заартачиться. Окинув юношу коротким, насмешливым взглядом, словно тот был облезлой уличной дворнягой, старик язвительно хмыкнул и махнул широким рукавом: — Делай что вздумается, Томас. Тебе с этой девкой... тьфу, с твоим новым оруженосцем и возиться. Робин стоял не шелохнувшись, чувствуя, как эти слова падают на его плечи тяжелыми камнями. Его новые покои примыкали прямо к спальне Томаса — совсем рядом, за тонкой смежной дверью. Эта комната казалась слишком тёплой, слишком роскошной даже для оруженосца: пылающий камин, широкая постель, стены, затянутые плотными гобеленами, и мягкий ковер из овечьих шкур под ногами. Робин провел ладонью по гладкому, безупречно отполированному дереву изголовья и сжался от гнетущей мысли: «Что со будет мной дальше?» Следующий день начался с тренировки. Мокрый снег смешался с грязью, образуя липкую кашу, в которой вязли сапоги. — Держи меч крепче! — кричал Томас. — Если уронишь его в бою – ты труп! Разумеется, лорд и в мыслях не допускал, что когда-нибудь отпустит Робина в настоящий, кровавый бой. Оставить его на поле битвы? Позволить чужой стали коснуться этого тела? Немыслимо. Но мальчишке требовались рыцарские иллюзии, и Томас с готовностью плел для него эту сладкую ложь. Робин стискивал зубы, глуша тупую боль, которая пронзала руку от самого плеча ещё с прошлой тренировки. Другие оруженосцы наблюдали за ним с колкой усмешкой, перешептываясь каждый раз, когда он оступался или промахивался. Но он не сдавался. Томас щадил его — и делал это слишком очевидно. Учебно-боевой меч замирал в дюйме от горла юноши, очередной жесткий удар намеренно смазывался и не достигал цели. Робин замечал эту фальшь и ненавидел её. И ненавидел он не столько Томаса, сколько себя — за слабость, за вынужденную необходимость принимать эту покровительственную пощаду. В каждом движении лорда был виден не требовательный наставник, а заботливый господин, который боялся испортить драгоценную игрушку. В какой-то момент Робин не выдержал напряжения и рухнул в грязь. Томас тяжело дышал, возвышаясь над ним. — Ты боишься меча или боли? Ты боишься меча или меня, Робин? — читалось в его взгляде. Юноша продолжал лежать в грязи, чувствуя, как ледяная сырость пробирает до самого нутра. С каждым днём Томас прикасался к нему всё чаще. Его ладонь то и дело «случайно» замирала на плече, пальцы медленно очерчивали запястье, поправляя хват клинка, а тяжёлый, осязаемый взгляд непрестанно следовал за каждым движением. Робин кожей чувствовал это назойливое присутствие чужого вожделения. Но вместе с отвращением и страхом юноша ощущал и приближение заветного дня. Он стоял у окна, всматриваясь в тонущий во мраке двор, когда услышал за спиной шаги. Томас остановился почти вплотную, и его тёплое дыхание коснулось шеи юноши. — Сегодня ты хорошо постарался, — с мягкой, почти мурлыкающей интонацией произнёс лорд. — Я горжусь тобой. Робин даже не обернулся: — Благодарю, милорд. — Завтра... Да, пожалуй, именно завтра я посвящу тебя в рыцари. Ты ведь всё ещё жаждешь этого? — Конечно, милорд! Я... Ты думаешь, я буду твоим рыцарем? Дай мне то, ради чего я здесь, и я исчезну! — Тогда иди в мои покои и прими ванну, — перебил его Томас, не терпя возражений. — Служанки всё приготовят. У Робина перехватило дыхание. Сердце ушло в пятки, а в голове спутанным клубком завились тревожные мысли. Сглотнув подступивший к горлу ком, юноша сделал шаг назад и едва заметно кивнул, боясь встретиться с лордом взглядом. Робин не ведал, что именно происходило за закрытыми дверями господских спален. В деревне никто не говорил об этом вслух — лишь изредка перешёптывались старухи у колодца да бормотали что-то про «скотское непотребство» и «срам, за который Господь карает огнём». Священник учил, что плотский грех между мужчинами — мерзость пред Господом, но что это за мерзость — не объяснял. Робин пытался это представить, и в голову приходили лишь смутные, пугающие образы… Робин догадывался, к чему всё идёт, но отчаянно цеплялся за наивную надежду: омовение — лишь часть обряда посвящения, и Томас сперва сдержит обещание. Вернувшись позже тем же вечером, лорд застал юношу у пылающего камина. Робин сидел в чистой рубахе с книгой на коленях, но давно уже не читал — лишь бессмысленно водил пальцем по пергаменту, не различая букв. Томас небрежно прислонился к дверному косяку. Его рубаха была расстегнута почти до пояса, волосы всё ещё оставались влажными, а во взгляде, устремленном на Робина, горел нездоровый блеск. — Ты ждал меня, — произнёс он, и это был не вопрос. Юноша опустил взгляд, чувствуя, как по спине пробегает липкий холодок. Томас тихо усмехнулся. Он закрыл дверь и медленно, с нарочитой тщательностью задвинул тяжёлый засов — словно давая Робину время окончательно осознать, что выхода нет. Вся вера в благородство лорда и в священный обряд окончательно рассыпалась в прах. Юноша хотел выкрикнуть: «Нет!», хотел возразить: «Милорд, уже поздно!», но у него не было права отказывать. Лорд подошёл к креслу и навис над Робином, уперевшись руками в подлокотники. — Я дал тебе достаточно времени. Я честно ждал, — голос Томаса понизился до шепота. — Я смотрел, как ты проходишь мимо, как касаешься пальцами губ, когда читаешь... Три ночи я лежал без сна и думал лишь о том, как ты выглядишь без одежды. Робин сглотнул. В горле пересохло, и он ощутил, как внутри зародилась противная, мелкая дрожь. — Милорд... — юноша поднял глаза. В этот миг Томас походил на безумца, который до ужаса боится быть отвергнутым. — Церемония ведь завтра… — И что? — раздражённо перебил лорд. — Ты думаешь, завтра что-то изменится? — Но ведь… Томас наклонился ещё ниже, и Робина обдало его запахом — густым, насквозь пропитанным привозным миндальным маслом и горькой миррой. К этой дорогой, тягучей сладости примешивался явственный дух распаренной кожи. — Я дал тебе всё, — процедил он, в упор глядя на собеседника своими пронзительно-зелеными глазами. — Кров, еду, деньги. Я пошёл против отца, когда он хотел вышвырнуть тебя за двор. Я терпел твои капризы. Не пора ли тебе отдать долг? — Я не говорю вам «нет», милорд, — юноша пытался оттянуть неизбежное. — Я лишь прошу подождать. Всего один день! Я буду принадлежать вам... Завтра. После того, как принесу присягу. — За дурака меня держишь? — отрезал Томас. — Ты будешь принадлежать мне прямо сейчас. Я больше не намерен ждать ни минуты. Он выпрямился, сделал шаг назад и одним движением сбросил рубаху на пол, а затем стянул с бедер остатки одежды. Томас был статен: широкий разворот плеч, рельефная грудь, узкие бедра. Свет камина лишь подчеркивал его натренированное тело и глубокие росчерки старых шрамов. Взгляд юноши невольно скользнул ниже — туда, где между бёдер покоился член лорда. Длинный и плотный, он был чуть темнее кожи на остальном теле, с лёгким розоватым отливом у головки. По бокам проступали набухшие вены. Размер казался внушительным — пугающе большим по сравнению с тем, что Робин видел у себя. Юношу обдало волной ужаса от осознания: перед ним не просто его господин, перед ним — мужчина, готовый взять его силой. Ты глупец... Ты продаёшь себя ради рыцарских шпор... Но сделает ли он тебя рыцарем? — Теперь твоя очередь. Раздевайся, — скомандовал Томас. Его голос прозвучал сухо и твёрдо, не допуская ни малейшего возражения. — Пока моя милость не сменилась гневом. Робин медленно поднялся с кресла. Руки задрожали, едва он потянулся к завязкам рубахи. Пальцы не слушались, узел затянулся еще сильнее, и Томас не выдержал. Шагнул вперёд и сам сорвал с него одежду — грубо, с резким треском ткани, не обращая внимания на то, как юноша вздрагивает от каждого прикосновения. Ночной воздух обжёг обнаженное тело. Робин замер перед Томасом абсолютно нагим, инстинктивно пытаясь прикрыться руками. — Убери руки, — приказал лорд. — Я хочу видеть всё. Робин подчинился. Он стоял, чувствуя себя беспомощным и выставленным напоказ, пока к горлу подступала тошнотворная волна стыда. Томас медленно скользил по нему ненасытным взглядом — по худым плечам, груди, животу, бёдрам, задерживаясь на самых уязвимых изгибах юношеского тела. В Робине не было мужской грубости — только юность и гладкая кожа. — Ты… — внезапно раздражение мужчины погасло. — Какая светлая, бархатистая кожа… Робин испуганно вжал голову в плечи и зажмурился, когда лорд прильнул губами к его ключице, обжигая горячим дыханием. — Ты даже не представляешь, как я хочу тебя. Томас вдруг толкнул юношу на постель, навис сверху и начал целовать — жадно, торопливо, оставляя влажные следы на шее. Робин лежал неподвижно, глядя в потолок. Он и не подозревал, насколько труслив. Ты трус, Робин — вдруг вспомнились слова лорда. Это ради мечты, — тут же проговорил он про себя. — Ради свободы! — но эти оправдания были иллюзией, которая едва успокаивала. — Я хочу твою задницу, — выдохнул Томас, отрываясь от покрасневшей шеи Робина. — Я хочу видеть её. Он перевернул юношу лицом вниз и бесцеремонно раздвинул его ноги коленом. Уткнувшись щекой в холодную ткань простыни, Робин со всей силы сжал пальцы в кулаки, отчаянно пытаясь подавить бьющую тело дрожь. — Что же ты делаешь со мной? — ладони Томаса легли на его ягодицы и с силой сжали их. — Каждую ночь я представлял, как буду драть твою дырку. Он раздвинул ягодицы юноши шире и замер, жадно рассматривая то, о чём так долго грезил. Маленькое, розовое отверстие, сжатое в страхе. Оно было чистым, нетронутым. — Ты не шлюха, — прерывисто сказал Томас. Его дыхание сбилось, стало рваным и горячим. Он отчетливо чувствовал, как от низа живота к паху приливает тяжелая, пульсирующая волна крови — плоть натягивалась до предела, наливалась яростным жаром. — Шлюхи продаются, они грязные, потому что используют свои тела ради денег. А ты – чистый. Я прав, Робин? Эти слова словно выбили воздух из груди юноши, оставив лишь тошнотворную горечь стыда и омерзения. — Я не шлюха, — едва слышно возразил он сквозь слёзы, в бесполезной попытке свести бёдра. — Я знаю, — ответил Томас, легко касаясь пальцем самого уязвимого места. — Именно поэтому ты мне так дорог. Ты не просишь денег. — Милорд… Он взглянул на юношу. — Ты дрожишь. Ты что, боишься меня? — Я не знаю, что вы делаете, милорд, — протянул Робин, чувствуя, как паника поднимается из груди. — Я никогда не делал этого… Томас удивленно улыбнулся. В его глазах заиграла неподдельная, почти шаловливая радость. — С женщинами ты тоже никогда не был? — Нет, милорд. Я не был ни с кем. — Тогда я научу тебя, — сказал лорд, и голос его стал мягче. — Я знаю, что делать. Ты ведь такой беспомощный... Точно птенец, выпавший из гнезда. Для меня ты не женщина… и не мужчина… Каждое слово всё сильнее толкало его в пропасть — Робин едва сдерживал тошноту, терпя очередной укол унижения. — Ты нечто... другое... — лорд прижался к его губам, на этот раз куда глубже и настойчивее проникая языком в рот. От чужого жара и слюны Робина едва не вывернуло наизнанку. Он отчаянно зажмурился и со всей силы стиснул зубы, замкнув губы. — Ты не целуешь меня, — отстранившись, глухо сказал Томас, и в его голосе явственно звякнули угрожающие ноты. — Почему? — Я не знаю, как, — Робин судорожно сглотнул. — Я хочу, чтобы ты целовал меня, как целуют любимого. Он снова потянулся к губам юноши, заставляя его повернуть голову. Робин чувствовал, как чужой язык скользит по нёбу — словно по рту ползёт мерзкий, скользкий слизняк. Томас сжал его подбородок и навалился сверху всем телом, намертво прижав к постели, без единой возможности сдвинуться. Бедром Робин отчётливо ощущал жар чужой плоти. — Не задерживай дыхание, — прошептал Томас в его губы. — Дыши. Лорд вдруг медленно отстранился и оглянулся по сторонам. Взгляд упал на столик у кровати, где стояла глиняная баночка с маслом. Он взял её, открыл и окунул пальцы в пахучую, маслянистую смесь. — Это поможет, — сказал он, показывая Робину свои блестящие пальцы. Юноша извернулся и уставился на его руку с застывшим ужасом. Он не понимал, зачем ему это масло, но почувствовал — то, что должно произойти, будет хуже, чем он себе представлял. Томас снова навис над ним, и его пальцы, скользкие и горячие, коснулись тела Робина, размазывая масло по коже — липко, противно, оставляя ощущение грязи. Член юноши, прижатый животом к постели, оставался вялым. — Расслабься, — бросил Томас, и его палец безжалостно толкнулся вглубь между ягодиц. Из груди Робина вырвался сдавленный крик, полный сумасшедшего отчаяния. Он попытался рвануть в сторону, но лорд лишь сильнее прижал его к постели. — Больно! — выдохнул юноша сквозь слёзы. — Твоя дырка такая маленькая, — усмехнулся Томас, и в голосе его послышалось почти благоговение. — Такая узкая. Я чувствую, как она сжимается вокруг моего пальца. — Милорд! — юноша вздрогнул, вцепившись пальцами в края подушки. Томас был глух. Им овладела похоть. — Я хочу ощущать, как ты сжимаешься вокруг моего члена. Он медленно ввел второй палец и начал двигать ими внутри — быстрее, резче, словно решив, что настойчивость поможет. Но боль только усиливалась. Робин чувствовал, как мышцы сжимаются в попытке вытолкнуть пальцы. Пот заливал глаза, смешиваясь со слезами, и он не мог понять, где кончается боль и начинается страх. Он сжал зубы до скрежета, впиваясь ногтями в ладони, но крик всё равно вырывался наружу. Юноша судорожно искал спасения в собственных мыслях, пытаясь отделиться от происходящего, но тяжесть Томаса выбивала из него воздух. На его фоне Робин казался себе ничтожно слабым. Когда мужчина убрал пальцы, юноша перевёл дыхание, с облегчением думая, что всё закончилось. Но лорд приподнялся, сместился чуть ниже, и его плоть коснулась входа — влажная, горячая, пульсирующая. — Робин, — прошептал Томас, вдавливаясь внутрь. — Нет! — вскрикнул юноша, заходясь в отчаянном крике. Томас проигнорировал чужие мольбы и настойчиво просунул головку в узкое кольцо мышц. — Умоляю! — каждая клетка его тела сжималась от ужаса, а мышцы натягивались до предела в жалкой, бессмысленной попытке вырваться. — Милорд! Крик вырвался из самого горла, едва Томас вошёл на всю длину. Робин почувствовал, как что-то рвётся внутри — не просто плоть, а последняя надежда, последняя вера в то, что он сможет вытерпеть это ради своей мечты. — Мне больно! Больно! Он продолжал кричать — громко, отчаянно, пока Томас не зажал ему рот ладонью. — Тише, Робин. Это пройдёт. Ты привыкнешь, — его низкий голос сбивался от возбуждения. Он начал двигаться — медленно, но неумолимо. Робин чувствовал, как его внутренности сжимаются, как скользкая плоть Томаса входит и выходит, оставляя саднящее жжение. Казалось, его раздирают на части, и единственное, что оставалось, — сжать зубы и ждать. Он слышал тяжёлое дыхание Томаса над ухом, ощущал каждый его толчок, и мир сужался до одной-единственной точки — нестерпимой боли, унижения и пустоты. Член, казалось, рвал изнутри, не оставляя ни единого шанса на передышку. Робин на собственной шкуре убедился, насколько отвратительно то, что все вокруг так осуждали. Только конченая шлюха могла бы стерпеть подобное и не сойти с ума — но Робин-то не был шлюхой! — Я больше никогда не буду с женщинами, — признался Томас, яростно вдалбливаясь в рыдающего юношу. — Мне нужен только ты. Ты нравишься мне больше. Робин задыхался, не желая слышать ни слова из поганого, грязного рта насильника. Мерзкий, хлюпающий звук и гадкий унизительный шлепок – это продолжалось раз за разом. — Умоляю!.. — Не в силах больше терпеть, юноша изо всех сил кусал сжимавшую рот ладонь, но лорд будто ослеп от похоти. В какой-то момент Робин глухо взвыл от жгучей боли там, где член входил особенно глубоко, и ощутил, как по бёдрам разливается тепло. Он не сразу понял, что это такое. Томас наконец убрал влажную от чужих слёз и слюны ладонь, слегка отстранился и посмотрел вниз. — Кровь? — на его лице мелькнуло удивление. — Ты истекаешь кровью. Значит, я первый, кто взял тебя. Ты не соврал. Робин чувствовал, как из него вытекает жизнь — капля за каплей, и с каждой каплей уходит его невинность, мечта о рыцарстве, вера в то, что он сможет сохранить себя. — Милорд… — юноша обернулся, превозмогая боль. — Умоляю, я не женщина! Я не могу! — Я знаю, — ответил Томас. Его глаза всё ещё блестели от возбуждения. — Мне не нужна женщина, Робин. Мне нужен ты. — Я не могу, — выдохнул он, захлебываясь в слезах. — Милорд, я не могу больше. Мне страшно... Томас улыбнулся почти ласково. Смахнул его слёзы и полностью перевернул на спину, согнув худые ноги в коленях, чтобы видеть, куда входить. — Милорд! — снова вскрикнул Робин, когда член лорда, блестящий от масла и крови, показался перед глазами. Живот скрутило острым спазмом, подступающим к самому горлу тяжелой тошнотой. Томас скользнул взглядом по дрожащему телу юноши, задержался на его вялом члене, прижатом к животу, и усмехнулся. — Ты совсем мне не рад, — он так и не прикоснулся к тому, что вызвало лишь досаду. — Но ничего… Я заставлю тебя хотеть меня. Слова Томаса отозвались в груди Робина настоящим взрывом паники. Сердце сорвалось в галоп, готовое пробить рёбра, по спине катился ледяной пот, а мысли хаотично метались в поисках спасения, которого не было. В следующую секунду Томас грубо вмял его в постель, развёл ноги ещё шире и сходу вошёл внутрь. Робин закричал от вспышки невыносимой боли. На мгновение он успел лишь вскинуть голову и распахнуть глаза: перед ним мелькнул нависающий силуэт Томаса и алые разводы крови на бёдрах. Робин тут же зажмурился, но омерзительный образ уже въелся в сознание. — Ты – моя дырочка, — Томас улыбнулся. — Нет! Лорд склонился за поцелуем, но даже в этом юноша по-прежнему ему отказывал: судорожно поджимал губы и уводил лицо в сторону. Томасу тут же захотелось сделать Робину больнее, чтобы тот наконец понял, кому принадлежит, и забыл, каково это — перечить. — Я не хочу! — юноша забился кулаками в чужую грудь, понимая, что больше не может говорить — дыхание перехватывало от боли. Томас прижался к нему всем телом. Внутри ему было невероятно хорошо — горячо и влажно. Но Робин чувствовал лишь то, как тело вдавливается в кровать, как бёдра сводит судорогой, а каждая мышца внизу живота пульсирует в такт чужому ритму. — Пожалуйста, — выдохнул он, и голос перешел на всхлип. — Пожалуйста, не надо. Я сделаю всё, что вы скажете, только не это. — Ты должен принять любовь своего господина, и тогда боль уйдёт, — прошептал Томас, слизывая языком солёные слёзы с его щеки. Замерев на мгновение, он накрыл губы Робина последним, яростным поцелуем. Юноша не сопротивлялся. Не мог. Он чувствовал боль в пояснице, в бёдрах, в разорванной плоти. Он чувствовал, как снизу медленно вытекает горячая кровь, и осознание этого превращалось в невообразимый кошмар. — Хорошо, что ты не можешь родить, — процедил мучитель с детской ревностью. — Иначе тебе пришлось бы рожать каждый год. Робин слышал эти слова, и они проникали в его душу, как яд. Когда Томас наконец кончил, он с глухим стоном рухнул рядом. Сгреб юношу в охапку, прижался к нему всем телом и, слушая его тихий, безудержный плач, прикрыл глаза. Запах крови густо мешался с тяжелым, удушливым чадом свечей. Робин попытался пошевелиться, но тело будто принадлежало кому-то другому — ноги налились свинцом и крупно дрожали, а в пояснице глухо пульсировала тупая, тягучая боль. Превозмогая тошноту, он приподнял голову. На смятой простыне тёмными, расплывающимися кляксами темнели пятна. Кровь. Его собственная кровь. Робин смотрел на неё не моргая и не ощущал совершенно ничего — ни ужаса, ни обиды. Только пустоту, которая заполняла его изнутри, вытесняя всё остальное.