Рыцарь без чести

Поместье Стоунгрейв, графство Девоншир. Ноябрь 1454 года. Робин Эш ненавидел свою жизнь. Он возненавидел её с той самой минуты, как только стал понимать, что означает слово "навсегда". Навсегда — это когда ты просыпаешься в одной и той же каморке, где солома пахнет мышами, а стены сочатся сыростью. Навсегда — это когда отец протягивает тебе молот, и ты знаешь, что твои руки будут пахнуть углём до самой смерти. Навсегда — это когда ты смотришь на замок на холме и понимаешь: там живут люди, которым никогда не будет дела до голодного сброда вроде него. Иногда Робин ловил себя на мысли о том, что кровь его матери была иной — рыцарской. Но это не давало ему ничего, кроме горькой насмешки над тем, кем он мог бы стать. Он стоял посреди кузницы, сжимая в руке раскалённую подкову, и чувствовал, как крик застревает в горле. Крик, который никто не услышит. — Робин! — рявкнул отец из-за наковальни. — Ты оглох? Опусти её в воду, пока она не остыла! Робин очнулся. Подкова шипела и дымилась в его руке, обжигая кожу даже через толстую рукавицу. Он швырнул её в чан с водой — пар взметнулся к потолку, смешиваясь с копотью. — Робин! — отец был недоволен. — Смотри, что делаешь! Лорду Томасу нужно завтра подковать коня, а ты…! Робин ничего не ответил. Он вытер пот со лба грязным рукавом и посмотрел на свои руки — вечно чёрные, в мозолях и мелких ожогах. Руки кузнеца. Руки нищего. Я хочу держать меч, — кричал он внутри. — Я хочу, чтобы мои ноги сжимали седло, а не стояли в грязи по щиколотку. Но он молчал. Он всегда молчал. Молчал, когда соседские мальчишки смеялись над его одеждой. Молчал, когда мать умерла от лихорадки, потому что лекарь не пришёл к беднякам. Молчал, когда знатные лорды проезжали мимо на своих конях и не замечали его. Он ненавидел всё, что его окружало. Но он верил: тот, кто умеет ждать, рано или поздно дождется. Поэтому Робин терпеливо ждал своего часа. Он умел наблюдать. Завтра начнется осенняя ярмарка. Там будет турнир. Там будет он — статный рыцарь, с мечом, который стоит столько же, сколько весь годовой урожай его семьи. Сэр Томас де Грей. Робин видел его издалека. Видел, как он скачет на вороном коне, как его доспехи сияют даже в сером небе Девоншира, как толпа крестьян расступается перед ним. Робин сжимал кулаки от одной мысли о знатном наследнике. Почему он, а не я? Почему он родился в золотой колыбели, а я – в грязи? Почему его руки знают только тяжесть меча, а на моих только грязь? Горечь заливала горло, смешиваясь с дымом и потом. — Я пойду на ярмарку, — сказал он отцу. — Зачем? — старый кузнец не поднял головы. — Там нечего делать таким, как мы. — Посмотрю на рыцарей, — Робин старался, чтобы голос звучал ровно. — Может, кто-то нанять захочет. Отец хмыкнул, не поверив ни единому слову. Он знал, что сын врёт. Но ему было всё равно. Пусть мальчишка разок обожжётся, прежде чем забудет о своей мечте. Ночь опустилась на Стоунгрейв, как чёрное одеяло, пропитанное дождём. Ветер завывал в щелях старых стен, и по мёрзлой грязи барабанили капли. Замок на холме темнел на фоне неба — его силуэт напоминал каменное чудовище, которое тонет в трясине, медленно оседая в болотистую топь, вечно хлюпающую под ногами даже в самые засушливые дни. Робин лежал на соломе и смотрел в потолок, где сквозь щели пробивался слабый свет луны. В углу возились мыши. Он закрыл глаза и представил себя в доспехах. Представил, как его шпоры звенят о камень, как он въезжает в деревню на белом коне, а все смотрят на него с восхищением. Дамы бросают цветы под ноги. Мужчины кланяются. Он — сильный, свободный, желанный. Юноша медленно открыл глаза. Вместо доспехов — грязная рубаха. Вместо коня — валяется ржавая подкова. Вместо поклонов — только холод и тьма. — Я вырвусь, — шепнул он себе в пустоту. — Я вырвусь или умру. Он повернулся набок и провалился в тяжелый сон без сновидений. Ярмарка гудела голосами, ржанием лошадей и скрипом телег. Осеннее небо было серым и низким, накрапывал мелкий дождь, но никто не обращал на это внимания. Торговцы раскладывали товары на мокрых прилавках, крестьяне торговались, дети бегали между ног. Робин пробирался через толпу, стараясь не замечать отвратительных запахов — навоза, мокрой шерсти, жареного мяса, гнилой капусты. Он шёл к главной площади, где было устроено ристалище, на котором должен выступить сэр Томас де Грей. Когда Робин добрался до деревянного ограждения, поединок уже начался. Сэр Томас сидел на том самом вороном коне, его доспехи сияли серебром. Шлем с плюмажем из чёрных перьев, копьё в руке — он был воплощением всего, о чём Робин мечтал. Идеальный рыцарь. Красивый. Сильный. Недосягаемый. Противник Томаса, молодой дворянин из соседнего поместья, пытался удержать копьё ровно, но его рука дрожала. Томас усмехнулся — Робин увидел это даже под шлемом, по движению губ — и послал коня вперёд. Разгон. Удар. Треск копья. Противник вылетел из седла и кубарем покатился по грязи. Толпа взревела. Робин стоял неподвижно, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Он смотрел, как Томас поднимает копье в знак победы, как его конь гарцует перед толпой, как он снимает шлем и гордо вскидывает подбородок. Тёмно-каштановые волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу. Зеленые глаза блестели от азарта. Он превосходен, — подумал юноша с тоской. — И у него есть всё. А у Робина не было ничего. Но он продолжал стоять и смотреть. Он смотрел, как Томас принимает поздравления от других рыцарей, как смеётся с ними, как его рука легко касается плеча одного из оруженосцев. Он был таким безупречным, таким… далёким… — Почему ты, а не я? — снова прошептал Робин одними губами. Томас де Грей протянул замужней пышногрудой даме белую розу, сорванную с придорожного куста. Та залилась краской и громко хохотнула в ответ, принимая подношение. Толпа пришла в восторг. Отец молодого виртуоза, старый барон Хамфри де Грей, довольно кивнул, поглаживая седую бороду. Однако сам Томас уже устал от турнира. Победы были слишком лёгкими, поздравления, как и в предыдущие разы вызывали лишь минутное удовольствие, затем – скуку. Он чувствовал себя как сокол в клетке: все смотрят, восхищаются, но внутри лишь одно чувство – поскорей закончить с этим и скрыться. Томас слез с коня, отдал поводья конюху и прошел через ярмарку вглубь, подальше от шума. Ему хотелось просто бродить, смотреть на лица, на настоящих людей, которые не знают, как ему одиноко в стенах безжизненного каменного замка. Он шёл мимо торговцев мясом, мимо гончаров, мимо старух с корзинами яблок. Грязь чавкала под его латными ботинками, но Томас не замечал этого. И вдруг остановился. В тени навеса, где стояла кузница, сидел юноша. Он держал на коленях раненого сокола — птица беспомощно взмахнула сломанным крылом, и юноша бережно, с поразительной нежностью, перевязывал его тряпицей. Томас присмотрелся. Среди всей этой грязи, шума и вони — такое осторожное движение. Такая красота. Юноша поднял голову, и Томас увидел его лицо. Бледное, острое, с живыми янтарными глазами, которые смотрели на него без страха и без подобострастия. Светлые, почти белые волосы выбивались из-под шапки. Аккуратный нос, тонкие губы, руки в ожогах — но пальцы двигались с удивительной мягкостью. Робин, заметив знатного господина, замер на мгновение. Сердце его забилось быстрее. Он узнал его. Он смотрит на меня, — промелькнуло в голове юноши. — Что ему нужно? Его пальцы дрогнули на повязке, но он заставил себя успокоиться. Робин был дерзок, но не глуп. Он понимал, что просто так подойти к лорду с мольбой о помощи нельзя. Внезапность и страх ошибиться сковали его, и он опустил взгляд на птицу, давая себе время подумать, как себя вести. — У него сломано крыло, — сказал юноша, не поднимая головы. Голос низкий, спокойный, но мужчина уловил в нем едва заметную дрожь. — Твоя птица? — Теперь моя, — буркнул юноша. — Он упал с неба. А я подобрал. Робин снова склонился над соколом, и Томас заметил, как солнечный луч, пробившись сквозь облака, осветил его затылок. Светлые волосы блеснули мягким золотом. Грязь на щеке юноши казалась неуместной — будто её нанесли нарочно, чтобы скрыть что-то чистое. Томас смотрел на этого мальчика и не мог отвести глаз. — Как тебя зовут? Юноша насторожился. — Роберт. — Робин Эш, — проговорил Томас, пробуя имя на вкус и добавляя фамилию, которую уже слышал от отцовского конюха. — Сын кузнеца. Юноша тут же вскинул голову. В его янтарных глазах мелькнуло удивление — он не ожидал, что наследник знает его имя. — Вы знаете меня, милорд?! — Я вижу тебя впервые, — честно ответил Томас. — Но я знаю тех, кто работает на моего отца. Робин кивнул, опуская взгляд. Его пальцы снова начали завязывать узел. — Ты хорошо с ним обращаешься, — тихо сказал Томас, показывая на птицу. — Ты умеешь быть нежным. Робин резко поднял голову. В его глазах блеснул вызов, смешанный с горечью. — Я умею только работать, лорд Томас. Всё остальное – удел знатных господ. Робин боялся ошибиться, сказать лишнего или, хуже того, показать, как сильно он хочет, чтобы этот человек заметил его. Гордость приказывала держаться с достоинством, а отчаяние шептало, что такой шанс выпадает раз в жизни. Юноша решил подождать. Он не хотел выглядеть как нищий, просящий подаяния. — Я бы хотел, чтобы ты научил меня обращаться с птицами, — вдруг проговорил Томас. Робин удивленно посмотрел на него, не веря своим ушам. — Простите? Мужчина стоял над ним, заслоняя серое небо. Свет падал сбоку, выхватывая из полумрака его лицо, тени залегли под скулами, подбородок был влажным от мелкого дождя. Он улыбнулся — не широко, не открыто, а так, как улыбаются, когда хотят спрятать что-то за мягкостью. Уголки его губ дрогнули, приподнялись, и в этой улыбке была странная, почти детская робость, которая никак не вязалась с его статью. — Я же вижу, ты умеешь обращаться с ними, — повторил он, кивая на сокола. — А я не умею. Может, ты научишь меня? Где-то вдалеке кричал торговец, телега проскрипела по грязи, лошадь фыркнула. Робин почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он совсем не понимал: это шутка? Или лорд действительно предлагает ему что-то? Прежде чем он успел ответить, за спиной Томаса раздался голос: — Милорд! Ваш батюшка ждёт вас на пиршество! Томас обернулся. Слуга, запыхавшийся, в мокром плаще, стоял с поклоном. Рыцарь нахмурился — его лицо на мгновение омрачилось, словно его оторвали от чего-то важного. Он развернулся и ушёл, оставляя юношу одного под навесом. Робин смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди разрастается пустота. Лорд даже не одарил его взглядом на прощание. Не оставил ни обещания, ни надежды. Юноша опустил глаза на сокола. Птица обессиленно прикрыла глаза. — Робин! — раздался грубый голос отца из толпы. — Ты где пропадаешь, бездельник? Избавься от этой дохлой твари! Нечего на неё время тратить! Иди помогай в кузницу, работы много! Робин вздрогнул. Он прижал сокола к груди, чувствуя, как птица слабо бьётся в его руках. — Хорошо, отец, — юноша не двинулся с места. Ветер подул сильнее, и холодный дождь заморосил с новой силой, впиваясь в лицо Робина, как тысячи ледяных игл. Он сжал челюсти, чувствуя, как внутри закипает глухая, сухая злоба — на себя, на отца, на этого лорда, который пришёл, заглянул в душу и ушёл, даже не оглянувшись. Грязь на его щеках смешалась с дождём. Он чувствовал, как надежда, родившаяся на мгновение при встрече с зелёными глазами, сжимается в груди в тугой, холодный узел. Робин глубоко вдохнул сырой воздух, сглотнул горечь и, крепче прижав птицу к себе, направился к кузнице. Той ночью Томас не спал. Он лежал в своей постели, глядя в каменный потолок. Отец ворчал на обеде о делах, о войне, о налогах, о том, что Англия скоро расколется на части, о том, что нужно укреплять замок, собирать войско, думать о наследниках. Томас кивал, но не слышал ни слова. Он думал о мальчике с соколом.