Рыцарь без чести

На следующий день Робин держался на ногах из последних сил. Он с замиранием сердца ждал обряда — ждал легкого касания клинка к плечу и рыцарского объятия. Но сэр Томас де Грей равнодушно объявил, что барон приказал отложить церемонию: оруженосцев срочно созывают на подмогу королю. В тот миг внутри Робина что-то окончательно переломилось. Надеяться на человечность этого монстра было глупо, но осознание, что все его страдания оказались напрасными, уничтожило юношу. Прожитая ночь лёгким росчерком превратилась в бессмысленный кошмар. Боль и дикое разочарование в самом себе жгли изнутри — за то, что терпел, ломался, отдавал себя на растерзание и в итоге не получил ничего! Как это животное посмело так легко растоптать своё обещание?! Но правду не утаить в тишине. Робин сам променял свою честь на пустые слова. Своим покорным молчанием он сам опустился до уровня скота — безмолвной челяди, которой помыкают без спроса. Выскочив в коридор, Робин едва успел забиться в тёмный угол. Его тут же скрутило и вырвало прямо на каменный пол. Каждое движение отзывалось тупой болью во всём израненном теле. — Робин? — Томас подбежал к нему, на ходу отослав слугу. — Что с тобой? Юноша рухнул на колени, давясь горячими, едкими слезами. — Я сделал всё, что вы хотели! Я терпел, молчал, позволял вам делать со мной что угодно! Но я больше не могу! Дайте мне стать рыцарем, или я уйду! — он вытер рот ладонью и поднял на него взгляд, полный ненависти и отчаяния. Томас замер. — Уйдёшь? Ты никуда от меня не уйдёшь, Робин. Ты мой. Шатаясь, юноша поднялся на ноги и закричал: — Уйду! Я лучше сдохну, чем останусь здесь! Я хочу свободы! — Я… посвящу тебя в рыцари. Но сначала ты должен дать мне клятву. Ты никогда не покинешь меня. Никогда. Слышишь? Робин и не думал соглашаться — а в следующую секунду его едва не передёрнуло от отвращения. — Проведи эту ночь со мной, — Томас резко прижал его ладонь к своей груди. — Дай мне то, чего я жажду, и словом лорда обещаю – я посвящу тебя в рыцари. Юноша оцепенел. Неужели снова? Опять шагнуть в этот ад? Снова стать бессловесной шлюхой, покорно принимающей любое унижение ради пустого обещания? — Я… Томас оскалился. — Ты не смеешь мне отказывать, Робин. Лишь моё покровительство может дать тебе всё, о чём ты мечтаешь. — Нет… — губы юноши задрожали в пылу ненависти. — Нет? Что это значит, Робин? — мужчина не ждал от юноши никакой решимости, но тот внезапно перешёл на крик. — Я ненавижу это! Я ненавижу каждый ваш поцелуй, каждое прикосновение! Я терпел, но с меня довольно… Лучше я сгину в нищете, чем останусь с вами! — он вырвал руку и отпрянул назад. Томас застыл, словно получил удар под дых. Его лицо исказилось — от детской обиды к ярости, от ярости — к полному безумию. — Ты никуда не уйдёшь! Рванувшись вперёд, лорд мёртвой хваткой замкнул пальцы на горле Робина и втащил его обратно в покои. — Отпустите! — прохрипел юноша, бьясь в его руках и царапая пальцы. Он пытался упереться ногами в каменные плиты, но Томас, ослеплённый безумием, не замечал сопротивления. Сбив по пути тяжёлый табурет, лорд проволок юношу через всю спальню и с глухим треском бросил на ложе, мгновенно навис сверху и пресёк любые попытки освободиться. — Я любил тебя! — другой рукой Томас попытался сорвать с него остатки одежды. — Я хотел, чтобы ты был рядом… чтобы ты был моим! — он прижался к его губам — властно и требовательно, словно забирая то, что по праву принадлежало ему. От чужих губ и тяжёлого запаха масел Робина едва не стошнило. Он разорвал ненавистный поцелуй и выкрикнул ему прямо в лицо: — Ненавижу! Томас нахмурился и замахнулся для удара, но Робин дёрнулся с такой отчаянной силой, что пальцы лорда соскользнули. Вырвавшись, юноша с глухим треском ударился головой о резное дубовое изголовье. В глазах на мгновение потемнело. Но липкий страх тут же сгорел, оставив после себя лишь ярость. Томас нервно усмехнулся и снова притянул его к себе, вцепившись в белокурые волосы. Сказки кончились — лорд больше не собирался терпеть сопротивление. Он сильнее придавил Робина к ложу, но за этим жестоким нажимом в его собственной голове звучал совсем иной, безумный и молящий голос — словно строки неотправленного письма, начертанного не чернилами, а застарелой желчью: Разве закон Божий и древний обычай нашей земли не учат нас тому, что каждый муж должен беречь то, что вручено ему небесами во владение и защиту? Юноша взвыл от боли, но не позволил себе сдаться. Его рука слепо и судорожно зашарила по простыням, пока не замерла у левого бедра лорда. Ослепленный собственным превосходством и уверенный в абсолютной власти, Томас не заметил, как пальцы Робина нащупали рукоять охотничьего ножа на его поясе. Вопреки сковывающему страху, юноша действовал мгновенно: крепко сжав рукоять, он бесшумно вытянул лезвие из ножен. Время вокруг словно растянулось, сердце оглушительно билось о рёбра. Не давая себе ни секунды на сомнения, Робин резко подался вверх, обманчиво и податливо потянувшись к губам Томаса. Ошеломленный этим порывом лорд позабыл обо всём. И в ту же секунду юноша резко провёл лезвием вдоль его бока — неглубоко, но как можно протяженнее, распарывая ткань рубахи и оставляя на коже тонкую кровоточащую борозду. Из груди Томаса вырвалось шипение. Так и не дотянувшись до чужих губ, он опустил взгляд и с диким изумлением уставился на Робина, словно не в силах поверить, что этот мальчишка посмел пролить его кровь. Хватка разжалась, пальцы лорда прижались к ране, но сквозь плотную ткань и сжатые ладони тут же проступило и быстро расползлось темно-алое пятно. — Робин… Я прощу тебя… лишь одумайся… — донеслось хриплое обещание. Но юноша лишь оттолкнул его изо всех сил. Скатившись с постели, он нетвёрдо встал на подкашивающиеся ноги и в панике сорвал с кресла тяжёлый, подбитый мехом плащ Томаса. Набросив его на плечи, Робин выскочил вон из покоев, сжимая занемевшими пальцами скользкую, тёплую от крови рукоять ножа. На верхней площадке винтовой лестницы прямо перед ним вырос слуга. Заметив алые разводы на руках оруженосца и господский плащ на его плечах, бедняга разинул рот в ужасе, но поднять тревогу не успел. Робин всем телом налетел на него и с размаху спихнул вниз. Тело с глухим стуком загремело по крутым каменным ступеням, а воздух сотрясли сдавленные проклятия. Юноша же, даже не обернувшись, перепрыгнул через него и ринулся дальше, взлетая по три ступени за раз, — прочь, к замковому двору. Там его встретили шквалистый ветер и ледяная стена ливня. Гром грохотал прямо над надвратной башней, вспышки молний выхватывали из темноты скользкую брусчатку, на которой в панике метались слуги и рвались с цепей псы. Робин мчался прочь, едва удерживаясь на ногах. Намокший плащ тяжелел с каждой секундой, тянул к земле, но юноша, не чуя под собой ног, миновал поднятую решётку ворот и выскочил на размокшую дорогу. Путь круто спускался к реке, за которой чернела спасительная лесная чаща. Единственной переправой оставался старый каменный мост — узкий, горбатый, сложенный из грубых, скользких от мха валунов. Робин взбежал на него, задыхаясь от бега и ледяного, режущего грудь воздуха. Он был уже на середине переправы, когда сквозь шум воды и раскаты грома пробился тяжёлый конский топот. Юноша оглянулся. Томас, окровавленный и прижимающий ладонь к ране, мчался следом. Позади, у ворот замка, под проливным дождём шипели и гасли факелы слуг — лорд опередил всех. Робин бросился к дальнему концу моста, но Томас настиг беглеца в несколько мгновений. У самого спуска боевой конь лорда, испугавшись вспышки молнии и рёва реки, встал на дыбы и дико заржал. Томас едва удержался в седле и соскользнул на мокрые камни, а напуганное животное метнулось назад в темноту. Лорд остался один — раненый, обезумевший от ярости, в промокшей насквозь льняной рубахе без дублета, которая липла к телу. Преградив Робину путь к лесу, он замер. Юноша прижался спиной к скользкой каменной кладке парапета. Отступать было некуда. Внизу, в тёмной глубине, со страшным рёвом пенилась и бурлила горная река. — Ловите его! — раздался вдали крик. Стражники с обнажёнными клинками уже подступали к мосту. Томас резко обернулся, преграждая им дорогу: — Стоять! Ни шагу дальше, проклятые псы! Люди в страхе замерли, переглядываясь под проливным дождём и не смея приблизиться. Оставив стражников за спиной, лорд сделал шаг к Робину — и тут же кинулся вперёд. Ладонь мёртвой хваткой замкнулась на горле, перекрывая воздух. В свободной руке блеснула сталь. Томас намеревался убить его: загнать клинок по самую рукоять, чтобы поставить точку, не дать сбежать и раз и навсегда разорвать эту позорную связь. — Я лучше убью тебя, чем позволю обладать тобой кому-то другому! Но стоило Томасу занести клинок, как он натолкнулся на взгляд юноши. Из глаз, полных слез, сквозь смертный ужас полыхнула дикая, непокорная ненависть. То самое пламя, которое лорд так страстно и тщетно пытался сломать, подчинить себе. Пальцы на горле дрогнули. Болезненная, отравляющая нежность пленила Томаса. Выронив клинок, он вместо удара накрыл губы Робина своими. Поцелуй был горьким, соленым от ливня и слез. Слуги на краю моста застыли в оцепенении, не смея вмешаться в безумие своего господина. Лорд вложил в эти секунды всю свою отравленную любовь и муку. Он уже не удерживал Робина силой, а лишь бессильно прижимался к нему. В разуме юноши отозвалось что-то из прошлого — из тех мимолётных времён, когда в словах Томаса ещё не было яда. Но тошнота и удушающий страх моментально заглушили этот порыв слабости. Правая рука Робина скользнула под полы плаща, где у пояса прятался тот самый окровавленный нож, и пальцы судорожно сжали рукоять. Не колеблясь ни секунды, юноша снизу вверх вогнал короткое лезвие Томасу под рёбра — прямо в уже кровоточащую рану. Загнав сталь так глубоко, насколько хватило сил, он резко провернул её, разрывая плоть. — Вы сами... не оставили мне выбора! — выдохнул Робин с отчаянием и болью. Томас захлебнулся воздухом. Его тело судорожно вытянулось и застыло. В распахнутых глазах лорда вспыхнуло детское, немое изумление — он смотрел на Робина и не мог поверить. — Робин, я же... тебя... Юноша с силой выдернул нож. Кровь хлынула рывком, смешиваясь с дождевыми струями. Руки Томаса соскользнули с его плеч, он качнулся и тяжело рухнул на колени. Робин посмотрел на свои ладони: они были липкими и грязными от чужой крови, а пальцы крупно дрожали. Слуги барона уже отходили от шока и мчались по мосту. Их сапоги гремели по камням, а голоса сливались в один угрожающий гул. И тогда Робин понял, что не сможет уйти от судьбы. Он больше не расстанется со своим мучителем. Если его схватят за убийство лорда сейчас, то перед казнью с ним сделают кое-что в тысячу раз страшнее всего, что он уже пережил. Робин посмотрел на Томаса, который, судорожно зажимая рану, всё ещё смотрел на него снизу вверх. — Ты… мой… — беззвучно прошептал лорд, проваливаясь в небытие. Робин бросил быстрый взгляд на край моста. Внизу, в чёрной бездне, бесновалась ледяная река. В её сокрушительном рёве юноше чудилось единственное спасение — эта тьма казалась роднее и милосерднее любого человека. Кто-то орал во весь голос: — Схватить его! Схватить убийцу! Робин опустился на колени перед Томасом, схватил его за ворот окровавленной, липкой рубахи и со всей силой притянул к себе. — Если я ваш... — выдохнул он хрипло, прямо в поблекшие глаза лорда, — значит, и умереть мы должны вместе. Прижав к себе умирающего, Робин подтащил его тяжёлое, обмякшее тело к краю каменного парапета. Томас уже почти ничего не осознавал, но на его губах мелькнула странная, пугающе-блаженная улыбка. Робин мёртвой хваткой обхватил его и, не размыкая рук, перевалился через скользкие камни прямо в пропасть. Глухой, тяжёлый всплеск на мгновение перекрыл шум ливня и крики погони. А затем всё затихло. Лишь река продолжала с неистовой силой биться о валуны. Слуги застыли у парапета, в ужасе всматриваясь в кипящую чёрную пучину. Кто-то крестился и шептал молитву, кто-то глухо ругался, понимая, какая кара ждёт их за гибель наследника, но их голоса моментально тонули в завывании ветра. Из близлежащего леса донёсся резкий, пронзительный крик сокола. Птица взмыла над темнеющими кронами, сделала широкий круг над мостом и растворилась за горизонтом — там, где серое, тяжёлое небо свинцовой пеленой сливалось с землёй. В этой бесконечной тишине больше не было лорда и оруженосца. Не было ни мучителя, ни его жертвы. Осталась лишь ледяная вода, которая навеки смывала всё: кровь, отравленную страсть, слепую ненависть и обещания, которым так и не суждено было сбыться.