Рыцарь без чести

Декабрь 1454 года. Робин не знал, что его мечта начала сбываться. В большом зале замка пахло мокрой шерстью, старым элем и торфяным дымом. Робин стоял у самого порога, до боли сжимая в кулаке суконную шапку. Каменные плиты дышали сыростью, холод пробирался даже сквозь толстую подошву сапог. Высоко над головой, в тяжелых кованых обручах, чадили сальные свечи, бросая неровные, прыгающие тени на гобелены. Рядом, согнувшись в поклоне, застыл отец. Робин впервые видел его таким покорным. Словно он превратился в тень себя прежнего. И это зрелище было почти отвратительным. Робин хотел отвести взгляд, но не мог. Он смотрел на отца и видел свое будущее, если сейчас ничего не изменится. Барон Хамфри де Грей сидел в резном кресле у очага. Несмотря на седину, старик казался вытесанным из того же серого камня, что и стены его замка. Он лениво помешивал угли длинной кочергой, не глядя на стоящих перед ним людей. Зато Томас не отводил глаз. Он стоял по правую руку от отца — прямой, собранный, в тяжелом плаще цвета бычьей крови. Его взгляд то и дело ловил взгляд Робина. Он смотрел на юношу так, будто наконец получил то, о чём долго мечтал. Робин чувствовал, как под этим взглядом кожа начинает гореть. Барон наконец отложил кочергу и соизволил поднять голову. Оценивающий, холодный взгляд скользнул по фигуре юноши: по узким плечам, застиранной холщовой рубахе, поспешно убранным рукам. — Так это он? — лениво спросил старик. Голос его был низким, хриплым, как у человека, который привык, чтобы его слушались. — Да, отец, — Томас шагнул вперёд. — Я упоминал его. Нам нужны люди на конюшне. Барон хмыкнул. Его взгляд снова скользнул по Робину, на этот раз более внимательно. — Тощий. На что он тебе сдался? У нас есть конюхи. — Он будет работать, отец, — возразил Томас, и голос его стал жестче. — Я беру его под свое крыло. Наступила тишина. Старик долго всматривался в лицо сына, словно пытался разгадать скрытый мотив, но Томас держался безупречно. Робин забыл, как дышать. — Делай что хочешь, — барон пренебрежительно махнул ладонью в шерстяной перчатке. — Отошлите его к старшему конюху. Отец Робина судорожно выдохнул, схватил сына за рукав куртки и, мелко кланяясь, потащил к выходу, пока лорд не передумал. Уже в дверях, поддавшись глупому порыву, Робин обернулся. Томас не двинулся с места. Он смотрел им вслед, и на его губах застыла едва заметная, торжествующая улыбка. Юношу поселили в небольшой каменной пристройке рядом с конюшней. Стены здесь почернели от копоти и плесени, а в углах бахромой висела паутина, но для Робина, делившего до этого тюфяк с отцом, это место показалось личным королевством. У него наконец-то появился собственный угол. Он закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. В полумраке конуры Робин почувствовал, как в груди разливается едкое, горячее тепло. Надежда. Нет, скорее предвкушение сытой жизни. То, ради чего можно перетерпеть любую грязь. Юноша подошёл к узкому окну, пробитому в толще камня, и посмотрел на двор. Под ним кипела замковая жизнь: суетились слуги в серых ливреях, конюхи вели под уздцы жеребцов, бивших копытами мерзлую землю. Робин улыбнулся. Впервые за много лет он улыбнулся искренне, без горечи. Первая неделя едва не вытрясла из него душу. Старый конюх, Гилберт, смотрел на него с явной неприязнью — он был из тех, кто ненавидит новичков за то, что они молоды и полны сил. Он гонял Робина от рассвета до темна, словно проверяя на излом. Его хриплый, лающий голос, казалось, намертво въелся в уши: — Живее, щенок! Шевелись, это тебе не отцовская кузня! Робин молча делал всё, что ему говорили. Пальцы, привычные к тяжелому молоту, теперь трескались от ледяной воды и щелока, ногти срывались в кровь, когда он драил упряжь, а спина к вечеру наливалась свинцом от мешков с овсом. Но он не выказал ни капли слабости. Дней через десять Гилберт отвязался — не из жалости, а потому что понял: этот малый скорее сдохнет прямо в стойле, чем сломается. Томас приходил почти каждый день. Сперва он проверял своего жеребца. Долго поглаживал вороную холку, что-то негромко приговаривая, но его цепкий, лихорадочный взгляд то и дело соскальзывал на Робина. Потом останавливался у дверей, лениво прислонясь к дубовому косяку, и, скрестив на груди руки, молча наблюдал за происходящим. Следил долго, цепко, изучая каждое движение юноши. Робин кожей чувствовал этот взгляд. Тяжелый, почти осязаемый, словно кто-то невидимый водил пальцем по его спине, выискивая уязвимое место. — Ты хорошо работаешь. Робин обернулся. — Вы пришли посмотреть на мою работу, милорд? — юноша вытер пот со лба грязным рукавом. Томас лишь отвернулся. Какого дьявола ему нужно? — раздраженно подумал Робин, с силой проводя скребницей по крупу старой кобылы. От знатных лордов не ждали добра. Их внезапный интерес чаще всего заканчивался поркой или петлей за выдуманную провинность. В один из вечеров, когда солнце уже село, а снег начал падать крупными хлопьями, Томас вошёл в конюшню. Он стряхнул снег с плеч, и молча сел на скамью в углу, поставив рядом дымящуюся глиняную кружку с элем. Робин как раз заканчивал возиться с недоуздками. Завидев молодого господина, он замер. — Сядь, — Томас коротко кивнул на свободное место рядом с собой. Робин повиновался. Расстояние между ними было всего в пару футов. В темноте стойл лошади жевали овёс и фыркали, их дыхание поднималось белым паром в холодном воздухе. — Выпей, — Томас протянул ему кружку. — Согреешься. Робин на мгновение растерялся от такой щедрости, но вовремя вспомнил о поклоне. Благодарно склонив голову, он принял кружку. Пряный, плотный эль обжёг горло приятной горчинкой. Почти сразу благословенное тепло разлилось по замерзшему телу, возвращая онемевшим пальцам чувствительность. — Почему вы мне помогаете, милорд? — тихо спросил Робин, не поднимая глаз. Он слышал сплетни, которые гуляли среди слуг. Томас не отличался милосердием. Он был равнодушен к простому люду — не наказывал, но и не замечал. Однако Робин столкнулся с совершенно иным отношением, и это настораживало. — Сам бы я назвал это... капризом, Робин. Его непреодолимо тянуло к этому угловатому, нескладному мальчишке — странному созданию с повадками испуганного ягненка, но с глазами голодного волка. — Ты не похож на здешнюю челядь, — Томас повернув к нему голову. — Чего ты хочешь от жизни, Робин? Юноша сжал пальцы на ручке кружки. Сердце забилось чаще. Вот он, его шанс. Если лорд хочет поиграть в благодетеля — что ж, Робин сыграет свою роль безупречно. — Я хочу, чтобы мои руки держали меч, а ноги крепко сжимали седло, — выговорил он, и в его голосе прорезалась подлинная злость. — Чтобы дамы смотрели на меня с восхищением, а не с жалостью. Я хочу стать рыцарем, милорд. Он рискнул поднять глаза, ожидая издевательского хохота или удара за такую дерзость. Но Томас смотрел на него без насмешки. — Ты станешь рыцарем, если захочешь. Но... одного желания мало. Чтобы заслужить золотые шпоры, мало махать железкой. Нужно уметь читать латынь и французский, знать законы чести. — Вы... — у Робина перехватило дыхание, губы сами собой сжались в узкую линию. — Вы могли бы научить меня этому, милорд? — Мог бы, — Томас резко отвел взгляд, словно испугавшись собственной уступчивости, и сделал большой глоток из кружки. — Если будешь слушать меня во всем. Робин был счастлив услышать эти слова. Столь сладкая речь — мечта всей его поганой жизни. Ему было плевать, какие причуды и прихоти бродят в голове у баронского сынка — пусть требует какого угодно послушания, пусть учит, дает оружие и знания. Робин возьмёт всё до последней крохи. Томас коротко усмехнулся, заметив, как вспыхнуло лицо парня. Внезапно тяжелая, окованная шрамами ладонь опустилась на плечо Робина. Этот жест мог показаться покровительственным, почти братским, но пальцы молодого рыцаря удерживали юношу дольше, чем позволяли приличия. По затылку пробежал неприятный холодок. — Вы очень добры, лорд Томас, — тихо произнес Робин. — Вы самый благородный из всех господ, что я видел. Томас улыбнулся, но в его глазах мелькнуло что-то — не то разочарование, не то едкое любопытство. Он медленно, словно нехотя, убрал руку, но взгляда так и не отвел. — А ты умеешь льстить, — хрипло произнес наследник. — Это тоже искусство. Робин опустил глаза, скрывая улыбку. Лучше прикинуться верной шавкой, заглядывающей в рот хозяину, чем оставаться безликой грязью под ногами. Допив остатки терпкого эля, он привалился спиной к стене, чувствуя, как хмель приятно дурманит голову, а страх перед будущим уступает место пьяной уверенности. Этой ночью Томасу не спалось. Ложе, устланное дорогими мехами, казалось непривычно жестким. Мужчина вглядывался в темноту потолка, пока в ушах набатом звучал тихий, вкрадчивый голос: «Вы самый благородный из всех господ...» Робин был не просто симпатичным… Он был другим. Томас заворочался в лихорадке, сгорая от странного вожделения, какого никогда не испытывал к холеным девицам на пирах. Образ мальчишки — его тощей шеи, обветренных губ и дерзкого взгляда — стоял перед глазами, точно выжженное клеймо. Дыхание мужчины сбилось, в паху разлилась тяжелая, постыдная кровь. Прокляв свои мысли, он с силой сжал зубы, швырнул меховое одеяло на пол и подошел к узкому окну. За стенами выла метель. Спустя несколько дней безумие не отпустило. В один из вечеров, когда в большом зале гремел пир, а барон со своими вассалами разделывал жирную дичь и глушил привозное вино, Томас сбежал к себе в кабинет. Перед ним лежала старинная хроника, переписанная монастырскими писцами, но латинские буквы казались черными червями, безвольно ползающими по пожелтевшему пергаменту. Стоило закрыть глаза, как наваждение возвращалось: перед взором возникал образ Робина — его руки, его лицо, его голос. Томас с глухим стуком захлопнул книгу. Судорожно вздохнув, он накинул на плечи плащ и, ведомый слепым инстинктом, вышел в морозную ночь, направляясь через темный замерзший двор прямиком к конюшням. Робин стоял у дальнего стойла, погруженный в свои мысли, и рассеянно гладил жеребца. В тусклом свете масляного рожка его ладонь скользила по теплой гриве, двигаясь привычно, мягко и осторожно. — Сколько тебе лет? — вдруг спросил Томас из темноты. Робин вздрогнул и резко обернулся. В глазах мелькнула настороженность. — Семнадцать, милорд. — А знаешь… в семнадцать я уже носил кольчугу, — Томас шагнул на свет фонаря. Робин с удивлением заметил, что молодой хозяин смертельно бледен, а его дыхание прерывисто, будто после долгого бега. — Убил первого человека в пятнадцать. Отец говорил, что я слишком молод, но я не хотел ждать, — он подошел почти вплотную. Робин невольно прижался спиной к деревянной перегородке стойла. — О чем ты думал, когда тебя привели в мой замок? — Томас растянул губы в чуть заметной, снисходительной улыбке, пожирая взглядом растерянного юношу. — Ты ведь понимаешь, что в моей власти сделать тебя рыцарем? Я могу поднять тебя из грязи. Могу дать тебе то, о чём ты даже не смел мечтать. Робин заставил себя поднять голову. В его янтарных глазах вспыхнула искра. — Я понимаю, милорд. — Но… личико у тебя больно гладкое, — уже тише сказал Томас, подаваясь вперед. — Ты слишком красив для простого вояки. Робин напрягся. Он не поверил ни единому слову. Для него, сына кузнеца, подобные речи от знатного господина звучали не как искренний комплимент, а как скрытая насмешка. — Я хочу твоей… дружбы, Робин, — его голос на мгновение дрогнул, выдавая, с каким трудом гордому дворянину дается это неподобающее, почти унизительное для его статуса слово. Юноша опешил. Растерянно моргнув, он переспросил: — Хотите дружить… со мной, милорд? Мысли в его голове заметались в панике. Разве это возможно? — Я хочу, чтобы ты был рядом, — с каким-то мрачным упорством повторил Томас. Робин судорожно сглотнул. В груди снова заворошилось нехорошее предчувствие. Он вдруг вспомнил покорный, обреченный взгляд отца перед тем, как тот ушел из замка. Отец знал что-то, чего Робин в своем ослеплении не заметил. Юноша поспешно опустил глаза на ремни упряжи, не зная, что отвечать. В голове звенело от растерянности. Томас не стал ждать ответа. Он резко развернулся и вышел вон, мгновенно растворившись в морозной темноте двора. На следующий день они встретились на оружейном дворе после полудня. Томас приказал Робину принести тренировочные мечи в дальнюю галерею замка — туда, где их никто не видел. Наблюдая за неуклюжими взмахами парня, сын барона окончательно убедился: Робин абсолютно не создан для меча. Движения угловаты, хватка слаба. В первом же реальном бою его ждала верная смерть. Но Томас молчал, ведь тренировка была лишь предлогом. Когда занятие наконец подошло к концу, он сел на низкий каменный выступ, прислонился затылком к холодной стене и прикрыл глаза. Робин стоял чуть поодаль. Он всё ещё тяжело дышал, прижимая ладонь к боку, где наверняка уже наливался синяк. — Ты знаешь, что у меня были старшие братья? — спросил Томас, не открывая глаз. Робин напряженно выпрямился. Ему было чертовски неуютно выслушивать подобное. Слугам не полагалось знать изнанку господских жизней — за такие знания часто расплачивались головой. — Один умер от горячки, когда мне исполнилось десять, — его голос звучал отстраненно. — А через год и второй. Я остался один. Единственный наследник дома де Грей. Отец говорит, что я должен жениться, родить сына, чтобы род не прервался. Он открыл глаза и посмотрел на Робина. В его взгляде была пугающая пустота. — А я не хочу этой женитьбы, — отрезал Томас. — Я хочу того, чего иметь не должен. Робин застыл, чувствуя себя прибитым к стене. Зачем лорд Томас делится со мной своими секретами? — Я… думаю, вы просто еще не встретили даму сердца, милорд, — неуверенно, стараясь говорить как можно почтительнее, произнес юноша. — Простите мне мою дерзость. — Даму сердца… — эхом повторил он бесстрастно. — Тебе легко говорить, Робин. Томас подался вперёд, опираясь руками о каменный выступ, и медленно поднялся на ноги. Теперь они стояли лицом к лицу — слишком близко. Робин чувствовал его дыхание на своей коже, запах пота и металла, который въелся в одежду рыцаря. Томас опустил взгляд, посмотрел на руки Робина, которые тот сжал в кулаки, и, не говоря ни слова, взял его за запястье. Юноша замер, чувствуя, как от этого прикосновения по спине пробегает холод. Он физически не мог сдвинуться с места — от сковавшего его страха перед чужой властью, от подступившего к горлу отвращения и от понимания своей полной беспомощности. — Расскажите мне о вашей матери, милорд, — вдруг торопливо заговорил Робин, цепляясь за первую попавшуюся тему. — Вы как-то упоминали, что она была мудрой женщиной… Томас моргнул, словно очнувшись от наваждения. На его лице проступила непривычно мягкая улыбка, а пальцы на тонком запястье Робина чуть расслабились. — Да... Она всегда говорила мне, что нужно искать красоту в людях, даже если они кажутся грязными. Помню, как она защищала крестьян перед отцом… Она умерла, когда мне было тринадцать. Роды были трудными. Ребёнок не выжил. Робин смотрел на него, чувствуя, как в груди поднимается странная смесь жалости и понимания. — Вы одиноки, милорд… — негромко сорвалось с губ юноши. — Да. Я очень одинок, — пальцы рыцаря дрогнули, на мгновение сжались сильнее, будто пытаясь удержать его, но Робин уже отступил на шаг. В этой тишине между ними пролегло что-то тёплое, почти дружеское. Робин позволил себе на мгновение забыть о том, что Томас был наследником. Ему показалось, что он нащупал человеческую нить, за которую можно держаться без страха. Но это мгновение быстро прошло. В один из последующих вечеров, когда Томас пришел в конюшню снова, все изменилось. Он был пьян. Робин сразу заметил это по едва уловимой тяжести в его походке, по лихорадочному, влажному блеску в глазах и по резкому, густому запаху дорогого заграничного вина. Рыцарь грузно опустился на перевернутый ящик в углу, прислонившись спиной к бревенчатой стене, и уставился на Робина, который прилежно драил старое строевое седло. Напряжение повисло в воздухе. Пытаясь разрядить обстановку и вернуть хозяина в благодушное настроение, Робин заговорил первым, не поднимая головы: — Вы хотели научиться обращаться с птицами… Томас поднял тяжелую бровь. — Сокол. На ярмарке. Вы сказали, что хотите научиться обращаться с ними. Я подумал… — решил напомнить ему юноша. Лорд смотрел на него абсолютно пустым взглядом. Секунду. Две. Его породистое лицо оставалось непроницаемым, и Робина вдруг обдало жаром — он не помнил. Вообще ничего не помнил из того их разговора. Для него это была пустая болтовня. — Забудь, — Томас небрежно отмахнулся, едва не потеряв равновесие. — Глупости. Робин поник. Слова застряли в горле, как заноза. Едкая обида и злость на свое ничтожное положение обожгли грудь. Конечно. Кто я такой, чтобы ты помнил свои обещания, благородный лорд? Томас смотрел на склоненную голову парня, и внутри у него закипало глухое, яростное раздражение. Он помнил. Помнил каждое чертово слово, сказанное на ярмарке, помнил цвет неба в тот день, помнил, как дрожали губы этого мальчишки. И что с того? Алкоголь выжигал остатки гордости, требуя подчинения. Я пришел сюда ради тебя. Ради твоего лица. Какая мне, к черту, разница до твоего сокола? Томас хотел сказать это вслух, растрясти парня за узкие плечи, но сдержался. Ему было невыносимо тошно. — Почему ты не смотришь на меня? — его голос прозвучал неоправданно резко, в нем прорезалась злая, болезненная обида. Робин мгновенно замер, расценив это как прямой приказ. Он искренне не понимал, в чем провинился. За что лорд злится на него? — Я смотрю на вас, милорд. Простите мою оплошность, — юноша виновато заглянул в помутившиеся зеленые глаза лорда, нацепив привычную маску покорности. — Нет! — отрезал Томас, рывком поднимаясь на ноги. От резкого движения ящик под ним покачнулся, походка лорда была неверной, тяжелой, но он все еще оставался сильным, обученным убивать воином. Он двинулся на парня, как на врага в строю.